Утро всё равно приходит.

Скулящее от тоски сердце сжимало, заставляя задыхаться и хвататься за тело. А тело не слушалось — уходило медленно, будто выбирало момент. Он держал запястье слишком крепко. Боль была якорем. Пальцы скользили по коже, ловили пульс, считали удары, сбивались и начинали заново. Вдохи давались тяжело, выдохи рвались, как нити. Тепло ещё держалось, но уже отступало от краёв, оставляя холодные острова. В комнате пахло воском и потом, железом и старой шерстью. За стенами шли шаги и слова, здесь — только дыхание. Он говорил тихо, без смысла, шептал обрывки имён и обещаний. Звук был важнее фраз. Тишина подбиралась слишком близко. Кожа бледнела. Плечо, ключица, шея — румянец уходил по очереди. Он прижимался лбом к лбу, ловил дыхание губами, проверял, здесь ли ещё. Иногда казалось — да. Иногда — нет. Пальцы дрожали, ладони влажнели, сердце стучало не в такт. Злость жгла горло. На себя. На веру. На мир. Мольбы тонули, клятвы ломались. Сердце скулило, низко и унизительно, и в этом звуке была правда без оправданий. Потом стало тихо. Слишком тихо. Он продолжал держать. Продолжал считать. Слова всё ещё выходили, пустые и ровные. Числа исчезли. Ритм пропал. Холод добрался до центра. Он остался рядом. Долго. До рассвета. До онемения. До боли, которая выровнялась и стала фоном. Свет вернулся, шаги приблизились, воздух стал другим. Он знал это по звуку. С этого дня пустота поселилась внутри. Без названий. Без попыток заполнить. Только след — как шрам, как отметка, как единственное доказательство.