Язык взглядов

Утро было серым и бессмысленным. Антон проснулся от ноющей боли – не в горле и не в голове, а в руках. Резкая, свежая боль на запястьях, чуть ниже линии, где обычно заканчивался рукав. Он лежал, не открывая глаз, и вспоминал вчерашний вечер: удар кулаком о стол, кровь, а потом... потом тихий, методичный ужас, сменивший вспышку ярости. Лежа в темноте, он думал: «С Арсением всё кончено. Мы разругались. Так что теперь можно. Можно делать что хочешь. Ты уже никто». И это «можно» было самым страшным разрешением из всех возможных. Теперь он смотрел на свои руки при свете дня. Полосы были неглубокими, но многочисленными, хаотичными, они спускались почти до самой ладони, пересекая старые, едва заметные шрамы. Надо было брать выше, – тупо подумал он. Чтобы под любым рукавом скрывалось. Теперь даже с длинным рукавом надо быть осторожным, чтобы он не задрался. Но это уже не имело значения. «Всё равно уже никому не будет важно». Костяшки пальцев, на удивление, быстро зажили и ничего не было видно. Он потратил много времени, выбирая одежду. Остановился на мягкой, светло-коричневой толстовке из плотного хлопка с широкими, длинными рукавами, которые можно было натянуть на кисти, и на тёмных джинсах, сидящих на нём чуть мешковато. Одежда была как кокон, как броня. Она скрывала худобу и новую дрожь в руках. Накинув её, он посмотрел в зеркало в прихожей. Волосы, ещё влажные после душа, вились непослушными, тёмными кудрями вокруг бледного лица. Искусанные до красноты губы казались на этом фоне странно пленительными – знаком внутренней бури. А огромная толстовка лишь подчёркивала хрупкость его фигуры, делая его похожим на запутавшегося в одежде подростка. Он выглядел мило. Уютно. И совершенно разбито. На съёмки он пришёл третьим. В гримёрке уже были Дима и Серёжа. Увидев его, они на секунду замерли. Серёжа даже приподнял бровь, но ничего не сказал. Дима кивнул ему своим обычным, сдержанным кивком. – Как самочувствие? – спросил Дима, убирая со стула свой планшет. – Нормально, – буркнул Антон, стараясь, чтобы голос не дрогнул. – Температуры нет. Горло чуть першит. Он прошёл к своему месту у зеркала, поставил рюкзак и сел. Пора заканчивать этот депрессивный настрой. По крайней мере, внешне. Несмотря на то что под рукавами это слово – «отчаяние» – было почти написано на его коже. Он поймал своё отражение и стал пристально его изучать. Поправил непослушный локон, накрутив его на палец и тут же отпустив. Оттянул воротник толстовки, будто ему было душно. Потом снова прикусил нижнюю губу, разглядывая себя, пытаясь найти в этом лице хоть каплю той уверенности, которая нужна была для работы. – Что, себя не узнаёшь? – пошутил Сергей, наблюдая за этим ритуалом. – Или решил сменить имидж на «задумчивого после бессонной ночи»? Идет, кстати. – Отстань, Серёж, – беззлобно сказал Антон, но не отрываясь от зеркала. Он попытался улыбнуться своему отражению. Получилась жалкая гримаса. – Ладно, ладно, – поднял руки Сергей В этот момент дверь гримёрки открылась. Вошёл Арсений. Он вошёл не как обычно – шумно, с шуткой или деловым вопросом. Он вошел тихо, почти неслышно, и его появление почему-то сразу изменило плотность воздуха в комнате. Он был одет в свою обычную чёрную футболку и тёмные джинсы, но под глазами у него лежали синие тени бессонницы, а лицо было застывшей маской. Дима и Сергей, как по команде, синхронно перевели взгляд с вошедшего Арсения на Антона у зеркала, а потом обратно. На их лицах расцвели абсолютно идентичные, слишком понимающие улыбки. Не злые, не насмешливые, а скорее... сочувствующие и в то же время полные ожидания какого-нибудь поворота событий. Арсений, увидев Антона, замер на долю секунды. Его взгляд скользнул по его силуэту в огромной толстовке, по кудрявой голове, отвернувшейся от двери, по отражению в зеркале, которое тут же отвело глаза. Он молча кивнул Диме и Сергею и направился к своему обычному месту, который был как раз через одно кресло от Антона. – Привет, – сухо бросил он в пространство. – Привет, – так же сухо, в зеркало, ответил Антон. Сергей не выдержал первым. – О! Обмен приветствиями состоялся! – воскликнул он. – Прогресс налицо. Следующий этап – возможно, даже зрительный контакт. Дима, делай ставки, через сколько минут? – Матвиенко, – устало сказал Дима, но в его голосе тоже звучала плохо скрываемая усмешка. – Не надо. Давай лучше обсудим сценарий реклам. Арсений, ты поглядел правки, которые Стас скидывал? – Поглядел, – отозвался Арсений, роясь в своём рюкзаке. Арсений начал что-то говорить, но Антон уже не слышал. Он ловил каждое слово, каждый оттенок в его голосе, пытаясь понять: там злость? Равнодушие? Та же боль, что и у него? Голос Арсения звучал ровно, профессионально и пусто. – Антон, а тебе как? – вдруг спросил Дима, обращаясь к нему. – По сценарию, в этом моменте тебе надо реагировать на мою реплику. Устраивает реакция «лёгкое недоумение, сменяющееся пониманием»? Антон вздрогнул, пойманный на том, что просто смотрел в никуда. – Да.. да, устраивает, – пробормотал он. – Всё нормально. – «Всё нормально», – с непередаваемой интонацией повторил Сергей, переминаясь на стуле. – Ключевая фраза дня. У нас тут всё такое нормальное, просто прелесть. Прямо рай какой-то. Только птички не поют. – Серёжа, – на этот раз голос Арсения прозвучал с отчётливым предупреждением. – Хватит. – Что хватит? – невинно спросил Сергей. – Я же просто про атмосферу говорю. Она у нас сегодня... насыщенная. Молчаливым взаимопониманием. Антон резко встал, отодвинув стул. – Я пойду... проверю что там происходит, – соврал он и быстро вышел из гримёрки, чувствуя, как на него пристально смотрят три пары глаз. Когда дверь закрылась, Сергей присвистнул. – Ну вы и парочка. Прям ходите и атмосферу вокруг себя сгущаете до состояния киселя. Дима, дай я твой планшет посмотрю, а то мне уже реально скучно. Дима молча протянул ему гаджет, а сам посмотрел на Арсения, который сидел, уставившись в своё отражение в зеркале, но явно ничего не видя. – Арс, – тихо сказал Дима. – Может, всё-таки... поговорите? Прежде чем это станет совсем невыносимым для всех. Включая нас. Разговор... О чём? О том, как теперь правильно быть чужими? Эта задача казалась ему сейчас сложнее любой импровизации. Арсений поднял глаза на Диму. В его взгляде не было ни злости, ни сопротивления. Только усталая, вымученная ясность отчаяния. – Поговорить, – повторил он, и это прозвучало не как вопрос, а как что-то невозможное. – О чём, Дима? О том, как мне извиниться за вчерашний крик? Или о том, как мы теперь будем изображать коллег, которые случайно оказались в одной гримёрке? – Он резко провёл рукой по лицу. – И где? Где это будет «безопасно»? Здесь? Нас Серёжа с первого слова распотрошит, а потом разнесёт по всему зданию, как последние сплетники. В кафе? Любой фанат с телефоном. У меня или у него дома? – Он горько хмыкнул. – После вчерашнего я сомневаюсь, что он меня на порог пустит. Да и... кто его знает, где теперь безопасно. Он понизил голос, хотя кроме них и увлечённого планшетом Сергея в комнате никого не было. – Стас не шутил, Дима. Он сказал – Если он увидит нас вдвоём где-то без «рабочей необходимости»... – Арсений замолчал, но продолжение висело в воздухе: «Это будет последней каплей. Нас просто разведут по разным углам, если не вышвырнут вовсе». – Он не Бог, – флегматично заметил Дима, откидываясь на спинку стула. – У него нет глаз везде. А даже если и есть... вы взрослые люди. Тем более, я думаю, что это всё глупости, ну побегает и отстанет. Вы можете встретиться «случайно». В спортзале. В ближайшем парке в шесть утра. В конце концов, у вас есть телефоны. Текстовые сообщения пока ещё не прослушиваются массово. Если, конечно, вы не планируете обсуждать свержение власти. – Это не смешно, – глухо сказал Арсений. – Ты не видел, как он смотрел. Он… он имеет некую власть над нами. Над тем, что между нами. И ему это понравилось. Разделять, стравливать, контролировать. Любая наша попытка.. она будет как вызов. И он её примет. Он замолчал, слушая собственные слова. Они звучали параноидально. Но разбор полётов, холодные, расчётливые глаза Стаса, его удовлетворение, когда они ссорились, – всё это не оставляло сомнений. – Знаешь, что самое идиотское? – вдруг сказал Арсений, и в его голосе прорвалась настоящая, не наигранная боль. – Я даже не знаю, о чём я хочу с ним поговорить в первую очередь. Извиниться за то, что наорал? Или сказать, что всё, что я говорил вчера Стасу.. это была ложь, игра на публику, и на самом деле я... – он запнулся, не в силах договорить. Дима смотрел на него, и в его глазах было редкое, почти отеческое сочувствие. – Начни с простого, – посоветовал он на удивление мягко. – С «привет» и «как дела». И смотри по обстоятельствам. А насчёт Стаса.. – Дима пожал плечами. – Мы – команда. Четвёрка. Если он начнёт давить на одного, остальные в долгу не останутся. Даже наш мальчик, – он кивнул на Сергея, – когда нужно, умеет быть серьёзным. Найди способ. Слова важнее молчания. Особенно сейчас. В этот момент дверь снова открылась, и вернулся Антон. Он ничего не проверял. Он просто простоял пять минут в пустом коридоре, глядя в стену. Его лицо было ещё бледнее. Он молча прошёл на своё место, избегая смотреть в сторону Арсения. Сергей отложил планшет. – Вернулся! Что там происходит? Ничего не отвалилось? – Всё нормально, – автоматически ответил Антон, повторяя свою мантру. Арсений, слушая этот короткий диалог, поймал взгляд Димы. Тот едва заметно кивнул: «Начни». Арсений глубоко, неслышно вздохнул. Его пальцы сжали край стула. Он повернул голову – всего на несколько градусов – в сторону Антона. – Антон, – его голос прозвучал тихо, но чётко в внезапно наступившей тишине. – Ты... как? Горло ещё болит? Вопрос был таким простым, таким бытовым, но он повис в воздухе, как первый шаг по тонкому, хрустальному льду. Все в комнате замерли, даже Сергей, затаив дыхание, наблюдая за реакцией. Антон медленно повернул голову. Его взгляд скользнул по лицу Арсения – коротко, холодно, без малейшего намёка на ту теплоту, что была раньше. В его глазах читалось непонимание («зачем ты спрашиваешь?») и та самая, острая, как лезвие, обида, которая не утихла. Но под ней, для того, кто умел смотреть, был и ужас – ужас от этого отстранения, которое он сам же и выстроил, но теперь не знал, как сломать. Арсений, встретив этот взгляд, почувствовал, как сердце сжимается не только от боли, но и от чего-то другого. Даже бледный, с искусанными губами, в этой огромной, мягкой толстовке, которая, казалось, вот-вот поглотит его целиком, Антон был невероятно прекрасен. В этой хрупкости, в этой оборонительной позе была какая-то убийственная, трогательная красота. Он выглядел так мило и уютно, что хотелось просто обнять его и больше никогда не отпускать, спрятать от всех Стасов мира. Но вместо этого между ними лежала пропасть. Антон ничего не ответил. Он просто пожал плечами, всем своим видом показывая «какое тебе дело?», и отвернулся обратно к своему зеркалу, уставившись в него с таким напряжением, будто пытался прожечь стекло взглядом. Молчание, наступившее после этого, было густым и тяжёлым. Оно длилось минуту, другую, пятую. Прервал его, как и следовало ожидать, Сергей. Он вздохнул с театральным сожалением и обратился к Арсению так, будто Антона вообще не было в комнате, или будто он был предметом мебели. – Ну вот, – сокрушённо констатировал Сергей. – Твой метод «забота и нежные вопросы» провалился с треском. Не помогает. Значит, логика подсказывает – надо выводить на эмоции. Дикие, первобытные. – Он сделал паузу для драматизма. – Попробуй в следующий раз к стене прижать. Серьёзно. Без вариантов, глаза в глаза, и пусть только попробует отвертеться. Раздался тихий, сдавленный звук, похожий на «ахуеть». Это исходило от Димы. Он просто сидел, уставившись на Сергея широко открытыми глазами, в которых читался полный, беспросветный ужас перед глубиной его идиотизма. Антон резко обернулся. На его лице уже не было отстранения – только искреннее, почти детское изумление. – Вам мало было вчерашнего? – его голос прозвучал выше обычного, срываясь на хрипоту от простуды и волнения. – Стас сам скоро сюда придёт и прижмёт вас всех к стене. Особенно тебя, – он ткнул пальцем в сторону Сергея. – После таких советов. Но Сергей был неумолим. Он лишь приподнял брови, делая вид, что глубоко анализирует ситуацию. – Ага, – протянул он. – А ты, между прочим, делаешь вид, будто не хочешь, чтобы тебя прижали к стене. Именно Арсений. А по глазам-то видно... Антон покраснел. Не от злости, а от смущения и от того, что его, возможно, раскусили. Он скрестил руки на груди в защитной позе, натягивая длинные рукава на кисти, будто пытаясь спрятаться в них с головой. – Даже если бы Арсений захотел это сделать, – сказал он, и в голосе его прозвучала странная смесь вызова и покорности судьбе, – то Стас его пристрелит на месте. У меня, можно сказать, броня. Защита имеется. Все посмотрели на Арсения. Тот сидел, поставив локти на колени, и смотрел в пол. Потом он медленно поднял голову. В его глазах не было ни игры, ни злости. Только усталая серьёзность. – Серёж, – тихо произнёс он. – Если я кого-то и буду к стене прижимать в ближайшее время, то это исключительно тебя. За твой язык. И поверь, Стас мне за это только спасибо скажет. Он помолчал, а потом добавил, уже глядя куда-то в пространство между Антоном и стеной: – И защита.. она работает в обе стороны. Это не броня. Это мишень. Дима просто сидел, медленно переводя взгляд с одного на другого. Его обычное саркастичное спокойствие окончательно покинуло его. Он был свидетелем чего то нереальное: попытки флирта, замешанной на угрозах увольнения, паранойе и похабных советах, посреди рабочей гримёрки, когда все участники были смертельно серьёзны и при этом абсолютно неконтролируемы. Он почувствовал острое желание просто встать и уйти, но понимал, что пропустить развязку этой сцены уже выше его сил. Это было лучше любого сериала. И страшнее.

***

Съёмки рекламы того дня прошли ужасно. Всё было не так. Энергии не было, синхрона – тоже. Каждый раз, когда по сценарию Арсению и Антону нужно было взаимодействовать, между ними возникала невидимая, но ощутимая ледяная стена. Арсений делал шаг вперёд – Антон инстинктивно отступал. Антон бросал реплику – Арсений ловил её с секундной задержкой, будто сигнал доходил через помехи. Стас, сначала пытавшийся их «раскачать» и «вернуть что-то живое», к середине дня сдался. Он просто сидел в кресле режиссёра, мрачно наблюдая за монитором, и время от времени произносил сквозь зубы: – Шастун, ближе к Попову. Нет, не на полшага, на сантиметр. Боже, как будто он тебя током бьёт. Или: – Попов, взгляд. Тебе же надо на него смотреть с интересом, а не как на необычное существо. К концу съёмок его лицо выражало лишь глубочайшую усталость и разочарование. «Без запретов было лучше, – думал он, глядя на двух лучших, но самых проблемных своих артистов. – Гораздо лучше». Когда, наконец, прозвучало долгожданное «Снято!», все выдохнули с облегчением. Ребята молча побрели обратно в гримёрку, атмосфера была тяжёлая. В голове у Арсения, поверх усталости, стучала одна и та же мысль: «Поговорить. Надо поговорить. Иначе мы сойдём с ума и всё развалится». Но страх перед Стасом, перед последствиями, был жив и конкретен. Он представлял, как они вдвоем с Антоном исчезают куда-то, а через час приходит разгневанный звонок: «Вы где?» И тогда Арсений, прежде чем зайти в гримёрку, резко развернулся и направился обратно к съёмочной площадке, где Стас собирал свои вещи. – Стас, можно на минуту? – его голос звучал ровно, но внутри всё было сжато в тугой узел. Стас взглянул на него усталыми глазами. – Что ещё? Если о сегодняшней работе – я сам всё видел. Это был провал. – Не о работе. Вернее, о работе, но... – Арсений сглотнул. – Мне нужно поговорить с Антоном. По-человечески. Чтобы... чтобы завтра не было такого же провала. И я.. я прошу разрешения. Чтобы это было.. безопасно. Чтобы потом не было претензий, что мы нарушаем правила. Он сказал это, чувствуя себя идиотом. Взрослый мужчина просит разрешения поговорить с коллегой. Но в этой абсурдной реальности это было единственной гарантией. Стас долго смотрел на него. В его взгляде не было ни злости, ни подозрения. Была только та же усталость и, возможно, крупица понимания. – Арсений, – вздохнул он, закидывая куртку на плечо. – Я устал. Устал от всей этой детсадовской возни. От ваших взглядов, от ваших пауз, от этой... стены. Вы сегодня сняли худшую рекламу за всю историю проекта. – Он помолчал. – Делайте что хотите. Говорите, не говорите, мне уже всё равно. Только чтобы завтра это как-то отразилось на работе. В положительную сторону. А не в эту.. ледяную муть. И ради Бога, будьте осторожны, если не хотите, чтобы ваши «искренние разговоры» стали достоянием жёлтой прессы. Убирайтесь отсюда, я хочу домой. Он махнул рукой, давая понять, что разговор окончен. Это не было благословением. Это была капитуляция уставшего начальника, который предпочёл закрыть глаза, лишь бы результат улучшился. Арсений стоял, переваривая сказанное. «Делайте что хотите». Разрешение, вымученное усталостью и страхом за проект. Не идеально, но.. это было что-то. Щель в стене. Он медленно пошёл обратно в гримёрку. Теперь предстояло самое сложное – убедить Антона, что этот разговор нужен. И что он не хочет новой ссоры или, что хуже, полный разрыв. Шаг за шагом, слово за словом. Начинать приходилось с нуля. И первым шагом было заставить его просто посмотреть ему в глаза без этой ледяной, ранящей обиды. Арсений зашёл в гримёрку. Она была пуста, если не считать Димы, застёгивающего сумку, и Сергея, доедающего яблоко. – Где Антон? – спросил Арсений, стараясь звучать спокойно. – В туалет ушёл, – ответил Дима, не глядя на него. – Только что вышел. Похоже, не в настроении. Сергей хмыкнул: «В каком тут быть настроении после такого дня...» Арсений развернулся и вышел в коридор. Общественный туалет был в конце. Он подошёл к двери, на секунду замер, а затем решительно толкнул её. Войдя, он сразу же повернулся и щёлкнул замком, опуская фиксатор «занято». Антон стоял у раковины, спиной к двери, но услышав щелчок, резко обернулся. В его руке был одноразовый станок, который он мгновенно, с испуганным жестом, швырнул в раковину. Он был бледен как смерть, глаза огромные, полные шока и паники. На его левом запястье, из-под закатанного рукава, алело несколько тонких, свежих, параллельных полосок. Они были ещё влажными. – Что ты.. – начал Антон, голос сорвался в шепот. – Уходи. Ты не должен этого видеть. – Я должен, – тихо, но твёрдо сказал Арсений, делая шаг вперёд. Он не смотрел на царапины, он смотрел ему в глаза. – Стас разрешил. Поговорить. Он устал от нашей.. стены. – Какой разговор?! – вырвалось у Антона, и в его голосе зазвенела истерика. Он попятился, прижимаясь спиной к холодным кафельным стенам. – О чём?! Мы же просто коллеги! Мы – никто друг для друга! Особенно после вчерашнего! Ты сам сказал! Каждое слово било по Арсению, но он стоял на своём. – Я врал, - просто сказал он. – Вчера. И Стасу, и тебе, и себе. Я не могу быть для тебя никем. И ты для меня – не никто. Никогда не был. Его взгляд невольно скользнул по окровавленному запястью. Сердце сжалось так, что стало трудно дышать. Ему дико хотелось протянуть руку, коснуться этих ран, чтобы просто разделить эту боль. Принять её на себя. Антон, заметив этот взгляд, натянул рукав ещё ниже, будто пытаясь спрятать доказательства, и засунул руки за спину. Он часто, поверхностно дышал, губы были сжаты до белизны. – Отпусти меня, Арсений. Просто отойди от двери и отпусти. – Нет, – покачал головой Арсений. – Не отпущу. Пока не выскажусь. Пока ты не выслушаешь. – Я не хочу слушать! – почти крикнул Антон и рванулся вперёд. Он оттолкнул Арсения плечом, вырвался из угла и кинулся к двери. Схватился за ручку, дёрнул. Ручка не поддалась. Он дёрнул ещё раз, отчаянно, с силой. Ничего. – Чёрт... почему?! – прошептал он, ударяя ладонью по дереву. Замок заел. Арсений не двигался. Он просто смотрел, как Антон, дрожа всем телом, бьётся о неоткрывающуюся дверь, как загнанный зверь. Наконец, силы, видимо, оставили Антона. Он обернулся, прислонившись спиной к двери. Он скрестил руки на груди – защитный, закрытый жест. Из-за этого толстовка натянулась, слегка обозначив линию его талии, что в этом моменте отчаяния казалось невероятно хрупким и.... красивым. Безумно красивым. Арсений почувствовал, как что-то переворачивается внутри. Ему до боли хотелось не разговаривать. Хотелось подойти, прижать к себе так крепко, чтобы все эти царапины, обиды и страхи потеряли смысл. Обнять и целовать, пока тот не перестанет дрожать. Но он знал, что сейчас это станет последней каплей, после которой Антон просто разобьётся вдребезги. – Говори, – выдавил Антон, не глядя на него. Его тон был ледяным, но в нём дрожала едва сдерживаемая буря. И Арсений говорил. Говорил о том, что ссора была ошибкой. Что его слова в кабинете Стаса были защитной реакцией, трусостью. Что он не может работать, не может дышать, зная, что между ними эта стена. Что ему безумно жаль. Что он видит его боль и ненавидит себя за то, что стал её частью. Антон слушал, не шелохнувшись. Его лицо оставалось каменным. Он не прощал. Когда Арсений закончил, в туалете повисла тяжёлая тишина. – Всё? – спросил Антон. – Теперь выпустишь? Арсений кивнул, чувствуя, как внутри всё обрывается. Он сделал шаг к двери, взялся за фиксатор. Но не мог не сказать, глядя на его руки, всё ещё скрещённые на груди: – Антон.. снова эти царапины... – Не твоё дело, – отрезал Антон, и в его глазах вспыхнул огонь. – Ты не имеешь права. Арсений замолчал. Он отщёлкнул замок. Дверь подалась с лёгким скрипом. Антон, не глядя на него, резко вышел, проскользнув в щель, будто боялся прикосновения. Арсений остался стоять в пустом, пахнущем хлоркой помещении, глядя на захлопнувшуюся дверь. Он не отпустил его. Он его потерял. И самое ужасное было в том, что теперь он понимал это с абсолютной, пронзающей душу ясностью. Этот злой, раненый, невероятно красивый человек был ему нужен как воздух. Но воздух сейчас был отравлен их общими страхами, обидами и этими алыми полосками на бледной коже, которые кричали о боли громче любых слов.