Язык взглядов

Слова Арсения, смешные и страшные одновременно, каким-то образом подействовали. Обида в Антоне угасла, сменившись тяжёлым, смиренным пониманием. Да, он болен. И нет, его дурацкий порыв не остался незамеченным. Это было и горько, и... странно спокойно. Он без возражений позволил Арсению накрыть себя одеялом, которое тот стянул с кровати, и устроился на подушках, превратившись в большой, печальный комок. Вернулись Дима и Серёжа, нагруженные контейнерами с едой. Увидев картину – бледного, укутанного Антона на кровати и серьёзного Арсения рядом, – они обменялись красноречивым взглядом. Сергей, на этот раз без шуток, просто протянул контейнер с куриным бульоном. – Лёгкое. Для больного организма идеально. – Спасибо, – тихо сказал Антон. Арсений взял контейнер, сел на край кровати и начал кормить его, как ребёнка, поднося ложку ко рту. Антон ел безвкусными, механическими глотками, совсем чуть-чуть, а потом отвернулся, больше не в силах. Сознание его начинало плыть, границы реальности размывались жаром. Когда Арсений поставил контейнер в сторону и снова сел рядом, Антон, уже почти в полудрёме, инстинктивно потянулся к нему. Его рука слабо ухватилась за край футболки Арсения. – Не уходи, – прошептал он, голос был хриплым и бесконечно далёким, будто доносился из глубины лихорадочного сна. – Останься со мной. Пожалуйста... не оставляй меня.. Он повторял это, бормотал, уже не отдавая отчёта словам. Это были не мольбы, а факты, вырывающиеся из самого нутра, из того самого страха одиночества, который всегда жил в нём и сейчас, в болезни, вышел наружу. Арсений глубоко, с болью вздохнул. Он видел стекленеющие глаза, чувствовал жар, исходящий от его тела. Спорить или объяснять что-то сейчас было бессмысленно. Он просто лёг рядом с ним на кровать, поверх одеяла, осторожно, чтобы не потревожить. Придвинулся достаточно близко, чтобы Антон чувствовал его присутствие, но не касался его пылающего тела. – Я здесь, – тихо сказал он. – Я никуда не уйду. Спи. Антон что-то пробормотал в ответ и почти сразу провалился в тяжёлый, беспокойный сон. Он не будет помнить ни своих слов, ни того, как просил. Но в глубине памяти останется смутное, тревожное чувство – что он сказал что-то очень важное и очень уязвимое, и это навсегда вырвалось наружу. Арсений лежал рядом, глядя в потолок, и слушал его неровное дыхание. В комнате было тихо. Казалось, мир сжался до размеров этой кровати, до этого хрупкого перемирия между болезнью и заботой. И тут зазвонил его телефон. Резко, настойчиво. Арсений вздрогнул. На экране горело имя: «СТАС». Он осторожно выбрался из-под неосознанно вцепившейся в его футболку руки Антона и вышел в коридор, прикрыв дверь. – Алло, – сказал он, и в его голосе уже не было тепла. – Арсений, ты вообще в своём уме?! – в трубке буквально взорвался голос креативного продюсера. Он не кричал, он орал во весь голос. – Что вы там наконцертили, а?! Весь интернет завален моментами с тобой и Шастуном! Вы что, на сцене пожениться решили?! Обнимашки, взгляды, этот.. этот бред! У вас химия, я понимаю, но это уже за гранью профессионального! Арсений молчал, прижав телефон к уху. Холодная, знакомая тяжесть начала сковывать его изнутри. – Слушай меня внимательно, – продолжил Стас, понизив тон, но от этого его слова стали только страшнее. – Немедленно прекратите это цирковое шоу для фанаток. Никаких лишних взаимодействий. Ни на сцене, ни вне её. Я найму людей, если надо, которые будут следить, чтобы вас на камеру вместе не ловили в нерабочее время. Если в пабликах хоть одна совместная фотография после концерта всплывёт – это будет твоя и его проблема. Самые большие проблемы в вашей карьере. Понятно?! Иначе, блять, нас просто депортируют из страны если так и будет продолжаться! Стас говорил ещё долго. Он говорил о репутации, о границах, о том, что «такое» публике не нужно, что это вредит проекту. Он угрожал, давил, припоминал контракты. Арсений стоял в холодном, пустом коридоре, прислонившись лбом к стене, и слушал. Он не пытался оправдываться. Просто кивнул в такт его словам, хотя тот не видел, и тихо сказал: «Понял». Когда звонок наконец оборвался, в ушах ещё долго стоял гул. Арсений опустил руку с телефоном. Больно. Теперь было по-настоящему, леденяще душу больно. Он всё понимал. Рациональная часть мозга соглашалась со Стасом. Но другая часть, та, что только что лежала рядом и слышала «не оставляй меня», была разорвана в клочья. Теперь даже на сцене ничего нельзя. Эта мысль пронзила его насквозь. Их последнее общее пространство, их магический круг, где всё было возможно. А сегодняшняя ночь.. сегодняшняя ночь, с её смехом, подушками, нежным поцелуем и этой беспомощной, болезненной близостью, была последней. Последним островком перед тем, как их растащат по разные стороны невидимой, но непреодолимой стены. Он зашёл обратно в номер. Антон спал, его лицо в полумраке было спокойным, разгорячённым. Арсений не лёг обратно на кровать. Он медленно опустился на пол рядом, спиной к матрасу. Потом осторожно взял руку Антона, ту самую, с бледными шрамами, которая лежала поверх одеяла. Его пальцы сомкнулись вокруг его горячих пальцев. Он не мог лечь рядом. Это уже было запрещено. Но он мог быть здесь. На этом холодном полу. Он прижался щекой к краю матраса рядом с их соединёнными руками, закрыл глаза и замер. Усталость, горечь и безнадёжность наконец накрыли его с головой. Последняя ночь. Он уснул так – сидя на полу, держа его руку в своей, в неудобной, болезненной позе, как будто пытаясь хотя бы в этой малости сохранить то, что у них отбирали.

***

Утро встретило их серым, безрадостным светом, проникающим сквозь плотные шторы. Антон проснулся разбитым, с тяжёлой головой и влажным от пота телом, но температура уже не была такой огненной – она спала до терпимой, но изматывающей. Первое, что он увидел, – это Арсения, спящего в неестественной, скрюченной позе на полу рядом с кроватью, всё ещё держащего его руку. Сердце Антона ёкнуло от странной смеси боли и тепла, но прежде чем он успел что-то понять, Арсений зашевелился и резко, будто обжёгшись, отпустил его руку. День начался с холодной, деловой ясности. Выяснилось, что заключительный концерт тура отменён – официально «по техническим причинам», но все понимали, по каким. У Антона просто не было сил выйти на сцену. Билеты на вечерний поезд до Москвы были куплены. Оставалось только дождаться вечера. Арсений вёл себя как робот. Он почти не разговаривал, его движения были резкими и точными. – Я схожу в твой номер, заберу вещи, – сказал он, не глядя на Антона. – Лежи. Антон хотел возразить, что справится сам, но сил не было даже на это. Он просто кивнул, уткнувшись в подушку, и наблюдал, как Арсений уходит, его спина прямая и негибкая, будто вырезанная изо льда. Через полчаса он вернулся, волоча за собой его дорожную сумку. Он поставил её на пол в своём номере и начал методично раскладывать свои собственные вещи, проверяя, ничего ли не забыто. Антон, сидя на кровати, пытался поймать его взгляд. – Арс, спасибо, что забрал, – тихо сказал он. – Я бы сам.. – Не за что, – отрезал Арсений, не оборачиваясь. – Так по логике проще. Это был предпросмотр будущего. Репетиция того, как теперь придётся общаться. И с каждой секундой, с каждым холодным, отстранённым ответом в душе Антона росла паника, смешанная с обидой. Что случилось? Почему тот, кто только вчера держал его за руку и не отходил ни на шаг, сегодня смотрит куда угодно, только не на него? В конце концов, Антон не выдержал. Он медленно, шатаясь, поднялся с кровати. Ноги дрожали, в глазах потемнело, но он сделал несколько шагов, пока не оказался прямо за спиной Арсения, который складывал футболки. – Арсений, – голос его дрогнул. – Что случилось? Скажи. Вчера... вчера было всё иначе. А сейчас ты будто не видишь меня. Арсений замер на мгновение, его плечи напряглись. Потом он медленно обернулся. Его лицо было бледным и закрытым, но в глазах, которые на секунду встретились с глазами Антона, плескалась такая глубокая, бездонная боль, что Антона передёрнуло. – Вчера был звонок от Стаса, – произнёс Арсений, и каждое слово давалось ему с усилием, будто он вытаскивал из себя раскалённые гвозди. – Весь интернет завален «моментами» с нами. Нашими.. взаимодействиями. На сцене. Он пригрозил людьми, которые будут следить, чтобы нас вместе не снимали. Чтобы мы не взаимодействовали «очень близко». Иначе – проблемы, которых у нас ещё не было. Он выдохнул, и в этом выдохе была вся усталость мира. – Сегодняшний концерт отменили не только из-за твоей температуры. Его отменили, чтобы не провоцировать лишнего. И когда вернёмся в Москву, будет общий разбор полётов. На тему.. наших отношений. Антон стоял, переваривая услышанное. Сначала это не укладывалось в голове. Потом холодная волна осознания накрыла его с головой. Не они сами, не их чувства, а чьи-то фотографии, чьи-то сплетни, чей-то прагматичный расчёт решали теперь, могут ли они быть рядом. Его первой реакцией было желание бороться, отрицать, найти выход. – Но мы же ничего… Мы можем объяснить! Это же работа! Химия на сцене! – заговорил он быстро, срывающимся голосом. – Мы можем быть осторожнее, но не нужно же совсем… Он сделал шаг вперёд, инстинктивно протянув руку, чтобы коснуться Арсения, как будто прикосновение могло всё исправить, растопить этот лёд. Арсений резко отпрянул. Он не оттолкнул его, а просто отступил, как от огня. Его губы сжались в тонкую белую полоску, он до крови закусил внутреннюю сторону щеки, чтобы не сказать лишнего. – Нет, – прошептал он, и в этом слове была окончательность. – Нельзя, Антон. Мы потом.. Нам будет тяжело... – он не договорил, лишь покачал головой. Он отвернулся, снова взяв в руки сложенную футболку, но пальцы его дрожали. Он пытался тренироваться. Тренироваться жить в этой новой реальности, где самый дорогой человек должен стать просто коллегой, с которым нельзя обменяться лишним взглядом. И каждая секунда этой трениницы резала по живому, оставляя рваные, кровавые раны. Но он знал – по-другому нельзя. Иначе потеряют всё. И он, в первую очередь, потеряет возможность быть хоть как-то рядом, даже вот так, холодно и на расстоянии. Эта мысль была самой невыносимой. Антон не сдавался. Отчаяние и нежелание терять то едва обретённое тепло, что было вчера, гнали его вперёд. Он видел, как дрожат руки у Арсения, видел ту боль в его глазах, которую тот пытался скрыть под слоем льда. Это не могло быть концом. Не после всего. – Арсений, – снова позвал он, уже почти умоляюще, делая ещё один неуверенный шаг. – Мы же можем.. просто поговорить. Как вчера. Хоть сейчас. Пока никто не видит. Просто.... чтобы не так страшно было. Дай мне хоть посмотреть на тебя не как на чужого. Пожалуйста. Его голос звучал разбито, но в нём была такая искренняя, обнажённая нужда, что защита Арсения дала глубокую трещину. Тот стоял, сжимая в руках мятый свитер, и всё его существо разрывалось на части. Тренироваться быть холодным было невыносимо. А видеть, как Антон, больной, дрожащий, умоляет о капле человеческого тепла, – это было за гранью его сил. Слова Стаса, угрозы, будущие «разборы полётов» – всё это на секунду померкло перед лицом этой живой, хрупкой боли прямо перед ним. Что толку от всей карьеры, если за её стеной ты теряешь единственного человека, из-за которого эта карьера вообще имеет смысл? Арсений резко, почти срываясь, бросил свитер на кровать. Он сделал шаг навстречу Антону, и в его движениях уже не было прежней осторожности, а только отчаянная решимость. В последний раз. Хотя бы в последний раз, пока их не растащили по разным клеткам. – Антон, – его голос прозвучал низко и хрипло, не оставляя места для сомнений в его намерениях. Он поднял руку, чтобы коснуться его лица, чтобы стереть эту смесь надежды и страха в его глазах. Но в тот миг, когда их взгляды встретились в упор, а пальцы Арсения были в сантиметре от его щеки, Антона вдруг охватила паника другого рода. Он увидел в глазах Арсения не просто желание утешить. Он увидел ту самую, запретную, всепоглощающую интенсивность, которая пугала его ещё в поезде и манила к себе ночью. Тот самый огонь, который мог спалить всё дотла. И он понял – сейчас Арсений не просто обнимет его. Он перейдёт черту. Ту самую, за которой нет пути назад к простой дружбе, к простым разговорам. И это будет концом всему, даже этой хрупкой возможности быть рядом «на расстоянии». Антон резко отшатнулся. Он отпрыгнул назад, как ошпаренный, спина его ударилась о край тумбочки. Глаза были широко раскрыты, не от страха перед Арсением, а от страха перед тем, что может случиться, и... перед самим собой. Потому что часть его отчаянно хотела, чтобы Арсений всё-таки сделал этот шаг. Другая часть кричала, что это катастрофа. – Нет.. – вырвалось у него, больше похожее на стон. – Я... я не... Они стояли, тяжело дыша, посреди тихого номера, разделённые всего парой метров, но чувствуя пропасть, внезапно разверзшуюся между ними. Арсений опустил руку. Боль в его глазах сменилась сначала недоумением, а затем горьким пониманием. Он всё понял без слов. Антон боится. Боится их самих, их чувств, последствий. И в этом страхе Арсений был совершенно одинок. – Я понял, – тихо сказал Арсений, и его голос снова стал плоским, безжизненным. Он отвернулся. – Извини. Не нужно... ничего. Ты прав. Он снова взял свой свитер и начал бессмысленно складывать его, хотя он уже был сложен. Просто чтобы делать что-то. Чтобы не смотреть. Антон стоял, прижавшись к тумбочке, и чувствовал, как сердце бешено колотится, а в горле стоит ком. Он хотел крикнуть: «Нет, не прав! Я знаю, что я не прав!» Но слова не шли. Они оба запутались в собственных чувствах, в страхах, во внешних давлении. Они хотели друг друга и боялись этого больше всего на свете. И не знали, что делать. Никаких инструкций не было. Только эта гнетущая тишина, растущая стена и осознание, что поезд на Москву везёт их не домой, а в новую, невыносимую реальность, где они будут чужими друг для друга по приказу. И самое страшное – что они сами, своими руками и своей неуверенностью, уже начали строить эту стену.

***

Дорога до Москвы прошла в гробовом молчании. Антон дремал, прижавшись к окну, но сон был тревожным и поверхностным. Арсений не спал ни минуты, глядя в одну точку. Дима и Серёжа, чувствуя ледяную атмосферу, общались шепотом, обсуждая что-то незначительное. Их не отпустили даже отдышаться. С вокзала – сразу в офис к Стасу. Встреча была назначена на вечер, и в кабинете креативного продюсера царила напряжённая, деловая тишина. Стас сидел за массивным столом, на экране ноутбука – коллаж из скриншотов и фотографий с концертов тура. На многих были запечатлены они с Антоном: момент, когда Арсений поправил ему микрофон, взгляд через сцену, их совместный смех над шуткой. Кадры были подобраны так, что любое, даже рабочее взаимодействие выглядело как нечто большее. – Садитесь, – без предисловий сказал Стас. – Будем разбираться. Разбор полётов был жёстким и унизительным. Стас, не повышая голоса, методично, как прокурор, излагал претензии: «непрофессиональное поведение», «провокация нежелательных слухов». Он тыкал пальцем в экран, требуя объяснений. Арсений пытался защищаться, его голос звучал глухо, но настойчиво: – Это работа, Стас. Импровизация на сцене. Люди приходят смотреть на наше взаимодействие. – Есть взаимодействие, а есть откровенная игра на публику! – парировал Стас. – Вы перестарались. Зритель видит одно, а соцсети и паблики раздувают совсем другое. Это надо прекращать. Сейчас. Антон сидел, сгорбившись, и молчал. Он чувствовал себя виноватым, больным и абсолютно беспомощным. Каждое слово Стаса било по нему, но он не находил сил возразить. Его молчание раздражало Арсения. Тот, и так находящийся на грани, видел в этой пассивности предательство. Они должны были быть в этой битве вместе! И тут Стас бросил очередное обвинение, уже личное: – И, кстати, по поводу вашей ночёвки в одном номере в Екатеринбурге. Серёжа мне уже успел рассказать. Это что было? Коллегиальная поддержка или уже личные отношения вышли на новый уровень? Это было последней каплей для Арсения, но взорвался не он. – Это была необходимость! – резко, неожиданно для себя, выкрикнул Антон, поднимая голову. Его голос был хриплым, но в нём впервые за весь разговор прозвучала энергия. – Я был болен, у меня температура под сорок! Он помог, как любой нормальный человек! Или по вашему, он должен был бросить меня одного в таком состоянии?! Его вспышка была направлена на Стаса, но Арсений воспринял её иначе. В его ушах прозвучало: «как любой нормальный человек». Словно то, что было между ними той ночью – тревога, нежность, его бессонная вахта на полу – было просто долгом «нормального человека». Горькая обида, копившаяся с утра, смешалась с яростью от беспомощности. – Замолчи, Антон, – сквозь зубы процедил Арсений, даже не глядя на него. – Ты только портишь это. – Я порчу? – Антон повернулся к нему, глаза горели лихорадочным блеском. – А что, я должен был молчать, пока он нас с тобой выставляет какими-то... клоунами, играющими в нетрадиционную семью для хайпа? Ты защищаешь не нас, ты защищаешь свою выверенную позицию «всё под контролем»! Может, хватит уже прятаться?! – Прятаться? – Арсений резко встал, его стул с грохотом отъехал назад. – А что, по-твоему, надо было сделать? Устроить тут сцену с признаниями в любви? Ты вообще думаешь, что говоришь, или у тебя кроме эмоций в голове ничего не осталось? Это было жёстко. И несправедливо. Но Арсений был загнан в угол, и боль и страх выливались в агрессию. Они кричали друг на друга посреди кабинета Стаса, забыв о нём, о Диме с Серёжей, обо всём на свете. Ссора была громкой, бестолковой и по-настоящему разрушительной, потому что в основе её лежала не злость, а страх потерять друг друга и полная растерянность, как этого избежать. Стас наблюдал за этим спектаклем с каменным лицом, и в его глазах мелькнуло что-то вроде удовлетворения. Раздор в их рядах был ему на руку в таком случае. Когда голоса наконец утихли, оставив после себя тяжёлое, позорное молчание, Стас произнёс, обращаясь уже ко всем четверым: – Прекрасно. Эмоции в сторону. Правила для всех. – Его взгляд скользнул по Диме и Серёже, которые до сих пор молча пережидали бурю. – И вы тоже под ударом. Ваша роль – негласные сводники в их историях. Слишком много шуток «в тему», слишком много подыгрываний. С сегодняшнего дня – никаких публичных намёков, никаких дурацких подколов в их сторону. И между вами тоже. – Он сделал паузу, глядя, как Дима и Серёжа невольно отшатываются друг от друга, будто получив электрический разряд. – Я не хочу видеть в сети таких же мемов про вас, понятно? Вы – команда профессионалов, а не герои романтического кино. Всем ясно? Ребята вышли из кабинета, будто выжатые лимоны. Антон, не глядя ни на кого, рванул вперёд и скрылся в лифте первым. Арсений остался стоять в коридоре, сжав кулаки. Дима и Серёжа осторожно подошли к нему. – Арс.. – начал Сергей, но Дима его перебил: – Послушай, он же не будет реально за вами с камерами ходить. Это же бред. И кто он вообще такой, чтобы указывать вам, что чувствовать и как общаться? Арсений медленно повернул к ним голову. Его лицо было истощённым. – Он прав в одном – мы заигрались. И теперь.. теперь надо как-то с этим жить. – Он посмотрел в сторону, где скрылся лифт с Антоном. – Только я не знаю как. Он сказал это с такой безнадёжной усталостью, что даже вечный оптимист Серёжа не нашёлся с ответом. Они стояли в пустом коридоре, и будущее, которое ещё вчера казалось таким ясным (сложным, но ясным), теперь было затянуто густым, непроглядным туманом запретов, обид и страха. Тяжёлое молчание после слов Арсения повисло в воздухе, давящее и безнадёжное. И тут его нарушил Сергей. Он прокашлялся, потер ладонью подбородок и сказал с самой философской миной, на какую только был способен: – Ну, знаете, в моей личной теории, – начал он, и в его глазах уже зажглись знакомые озорные огоньки, – после такой вот эпичной, душераздирающей ссоры, с ором и взаимными обвинениями.. по всем законам жанра полагается не менее эпичный, душеспасительный примирительный секс. Желательно – на кухонном столе. Для остроты ощущений. И чтобы тарелки гремели. Это как катарсис, понимаете? Выпустили пар – теперь можно и.. ну, выпустить всё остальное. Дима, который до этого момента смотрел в пол с видом человека, присутствующего на собственных похоронах, вдруг фыркнул. Звук вырвался против его воли – короткий, сдавленный, похожий на чих. Потом он кашлянул, попытался сделать суровое лицо, но уголки его губ предательски дёрнулись. Он закрыл глаза, тряхнул головой, и наконец, тихий, но откровенный смех вырвался у него наружу. Он смеялся над абсурдностью, над напряжением, над этой идиотской, похабной правдой Серёжи, которая врезалась в их кошмар как луч света в тёмное царство. Арсений отвернулся, делая вид, что смотрит на стену с безликим лицом. Но его плечи слегка подрагивали. Он закусил губу, пытаясь сдержать ту самую, предательскую улыбку, которая пыталась пробиться сквозь усталость и горечь. Он проиграл – губы растянулись в короткой, едва заметной усмешке. – Заткнись, Матвиенко, – пробормотал он, но в его голосе уже не было ледяной стальности. Он провёл рукой по лицу, смахивая невидимую пыль, и опустил ладонь, чтобы скрыть дрожь в уголках рта. – Этого.. никогда не случится. Во-первых, у меня на кухне стол стеклянный. Во-вторых, у нас... нет никаких «таких» отношений. Есть непонятная каша, начальнк-убийца и куча проблем. И мы сейчас даже не знаем, как друг с другом разговаривать, не то что... – он махнул рукой, не в силах даже договорить похабную мысль. – Ой, да брось! – не унимался Сергей, воодушевлённый хотя бы тенью реакции. – «Непонятная каша» – это и есть предварительная стадия! Сначала каша, потом драма, потом громкая ссора, а потом – бац! – просветление и страсть на кухонном столе! Это классика! Вы же артисты, вы должны это понимать! Может, начать с барной стойки? Меньше шансов что-нибудь сломать... Арсений просто покачал головой, но уже без прежней тяжести. На секунду дурацкая картина, нарисованная Сергеем, отвлекла его от внутренней боли. Но лишь на секунду.

***

Тем временем Антон уже был в своей квартире. Тишина, которая встретила его за порогом, была громче любого крика. Он швырнул сумку в угол, и та с глухим стуком ударилась о стену. Всё тело ломило, голова гудела от остатков температуры и громких в кабинете Стаса слов. Горло саднило, и его бил мелкий, противный озноб. Он побрёл на кухню, движимый смутным желанием просто выпить воды. Но, открыв холодильник и увидев там лишь пустые полки и бутылку с испорченным соком, его накрыла новая волна безысходности. Его взгляд упал на блок ножей на магнитной полоске у плиты. Острые, чистые, с холодными блестящими лезвиями. Рука сама потянулась. Он снял самый большой, шеф-нож. Вес его был непривычным и пугающе реальным в дрожащей руке. Он смотрел на отражение потолочного света на стали. Просто подержать. Просто почувствовать эту холодную, неумолимую остроту. В голове пронеслось: «А что, если… одним движением.. и всё это закончится. Боль, стыд, одиночество, этот невозможный клубок с Арсением..» Но он не был сумасшедшим. Не совсем. Мысль была ясной, отчётливой и чудовищной. Он резко, будто обжёгшись, положил нож обратно. Лезвие звякнуло о металлическую рейку. От этого звука он вздрогнул. А потом волна ярости и беспомощности нахлынула с новой силой. И на себя, и на весь мир, и на Стаса, и на ситуацию, и на собственную слабость. Он развернулся и со всей дури ударил кулаком по кухонному столу. Удар был оглушительно громким в тишине квартиры. Острая, белая боль пронзила костяшки, отдалась в запястье и плече. Он застонал, отдернув руку. На светлом дереве стола осталась вмятина. А на его костяшках, на содранной коже, уже проступали алые капли крови. Они быстро собирались в маленькие, предательски яркие ручейки. Он смотрел на свою окровавленную руку, и понимание было горьким и окончательным. Это уже не скрыть под рукавом. Завтра на съёмках, на репетиции – все увидят. И снова будут вопросы. И снова придётся врать. Круг замыкался. Но сейчас его это волновало меньше всего. Он просто стоял, прижимая раненую руку к груди, и слушал, как в тишине его собственное прерывистое дыхание звучит как последний звук в опустевшем мире.