К.У.К.Л.А

Пальцы складывают буквы.

Ты — просто кукла, ты — только кукла!

Твой месседж этим утром самый первый, самый ранний.

Берегись своих желаний.             

      Маленькая девочка с голубыми волосами вставала на стульчик перед воспитателями и пела ангельски чисто. Ей хлопали, восхищались, завидовали. Такой талантливый, артистичный ребёнок — ей бы служить театру. А Мальвина хотела только одного — чтобы мама вернулась, чтобы нежные руки прижали её к сердцу и никогда-никогда не отпускали. Услышать бы хоть разок родной голос, приготовить вместе пирог и, пачкаясь в муке, звонко смеяться.       Но время шло. Год за годом, и с каждым становилось понятнее: никто не придёт. Темнота детского дома впитывалась в кожу ядом. Единственное, что дарило свет, — это короткие сценки на праздниках перед богатыми людьми и грустный мальчик рядом.       Мальвина помнила до сих пор тот день, когда Карабас пришёл за ними. Тогда он был ещё не совсем старым, и борода не такая длинная. Говорил потрясающие вещи: любовь, слава, концерты! Он заберёт их всех, всех четверых сразу, и сделает настоящими артистами. Нужно будет много работать, ведь лишь дисциплиной и упорным трудом можно добиться успеха. Звучало, как мечта. Слишком хорошая, слишком сладкая. Бедная девочка с голубыми волосами. Она тогда ещё не знала, что желания имеют свойство сбываться, и смотрела на Карабаса глазами, полными слепого обожания. А Пьеро, нахмурившись, молчал и слегка касался её дрожащей рукой.       Теперь Мальвину любили. Толпы поклонников, обожателей, в один голос поющих для неё серенады Пьеро. Свет софитов, бьющий в глаза. Единственная девушка в труппе, снизошедшая с небес прекрасная муза — женственная, милая, покладистая. С очарованием птички, запертой в клетку. Образ, который выбрали за неё. Он въелся настолько глубоко в сердце, что Мальвина не помнила себя другой. Ей запрещали быть другой: ударами трости, пощёчинами. Властные мужчины не выносят сильных девушек. В особенности Карабас.              Грим скрывал под собой синяки, но по лицу «отец родной» старался не бить. Как-то неправильно — портить товар на самом видном месте. Своим… друзьям он тоже не позволял её сильно уродовать. Никаких меток, никаких следов ногтей на идеальной коже. Она — не шлюха, она — актриса, муза. Может быть, до богини не дотягивала, но до ангела — вполне. А святое пятнать нельзя. Эти его слова записались на подкорке мозга девочки с голубыми волосами. Она повторяла их себе, пока грубые руки касались кожи, трогали тело, щупали и скользили внутрь и наружу. Отвратительно. Грязно. Больно.       Пьеро ничего не мог сделать. Тряпка. Мальвина злилась на него и на выступлениях едва могла смотреть в сторону предателя. А как иначе назвать человека, который молча принимает издевательства над любимой? Арлекин на его месте уже давно мог бы врезать Карабасу!       Под прохладным душем Мальвина заметила новые гематомы на теле её грустного мальчика и поняла, что не всё так просто. Попытался спасти. Не получилось. Она осторожно, как пушинка, прижалась к нему сзади, обвила руками торс и положила голову ему на плечо. Им бы сбежать вместе. Но куда? Кто их таких к себе возьмёт? Бездарных, отвратительных, никому в этом мире не нужных?       Когда в команде появился Буратино, жить стало легче, дышалось свободнее. Деньги лились рекой, а значит, Карабасу не было дела до людей, желавших Мальвину использовать. Буратино стал в их театре солнцем, их маленьким чудом, светлым прекрасным мальчиком. Его наивность пугала девочку с голубыми волосами, она чувствовала в себе желание защитить, уберечь. Что-то нежное, материнское пробуждалось в ней при виде их нового актёра.       Малыш не понимает, в какой мир он попал. Мальвина же чётко осознаёт, что у неё никогда не будет детей. Этот ад не для чистых сердец. Приводить кого-то в их мир — преступление. Особенно если ты не в состоянии спрятать никого под своё сломанное крыло.       Рука Карабаса в волосах надавила сильнее. Послышался сдавленный кашель, всхлип, от которых его член лишь в удовольствии дёрнулся в глотке. Мерзко.       — Она так хорошо вас принимает, — отозвался с кресла Дуремар. Непрошенный, грязный комментарий. Подлизывается даже сейчас.       — Да, — он ускорил жёсткие толчки в её рот, его бёдра дёргались в погоне за удовольствием, — она этому быстро научилась. Способная.       Мальвина ненавидела себя за отклик в душе на положительную оценку. Карабас часто бил их, унижал, хвалил очень редко, и любые, даже самые маленькие или самые отвратительные комплименты вызывали… спокойствие. Не тепло. Их просто не будут избивать сегодня.       Тепло разливалось в груди от трепетных касаний её грустного мальчика, который водил по телу Мальвины пальцами и губами с такой осторожностью, словно она могла рассыпаться на осколки.       Только воспоминания о Пьеро позволяли ей расслабить горло и перестать задыхаться.       — Хорошо, хорошо, — повторял Карабас, даже не удосужившись вытереть капли семени с её губ и подбородка, — умойся и уходи, мы тут празднуем успех шоу.       Мальвина хотела оттереть гадость наждачной бумагой, но вместо этого ополоснула лицо и выбежала на улицу. Ветер освежал, но не дарил покоя. Даже заплакать не получалось, все чувства словно вырвали с корнем. Она медленно вошла в общий вагон, где пахло старым деревом, потасканными костюмами и тишиной после спектакля. Усталость нахлынула такая, что хотелось снять кожу и выстирать её, а тело бросить в мусорную яму — слишком оно было испачкано.       Она села на стул возле зеркала, уставившись на своё отражение. Сцена, где ещё час назад им аплодировали, казалась светлым сном, а вагон с его спёртым воздухом оказался тяжёлой реальностью.       Буратино забежал в вагончик в новой курточке. Его большие, ничего не подозревающие глаза смотрели на неё с искренним участием.       — Ой, а почему у тебя грим так сильно смазался? — спросил он, наклонившись. — Ты плакала?       Вопрос, невинный, но неосознанно острый, как лезвие, вонзился прямо в солнечное сплетение. Воздух перехватило. Мальвина застыла, её мозг лихорадочно искал простое, лживое объяснение — «устала», «пот на сцене» — но язык будто прилип к нёбу, преданный собственным телом. Всё внутри сжалось в комок стыда и ярости, который вот-вот рванёт наружу или задушит её досмерти.       Но между ней и Буратино встала тень. Пьеро. Он возник бесшумно, как его грустная печаль, и широким движением обнял Мальвину за плечи, притянув её голову к своей груди, к воздушной белой ткани его блузы. Его рука легла ей на затылок, ладонью закрывая от взгляда мальчика её лицо — лицо с размазанным гримом и ответом, который нельзя было произносить вслух.       — Она просто очень устала, Буратино, — тихо, но твёрдо сказал Пьеро. — Концерт был долгий. Все устали.       В его объятиях — молчаливое понимание. Мальвина зажмурилась, вдохнула запах грима и его вечной печали, и позволила телу обмякнуть, хоть на секунду переложив тяжесть на кого-то другого. Он лишил её необходимости отвечать. Лишил Буратино опасной правды. Горькая победа.       Она не видела, как Буратино, немного озадаченный, спросил: «Он вас на самом деле бьёт?.. По-настоящему?». Она лишь чувствовала, как под её щекой медленно бьётся сердце Пьеро, разбитым щитом бравого война.