Язык взглядов

Питерское утро растворилось в серой дымке, не становясь светлее. Второй концерт в этом городе – второй вечер, когда всё уже знакомо, но всё равно чужое. В гримёрке запахло кофе и влажной шерстью – кто-то принёс мокрую куртку. Первыми пришли Сергей и Дима, привычно разговаривая о погоде. – Ну и денёк, прямо как вчера, только мокрее, – Сергей стряхнул капли с плеча. – Дима, спасибо, что кофе горячий взял. – Без кофе мы тут все просто уснём, – Дима ставит четыре стаканчика кофе на столик – И концерт будет во сне. Антон пришёл уже? Антон вошёл следом, кивнул молча и прошёл к своему месту. Лицо бледное, под глазами тени. – Живой? – спросил Сергей без упрёка. – Живой, – Антон отвернулся к своему зеркалу. – Просто голова. – Понятно. Два дня подряд – нагрузка. В дверь вошёл Арсений, неся в руках бумажный пакет с тёплыми булочками. Запах свежей выпечки разлился по комнате. – Привет всем. Вот захватил с утра. – Арсений, ты герой! – Сергей взял булку. – Настоящий питерец, уже сразу с завтраком!!! Как спалось-то? – Нормально, – Арсений поставил пакет на стол, встретившись взглядом с Антоном в зеркале. Тот быстро отвел глаза. Что с ним?, – подумал Арсений, – вчера тоже молчал, как воды в рот набрал. – Соседи шумели немного, но заснул всё равно быстро. – У нас тоже топали, – сказал Дима. – Но Серёжа чуть не пошёл выяснять отношения. – А чего молчать, слушать их? – Сергей развёл руками. – Мы тут работаем, а они там тусуются. Непорядок. Все засмеялись, кроме Антона. Арсений наблюдал за ним краем глаза. Антон нервно перебирал какие-то вещи на столе, но так и не воспользовался ни одной. Казалось, он вообще здесь отсутствует. Может он правда плохо себя чувствует? – подумал Арсений. Или я вчера что-то не то сказал?

***

Концерт прошёл ровно, даже легче, чем вчера. Зал был тёплым, отзывчивым. В импровизации про потерявшихся друзей Арсений, по сюжету, должен был схватить Антона за руку. Он сделал это – крепко, по-деловому, чувствуя под пальцами тонкую ткань кофты и тёплое напряжение мышц. Антон на секунду замер, и Арсений заметил, как у того перехватило дыхание. Опять…, – мелькнуло у него в голове, – он что, меня боится? Но времени на раздумья не было – нужно было играть дальше. После концерта в гримёрке царило спокойное удовлетворение. – Вот и второй концерт прошёл, – Сергей сел на диванчик. – Завтра уже дома будем. – Да, сыграли чисто, – Дима убирал аппаратуру. – Заминок почти не было. – Спасибо всем, – сказал Арсений, глядя на Антона. Тот молча складывал костюм. – Может, поужинаем вместе? Вчера же не получилось. – Я за! – Сергей оживился. – Только где-то тихо, а то завтра рано вставать. – Знаю одно местечко спокойное, – кивнул Арсений. – Антон, ты с нами? Антон поднял на него глаза. Взгляд был пустым, отстранённым. – Я... нет. Я лучше отдохну. Устал. – Понимаю, – Сергей положил руку ему на плечо. – Отдыхай. Завтра рано вставать и ехать...часа четыре? – Да, – Антон снова опустил глаза. Арсений наблюдал за ним, и внутри что-то закололо. Не обида, а что-то похожее на беспокойство. Он явно не в порядке. Но лезть не буду – если захочет, сам скажет. Через десять минут они втроём вышли из театра. Вечерний Питер встретил их холодным ветром и моросящим дождём. – Так, Арсений, веди в своё тихое место, – сказал Сергей, закутываясь в шарф. – А то я уже есть хочу как волк. – Здесь недалеко, минут десять пешком, – Арсений повёл их по узким улицами. В голове крутились мысли об Антоне. Может ему просто нужно побыть одному? Или я что-то сделал не так? Он вспомнил, как вчера они сидели в гримёрке – молча, но это молчание было каким-то... заряженным. Не неловким, а скорее, полным чего-то недосказанного. – О чём задумался? – спросил Дима, идя рядом. – Да так, – Арсений вздрогнул. – Думаю, как бы не заблудиться. Хотя я тут каждую улицу знаю. – Расслабься, ты же наш гид, – улыбнулся Сергей. – Знаешь, Арс, хорошо, что у тебя тут своя квартира. Мы-то в съёмных, вообще некомфортно. – Да, удобно, – согласился Арсений, но мысленно вернулся к Антону. Где он сейчас? Уже в своей съёмной квартире? Сидит один? – А Антон, кстати, сегодня какой-то грустный, – сказал Сергей, будто прочитав его мысли. – Он не заболел? – Говорит, голова, – ответил Дима. – Два концерта подряд – нагрузка. Он всегда так, если перерабатывает – уходит в себя. – Наверное, – согласился Арсений, но внутри сомневался. Было в этом что-то другое. Разговор за столом лился так легко, о простых вещах – о планах на Москву, о новых проектах, о смешных случаях из прошлых поездок. Арсений смеялся, шутил, но часть его внимания была где-то далеко. Он вспоминал, как сегодня на сцене коснулся руки Антона – и как тот вздрогнул. Что это было? Отвращение? Он не знал. И эта неизвестность грызла тихо, но настойчиво. После ужина они медленно пошли обратно. На улице стало ещё холоднее. – Завтра в девять на вокзале, – напомнил Дима. – Антона не забудем разбудить? – Я ему ещё раз напишу, – сказал Сергей. – Чтобы точно не проспал. – Да, напиши, – кивнул Арсений. Может и мне написать? Просто так, спросить, как он? Но он сдержался. Не время. Не место.

***

В то же время у Антона. Квартира, которую он снимал, встретила его ледяным холодом и абсолютной тишиной. Он включил свет – тусклая лампочка осветила убогую обстановку: потертый диван, заваленный бумагами стол, пустой холодильник. Тишина здесь была другой – не концертной, не гримёрочной, а мёртвой и давящей. Он прошёлся из комнаты в крохотную кухню, потом обратно. Беспокойство не уходило, оно сидело где-то под рёбрами, перехватывая дыхание. Руки всё ещё слегка дрожали. Он зашёл в ванную, умылся ледяной водой – не помогло. Посмотрел на своё отражение в потёртом зеркале: бледное лицо, тёмные круги под глазами, потерянный взгляд. И тут в голову пришла мысль. Не его, чужая, обрывистая: «Вот знаете, бывает чувство, когда иногда так хочется попробовать что-то такое странное, непонятное для окружения, например, как попробовать сделать себе царапинки...» Он попытался отогнать её. Но она вернулась. Снова и снова. Он вспомнил, как однажды случайно увидел у одного знакомого тонкие, белые шрамы на запястьях. Тогда он не понимал. Сейчас, сквозь внутренний шум, мелькнуло смутное, пугающее понимание. Не как желание уйти. А как потребность сделать внутреннюю боль видимой. Осязаемой. Чтобы она была не где-то внутри, а здесь, на коже, чтобы её можно было увидеть, потрогать, остановить. Его взгляд упал на полочку над раковиной. Там лежала открытая упаковка одноразовых лезвий для бритвы. Он взял одно. Руки дрожали, лезвие выскользнуло, упало в раковину. Он поднял его. Оно было холодным и очень лёгким. Он не думал. Он просто сел на край ванны, закатал левый рукав. Приложил лезвие к коже на внутренней стороне запястья. Холодно. Провёл. Сначала одну линию. Неглубоко. Сначала была только белая полоска, потом она наполнилась алыми точками, которые слились в тонкую, ровную полосу. Боль была острой, чистой, конкретной. И он почувствовал это сразу – внутренний шторм на секунду стих. Вся непонятная тревога, весь страх, вся тяжесть сосредоточились на этой одной, чёткой, физической боли. Он вздохнул глубже, чем мог за весь вечер. Потом провёл вторую линию. Выше. Чуть глубже. Боль усилилась, но вместе с ней пришло странное, пугающее спокойствие. Потом третью. Он смотрел, как кровь выступает и медленно стекает по коже. Слёзы текли по его лицу сами собой, тихо, беззвучно. Он не рыдал. Он просто сидел и смотрел, как внутренняя буря выходит наружу и становится чем-то видимым, контролируемым. Потом пришло осознание. И страх. Настоящий, леденящий страх. Он бросил лезвие. Вскочил, открыл кран и подставил руку под струю ледяной воды. Вода смешалась с кровью, стала розовой, потом прозрачной. Холод обжёг порезы новой, резкой болью. Он нажал на раны чистым полотенцем. Больно. Ещё больнее. Когда кровь наконец остановилась, он опустился на холодный кафельный пол и прислонился спиной к двери. Смотрел на своё запястье. На три красные, отчётливые полосы. Они пульсировали в такт сердцебиению. «Что я сделал?» Мысль была тихой, ясной и полной ужаса. Он сидел на полу в чужой ванной и смотрел на свою тайну. Завтра – ранний подъём, вокзал, поезд. Долгие часы пути в одном купе с ними. С ним. И нужно будет улыбаться, шутить, говорить о пустяках, скрывая под рукавами эту свежую, стыдную и страшную правду. Придётся улыбаться, шутить, пряча под рукавами эту стыдную, уродливую правду. Сорвался. Он не знал, как он это переживёт. Но больше всего его пугало то, что где-то в глубине, под всеми этими страхом и стыдом, таилось другое чувство – тёплое, липкое, опасное. Чувство, которое заставляло его думать об Арсении даже сейчас, когда на запястьях выступала кровь. Чувство, из-за которого всё это и началось. И от этого было ещё страшнее.