Куколки на "Хромом Крабе"

      — Отстань от меня! — кричал Чонгук, вырывая у брата свою кружку с пивом. — Я — взрослый, отец ведь так сказал: «Пора принимать жизнь такой, какая она есть, а не считать радужных кроликов!» Господи, этот сон приснился мне всего один раз, когда мне было шесть лет, а он до сих пор мне его припоминает!       Хосок молча слушал брата, понимая его состояние. Ему тоже в своё время не дали выбора, потому что их знатный когда-то род Чон теперь едва сводил концы с концами, и отец из этого положения видел всего два выхода — женить своих сыновей на богатых омегах с огромным приданым.       Старший смирился со своей участью всего за две недели, во время которых умудрился уйти в три глубоких запоя. Младший был на порядок злее него, поэтому прямо сейчас он разве что только не дрался с Хосоком за право напиться в мат в портовой таверне — довольно опасном месте.       Чонгук высматривал тяжёлым взглядом того, с кем можно было бы подраться. Этот с широкими плечами подошёл бы ему, но, к сожаленью, моряк выставил в проход деревянную культяшку, к которой был примотан тряпками остаток его правой ноги. Этот — слишком мал ростом. У другого — всего один глаз.       Единственным достойным соперником по-прежнему оставался Хосок, но Чонгук знал, что брат никогда не дерётся с ним в полную силу. Отвоевав у брата кружку с полурасплескавшейся вонючей жижей, которую здесь именовали элем, а на деле это был просто закрашенный местными травами рисовый самогон, Чонгук выпил остатки, не поморщившись, привстал и крикнул:       — Вы, толпа калек! Каждого из вас я с лёгкостью побью одной левой, поэтому мне лень с вами связываться!       Хосок прикрыл голову левой рукой, а правой схватился за рукоять меча: пьяный Чонгук недооценил тех, кто сидел в таверне, но более трезвый Хосок прекрасно понимал — сейчас им с удовольствием и доблестью наваляют пираты, которые и так не особо обрадовались их появлению в их привычном месте для разнузданных попоек.       — Да чтоб тебя! — прошептал Хосок, привставая навстречу рванувшей к нему толпе, но в тот же миг боль в затылке накрыла его обморочной тьмой.       Чонгук проснулся оттого, что его мутило, во рту была такая сушь, что язык прилип к нёбу, а в животе тряслась каждая кишка, стараясь изгнать из себя отраву противоестественным способом. Подавляя тошноту, парень с трудом разлепил веки и увидел над собой… падающее небо с качающейся по нему, как на качелях в саду, Луной.       Рыгнув вверх, он с трудом повернул голову, не соображая, что это за тёплая вонючая дрянь ползёт по его лицу. Рядом лежал Хосок, и его лицо было слабо узнаваемо в темноте, потому что у брата опух нос, а под обоими глазами сияли огромные синяки. Глаза были прикрыты.       Чонгук хотел потрогать его, чтобы убедиться, что брат жив, но не смог пошевелить ни одной рукой. С перепугу он задёргался, начал кричать:       — Эй! Что за шутки? Отпустите! Немедленно!       Однако кто-то больно пнул его пяткой между лопатками и грубо велел:       — Заткнись, или я вышвырну тебя за борт, чтобы ты остыл, а заодно помылся.       Кто-то рядом хохотнул, но Чонгуку было не до смеха. Он не отрывал взгляда от Хосока, который так и не подавал признаков жизни. Рискуя получить ещё порцию тумаков, он спросил:       — Что с моим братом? Кто его так?       — Да ничего с твоим братом! Пьян как свинья! Вот, — и кто-то выплеснул на Хосока, а заодно и на Чонгука прохладную солёную воду.       Хосок зашевелился, приоткрыл один затёкший глаз и закричал:       — Какого чёрта? Говорю вам, этот мальчишка — жульничал! Я никогда не проигрывал в кости. Это ваш… Дайте мне его сюда, я посмотрю в его наглые глазёнки!        Да заткнись ты! — возмутился кто-то из лежащих. — Не умеешь проигрывать — не садись играть. А говорить про честного мальчишку, что он тебя обманул — совсем уж не по-барски! Спи, а то ещё раз получишь от нас!       — Они очнулись? — голос был мягче, чем у альф, но строже, чем привык слышать Чонгук от омег.       — Да, святой отец, — подскочил кто-то рядом с Чонгуком. — Что с ними станется. Напились, вот и не приходили в себя.       — Я должен их осмотреть и подлечить — за порченный товар никто не даст нам ни гроша.       Пираты согласно загудели, расступились, и в темноте ночи кто-то присел рядом с Чонгуком. Ловкие пальцы пробежались по его телу, видимо, стараясь определить, нет ли переломов. Потом, когда таким же образом был обследован его притихший брат, фигура в плаще с капюшоном приподняла их головы, напоила какой-то приторно-вонючей жидкостью, снова уложила их и сказала:       — Хватит их бить. Капитан заплатил за них для того, чтобы выручить немного денег, а вы только портите его товар.       — Так они же сами… — начал было кто-то оправдываться, но их благодетель сказал:       — Да вырастут прыщи на каждой заднице у того, кто меня не слушает!       — Спасибо, святой отец, — послышалось смиренное со всех сторон.        Чонгук не сразу понял, что только что «святой отец» проклял пиратов на латыни, которую те, видимо, не понимали, но он, как сын католиков, прекрасно и без усилий разобрал его настоящий посыл. Рядом хихикнул Хосок и прошептал:       — Ну и в заварушку мы с тобой угодили, Гук-а.       — Что случилось-то? — всё ещё недоумевал младший.       — Что «что»? Ты в таверне обозвал всех присутствующих калеками, и тебе, наверное, накостыляли там, потому что меня сразу вырубили ударом по затылку чем-то тяжёлым. Очнулся я уже тут. Мне сказали, что будут у отца требовать за нас выкуп. Я предложил отыграть нас с тобой, и у меня почти получилось!       Хосок дёрнулся, наверное, очень ему хотелось ударить кулаком о ладонь, но мешали верёвки. За него продолжил лежащий рядом с ними пират:       — А потом он продул нашему Тэхён-и и сильно разозлился! Хотел даже побить его, но тут вмешался наш Чимин-а и одним ударом разбил ему нос — прямо пяточкой! Ну, красавчик! А когда этот свалился, Тэхён сказал, что тем, кто не знает, как бросать кости, следует выброситься за борт. Твой братишка так разбушевался, что нам пришлось его связать. И тебя заодно, потому что в таверне ты показался нам ещё более буйным, чем он.       Что ж, после рассказа, во время которого Хосок пыхтел и кряхтел, Чонгук сложил картину случившегося и пришёл к неутешительному выводу: их забрали пираты, чтобы получить за них выкуп, но и он, и Хосок прекрасно знали, что их отец не сможет этого сделать. Как только пираты это поймут, они вышвырнут их за борт, предварительно раздев догола.       Расстроенный Чонгук снова посмотрел вверх. Небо немного успокоилось, но корабль качало, и это снова вызвало тошноту. А ещё запах моря, душный аромат альфьих тел, не особо заботящихся о гигиене. И кисловатые остатки его рвоты, которую не удалось полностью смыть всего одним ведром воды на двоих.       Его, выросшего в аристократическом доме, где ежедневное омовение в ванне с душистыми лепестками было скорее данью вежливости, чем необходимостью, теперь валяющегося на пиратском корабле в собственной рвоте, едва снова не вывернуло, но его вовремя отвлёк Хосок, заговорив с ним на латыни:       — Слушай, боюсь, что нам нужно будет скрыть от них, что у нашего отца нет денег.       — Согласен, — ответил Чонгук.       — Эй, — снова пнул Чонгука в спину лежащий рядом пират. — Вы про что там говорите?        Мы… молимся, — быстро сообразил Хосок и заговорил нараспев, словно действительно читая молитву: — Давай попробуем послать наши письма не отцу, а женихам — у них хотя бы есть деньги.       — Это у тебя есть жених, — подхватил Чонгук речитативом, — а у меня пока нет.       — Тогда! — воскликнул Хосок, и лежащий рядом пират перекрестился, а он продолжил: — Я напишу своему жениху и попрошу у него двойную сумму.       — Аминь, — согласился Чонгук и попросил лежащего рядом набожного пирата: — перекрести нас, видишь же — мы сами не можем.       Тот старательно, но неумело наложил на братьев крестное знамение и лёг со словами:       — Теперь у нас на корабле три верующих — не пиратский корабль, а монастырь под парусами!       Чонгук приподнял голову и осмотрелся. Он хотел убедиться, что их не подслушал тот самый «монах», который, возможно, и сам толком не знает латыни. Но в темноте никого не увидел. Он улёгся поудобнее и закрыл глаза. Если они не сбегут отсюда в ближайшее время, то он безнадёжно запаршивеет, завшивеет, и тогда ни один порядочный омега не пожелает связать ним свою жизнь.

***

      Утро ворвалось в сознание братьев с первыми лучами солнца, потому что вокруг поднялась суета. Чонгук снова приподнялся и увидел, что около десятка матросов уже вовсю натягивают паруса, драят палубу, а кто-то чинит паруса или личные вещи, сидя тут и там на бочках или ящиках.       Стоящий неподалёку священник заунывно читал по требнику молитвы, и пробегающие мимо него матросы почтительно обходили его стороной. Чонгук прислушался и понял, что прямо сейчас священник действительно молится, поэтому прикрыл глаза и мысленно присоединился к нему.       Давно его молитвы не были такими искренними. Да и что говорить — у него в жизни и ситуаций, подобной этой, никогда не было. Поэтому он усиленно стал просить: «Пожалуйста, пусть нас отпустят! Я клянусь, что возьму в мужья любого омегу, которого приведёт мне отец, и больше никогда не пойду пить в портовую таверну! И всегда буду покупать по десятку свечей на каждой мессе!»       Не зная, что ещё пообещать, он прокрутил эту молитву в голове больше десятка раз. Внезапно кто-то подошёл к ним и резко вздёрнул его, вначале усадив на зад, а потом поставив на ноги. Он открыл глаза и увидел перед собой высокого и широкого пирата на одной ноге — того самого, которого хотел вызвать на бой в таверне. Тот сказал:       — Капитан зовёт вас к себе. Мы вас сейчас развяжем, чтобы вы привели себя в порядок. Но если вы дёрнитесь, мы прирежем вас на месте. Я ясно выражаюсь?       Чонгук кивнул, а рядом так же ответил Хосок. Братьев развязали, поставили перед каждым ведро с воняющей рыбой морской водой, дали по гребешку, в которых не хватало по несколько зубьев, вместо полотенец выдали условно чистые тряпки.       Чоны быстро привели себя в порядок, посмотрели друг на друга и синхронно сказали:       — Ну и рожа у тебя!        Потом их отвели в каюту на корме, где их уже ждали двое. Один сидел за столом, другой стоял у него за правым плечом. Гадать долго не пришлось, потому что тот, кто сидел, сказал:       — Меня зовут капитан Ким. Это — мой боцман Мин, можете обращаться к нему так. Мы выкупили вас у торговцев людьми за приличную сумму, но взамен желаем получить в два раза больше. Поэтому вот вам чернила и бумаги — пишите кому хотите: отцу, женихам, папе Римскому, королю Англии, но нам за вас нужно получить вот такую сумму.       Братья поняли, что монах их всё-таки подслушал, поэтому расстроенно переглянулись, уселись за стол, взяли кисти и начали писать — без обращения и каких-либо пожеланий. Просто: «Передай тому, кто принесёт тебе это письмо вот такую сумму… Вечно твой…»       Капитан Ким с подозрением следил за братьями, но они не написали ничего лишнего. На обратной стороне приписали адреса, причём разные. И капитан, довольно кивнув, велел:       — Пока идите. Если будете хорошо себя вести, сможете передвигаться по кораблю свободно. Но если кто-то из вас попытается сбежать — я гроша за ваши жизни не дам!       Выйдя на палубу, Чоны с ненавистью посмотрели на всё ещё молящегося монаха. Отошли в свой уже угол, сели рядом и принялись наблюдать за суетой. Публика тут была довольно неоднородной и, судя по тому, что ещё не всё у них шло гладко, команда создалась совсем недавно.       Хосок тихо указал на юнгу, ловко карабкающемуся по канатам:       — Вон с той мартышкой никогда не садись играть — он как будто насквозь видит, ни разу не ошибся.       В этот момент мимо них, отступая и снова нападая, прошли двое фехтующих, и Чонгук даже присвистнул, потому что не старший учил младшего, а наоборот — совсем мальчишеским голосом низенький пират диктовал громиле:       — Держи спину ровнее! Следи за ногами и корпусом! Ну что ты за мешок с опилками? Вот! Вот! Вот! Я трижды убил тебя, пока ты махал своей зубочисткой!        А этот клоп мне нос расквасил, — сообщил Хосок, и Чонгук посмотрел на мальчишку с новым интересом.       Затем к ним приблизился монах. Из-за капюшона рассмотреть его снова не получилось, но когда он склонился над ними и предложил какое-то пойло, Чонгук ударил его по руке, расплёскивая содержимое, и сказал:       — Я не принимаю лекарство из рук предателей.       — Как пожелаешь, — спокойно ответил священник и вылил на палубу содержимое второй кружки. — Не хочет один — не получает и другой.       Чонгук растерянно посмотрел на брата, тот злобно сказал:       — Знаешь, как сильно у меня болит нос? Чёрт, Чонгук! Можешь ты хотя бы иногда думать не только о себе?       Вскоре какой-то пират с культяпкой вместо правой кисти принёс им поднос с двумя кружками и сказал:       — Ваша порция воды. Не тратьте её сильно, до вечера вам больше никто не даст ни глотка. И не надо обижать нашего священника — он за всех нас молится, хотя мы те ещё ублюдки. И в чём бы вы его не обвинили — это сделал не он.       Братья снова переглянулись и, наконец, взяли по кружке. Возможно, вонял воздух или кружки, но у Чонгука снова к горлу подкатил тошнотворный ком, и он отставил грязную кружку. Хосок зажал нос и отпил из своей порции. Какое-то время подышал ртом, потом велел:       — Попей. Обезвоживание — худшее, что может с нами случиться. Просто не дыши какое-то время — на вкус вода вполне питьевая.       Чонгук послушался брата и вскоре понял, что головная боль, терзавшая его всё это время, заметно утихла, а тряска внутри стала почти неощутимой. Он пригубил ещё, но Хосок остановил:       — Не спеши. Сейчас только утро, а нам до ночи никто больше не даст воды.       Они снова принялись созерцать, как работают другие. Чонгук обратил внимание, что никто не орал на матросов, но каждый выполнял свою работу. Иногда они переругивались между собой и даже хватались за ножи, но тогда кто-то кричал:       — Боцман! — и все снова хватались за свою работу.       Чонгук припомнил этого боцмана Мина — этот альфа не вызывал в нём никакого душевного содрогания: довольно приятная внешность, намекающая, что, возможно, он не из самой простой семьи. Да и что говорить — быть боцманом даже на пиратском корабле совсем без образования невозможно.       Получается, боцман Мин вполне может стать их союзником, если правильно расположить его к себе. Однако он вспомнил и суровый взгляд этого альфа, и то, как уверенно его рука приняла их письма. Возможно, убедить такого поддержать их — плохая затея. Но мысли о том, что в итоге им придётся бежать, не оставляли в покое, и он продолжал разглядывать команду, выискивая слабое звено.       Вскоре он заметил несколько недовольных парней. Один из них то и дело цеплялся к «мартышке», который, несмотря на своё хрупкое тельце, резво таскал канаты по реям. Когда им приходилось сталкиваться, взрослый пират вполне ощутимо хлопал мальчишку по заду, после чего тот спрашивал:       — Чего тебе, Сон?       — А ты не знаешь? — глумливо усмехался пират, похотливо облизывая губы. — Скоро по ночам будет холодно. Ты уже нашёл себе того, кем будешь укрываться?       Мальчишка сказал:       — До холодов ещё дожить надо, Сон. Но даже если я как-то дотяну, то, наверное, сойду на берег в ближайшем порту, чтобы не эксплуатировать товарищей по оружию, найду себе там вдового омежку и перекантуюсь около него — как сыночек или муженёк, там будет видно.       Некоторые откровенно расхохотались ответу наглого мальчишки, но Сона это не смутило, и он продолжил:       — Какой омега примет тебя, такого хлипкого? У тебя, поди, в штанах ещё и волос-то нет! А если и есть, то ты среди них по два часа шаришь, когда за борт ходишь — чем ты собираешься ублажать омегу?       Мартышка обернулся и дразняще поигрался языком, быстро шлёпая им по собственным губам, причмокивая и снова облизываясь, после чего сказал:       — Я знаю много сказок, которые по душе любому омеге, поэтому я надеюсь не только на свой член, который, кстати, меня ещё ни разу не подвёл, но и на собственное… — он ещё раз вытащил розовый язык, сделал им неприличное движение по кругу и продолжил: — красноречие. Можешь за меня не переживать.       Чонгук понял, что своими выкрутасами мальчишка только раззадорил пирата — хотя тот больше откровенно и не приставал, но взгляда не отрывал, а заметное шевеление в штанах наводили Чонгука на мысль, что при таком раскладе этот мужлан не будет ждать до холодов и постарается «оприходовать» мальчишку в ближайшее время.       Про пиратов Чонгук знал немного, но слухи о том, что некоторые юнги выполняют на корабле роль шлюх, упорно вспоминались ему. Если только мальчишку не берёт под покровительство кто-то из командиров.       Чонгук посмотрел на Мартышку и отметил, что у того, хоть он и носил одежду на несколько размеров больше, чем положено, просматривалась узкая талия и довольно пышные ягодицы — всё то, что так сильно привлекало альф в омегах.       Ещё, конечно, желательно красивое лицо, но этот парнишка был замотан какими-то бинтами, что совершенно не позволяло рассмотреть его. Хотя это не было редкостью: многие пираты тоже были в повязках, потому что одни действительно были ранены, другие прятались от закона и скрывали свой настоящий облик, а у третьих могли быть следы заразного заболевания.       Хосок тоже задумчиво разглядывал пиратов, после чего сказал:       — Это нам с тобой за то, что мы не ценили спокойной жизни, вечно лезли в какие-то приключения. И теперь, если нас вышвырнут за борт посреди моря, в этом будет целиком только наша вина.       Обернувшись к брату, Чонгук спросил:       — Ты так считаешь? А мне кажется, что прямо сейчас ты должен начать проклинать меня, потому что это я вечно лез в неприятности, а ты вытаскивал меня из них.       Хосок помолчал и сказал:       — Если мы выберемся из этой передряги, я впервые за всю жизнь по-настоящему отпизжу тебя, чтобы это стало тебе уроком, понял?       Чонгук кивнул:       — Только бы выбраться.       Ближе к полудню, когда солнце начало нещадно жарить любого, кто не спрятался в тень, суета прекратилась. Благодаря тому, что братьев определили сразу на место, где пираты спали и отдыхали, Чоны оказались под прикрытием парусов.       Одноглазый повар вынес ещё по порции воды, раздал, обходя пленных. Кроме того, поутру всем матросам было выдано по куску солонины, но не братьям. Чонгук обиженно прижал руку к урчащему животу, но Хосок сказал:       — Наверное, нас покормят вечером. Мы не работаем, а значит, нам не надо столько еды. К тому же вряд ли они будут счастливы тратить на нас свои запасы, ещё не уверенные, что вообще хоть что-то получат за нас.       Чонгук согласно кивнул и снова огляделся. Тот юнга, что прекрасно фехтовал, сидел прямо на борту корабля и смотрел куда-то вдаль. Его чистое и ещё не обветренное лицо сияло, но глаза затягивало мраком, словно печальные мысли таким образом старались выбраться наружу.       Поискав глазами монаха, он увидел его коленопреклонённым возле какого-то матроса. Тот, кажется, ещё утром что-то шил, сидя на бочке, но теперь почему-то лежал, хватая монаха за руки. Тот обеспокоенно посмотрел вокруг и позвал:       — Боцман Мин!       онец верёвки рядом стоящему матросу и велел:        — Затяни крепче! — сам подошёл к монаху и валяющемуся около него пирату. — Что с ним?       — Не знаю. Похоже на отравление, — отрывисто говорил монах, шаря у себя на поясе и в рукавах, видимо, выискивая мешочек с нужными травами.       Тем временем матрос уже выл от боли и кричал:       — Святой отец, убей меня! Мне в аду будет проще… — слёзы непроизвольно катились из его глаз, в уголках рта скапливалась зеленоватая пена.       Монах осторожно вытер пену какой-то тряпкой и понюхал её. Боцман сразу спросил:       — Что ты учуял? Это заразно?       Монах покачал головой, неуверенно сказал:       — Вряд ли, иначе больных было бы больше. Но пусть все придут… на нос корабля — там я их осмотрю. И если найду ещё такие симптомы…       — Платки на рожи! — громким криком резко перебил его боцман, и моряки быстро стащили с шей грязные потные платки, повязав их на нос и рот. — Все на нос, святой отец будет изгонять из вас бесов, ублюдки!       Чонгук вытащил из кармана шёлковый платок, которым часто хвастался перед друзьями альфами, потому что получил его в дар от одного благодарного омеги. Повязал на лицо, как остальные, наблюдая, как Хосок отрывает кусок ткани от нижней рубахи.       На носу корабля уже толпился народ. Монах стоял на месте, а пираты проходили мимо него вереницей. Святой отец говорил каждому:       — Покажи ладони, язык, раскрой рот пошире, теперь смотри за пальцами, — а в конце добавлял на латыни: — Вали с миром, живучий червяк из конского навоза!       Услышав это, Чоны едва не прыснули со смеху и подумали, что если бы монах их услышал, то точно не практиковался бы при них в такого рода «благословениях». Однако когда дошла очередь до них, монах сказал:       — Вы пока здоровы. Не затягивайте с жизнью тут. Если вас не отравит вода из старой бочки, то смоет первой же штормовой волной.       Он вернулся к больному. Тот уже орал, призывая всех бесов и проклиная ангелов. Из него непроизвольно выделялись жидкости отовсюду, но монах уставился матросу в пах. Чонгук тоже посмотрел туда и отметил, что при таких напряжённых воплях альфа уже должен был обмочить штаны, но оставался сухим.       Боцман снова осмотрел команду и велел:       — Признавайтесь, кто отравил Рона?       Все настороженно смотрели друг на друга. Потом тот, кто приставал к Мартышке, сказал:       — Я видел, как Рон вчера ругался с Баном. Вроде, Рон брал его кружку или что-то типа того.       — Не брал я его кружку! — возмутился другой пират. — Мы с ним в порту заказали одного омегу, и он возился с ним на десять минут дольше, вот мы и договорились, что в другой раз я буду дольше. А вот тебе, Кан, он обещал проломить череп, если ты ещё раз пристанешь к кому-то из мальчишек. И сразу после этого ты отдал ему своё мясо, заявив, что оно для тебя слишком солёное!       В споре вступил третий:       — А может, это Чо его отравил за то, что третьего дня Рон перепутал свои старые портки с новыми Чо? Вы же вроде подрались даже?       Пират с синяком под глазом возмутился:       — Ну и взял он мои штаны, ну и подрались — так что, травить его за это? Я так точно не собираюсь! — подтянул он рваные на коленях штаны, которые ему были явно велики.       Монах продолжал молчать, опустив голову. Потом протянул к боцману руку и потребовал:       — Дайте мне ром — срочно!       Мин протянул ему флягу. Кто-то предложил свою кружку, куда священник бросил щепоть каких-то трав, залил это спиртным и, побултыхав его, снова потребовал:       — Разожмите ему зубы ложкой, мне надо влить ему лекарство!       Тот, кто делил с больным одного омегу, присел перед ним на корточки, надавил ему палицами на скулы, втиснут в рот плоскую ручку ложки и повернул поперёк, с усилием раздвигая зубы.       Не теряя времени, монах присел перед больным и быстро влил в щель между гнилыми зубами своё снадобье. Встал, отдал флягу боцману, кружку матросу и сказал:       — Теперь помолимся. Если будет угодно Небу, он выживет.       Чонгук и Хосок склонили голову, чтобы не заржать, когда монах нараспев заговорил на латыни:       — Да чтобы из каждого вашего члена вылезло по камню, который застрял в этом псе! Так тебе и надо, мерзкая скотина, чтобы тебе нечем было насиловать несчастных омег. Чтоб ты ума лишился от этой боли! Аминь!        этот момент по телу пирата прошла мощнейшая судорога, и его штаны, наконец, промокли от бледно-розовой жидкости, источающей едкий запах мочи и металлический — крови. Видимо, старый вояка, судя по шрамам, переживший не одно ранение, потерял сознание.