Язык взглядов

Второй час концерта. Воздух горячий, голоса с хрипотцой, но зал полный поддержки и смеха. Парни уставшие, но кайфуют. Это их работа. Антон отскочил к краю сцены, будто от удара невидимой силы – часть шутки. Поймал дыхание. Взгляд сам нашел Арсения в центре этой сцены, этого безумия. Тот, казалось, никогда не устает. Держал зал на ладони, а разгоряченное лицо светилось азартом. Мастер своего дела. Между шутками и репликами – есть паузы. И в одной из таких пауз, когда Дима и Сергей что-то выясняют с залом, Антон и Арсений просто стоят. Рядом. Дышат тяжело и смотрят в одну точку в партере. Улыбаюся. Счастливые.. Да? Но вымотанные. Арсений потирает шею. Антон замечает это краем глаза. – Устал? – бросает он так, чтоб не слышно было в зал. – Да нормально, – Арсений бросает на него быстрый взгляд. Не уставший. Другой. – Ты держись там. – Сам держись, – усмехается Антон. Этого будто никто и не замечает, но и не хотелось, чтобы замечали. И пока Серёжа с Димой развлекают публику разговорами, есть некоторое время просто постоять и отдохнуть, не думая. Чувствуя. Но всё быстро закончилось, так как и началось. Новая игра, новые мысли, новые идеи. Пора шутки шутить. Спустя ещё пару десятков уставших минут концерт закончился оглушительным грохотом аплодисментов. Они вышли на поклон, мокрые, смеющиеся, обнимая друг друга за плечи – все как положено. «С вами были Сергей Матвиенко, Дмитрий Позов, Арсений Попов и Антон Шастун.» Парни уходят со сцены под оглушающие прощальные аплодисменты. Привычно? Как будто да, но ощущения всегда разные. Приятные. Адреналин начал оседать, оставляя в теле приятную, знакомую тяжесть и небольшую боль в голове. У Антона. Гримёрка встретила их привычным беспорядком и ярким светом. Первым зашёл Сергей, тяжело опускаясь на диван. – Фух, отработали, – выдохнул он, снимая свою темную толстовку. – Народ сегодня огонь, не хотел отпускать совсем. Дима шёл за ним, уже уткнувшись в телефон. – Зато без косяков, – сказал он, не глядя. – Идеально. Антон вошёл следом, чувствуя, как мокрая от пота футболка холодит спину. Он поймал своё отражение в зеркале с яркой лампой – уставшее, но оживлённое. Бросил взгляд на дверь. Через секунду в проёме появился Арсений. Их взгляды в зеркале встретились на долю секунды. Арсений хмыкнул, потирая шею, и отвернулся к своему столику. – Главное, что Питер отыграли без проколов, – продолжил Сергей, хватая бутылку с водой. Он говорил негромко, заполняя собой пространство комнаты. – В Москве всегда народ жёстче, им не угодишь. – В Москве просто холоднее, им греться надо, – не отрываясь от экрана, говорил Дима. – А тут своя публика. Тёплая. – Ага, и Стас не ебёт, – поддакивание Серёжи. Смех. Антон молча опустился на кресло, с наслаждением вытянув ноги, но чувствовал тупую головную боль, которая усиливается. Он слушал этот привычный, спокойный послеконцертный разговор. Сергей и Дима обменивались короткими, деловыми репликами – про график, про один момент в одной из игр, который «можно бы и пошустрее». Их диалог был как ровное, размеренное тиканье часов – успокаивающее, возвращающее к реальности. Антон почувствовал, как взгляд снова тянется влево. Арсений сидел на диване, откинув голову назад, глаза закрыты. Он тоже молчал. Будто он тоже слушал, но не Сергея с Димой, а что-то другое. Тишину между ними.. Или биение собственного сердца, которое наконец начало успокаиваться. – Антон, ты тот момент с микрофоном специально затянул? – вдруг спросил Дима, поднимая на него глаза. – Ага, – откликнулся Антон, не задумываясь. – Чтобы тебе сложнее было. Для острых ощущений. Дима лишь хмыкнул, возвращаясь к телефону. Сергей улыбнулся про себя, разбирая подарки, подаренные зрителями из зала. Арсений ничего не сказал. Но Антон видел в зеркале, как у того дрогнул уголок рта. Почти невидимая улыбка. И в этот момент в гримёрке стало очень тихо. Не от отсутствия звуков – Сергей шуршал пакетами, Дима стучал пальцами по телефону, набирая сообщение. А тихо стало между двумя душами у левой стены. Где два человека не говорили ни слова, но весь их усталый, разгорячённый вечер вёл к этой минуте покоя. К этому общему молчанию, которое было уютнее любых слов.