Marriage With You, My Love

О свадебных хлопотах думал Ноа, вернее, даже не то чтобы думал… скорее, это было фоновое ощущение, как гул старого холодильника на кухне у мамы в Торонто. Вроде и не замечаешь его, пока он вдруг не замолчит. Вот и с планированием свадьбы так же — кажется, пытаешься удержать дым в руках. Видишь его, чувствуешь запах, он везде вокруг тебя, но как только сжимаешь пальцы, пытаясь придать ему форму, обозначить границы, — бац! — он выскальзывает, лезет в глаза, заставляя тебя кашлять. Он сидел на полу гостиной, облокотившись спиной на диван, с блокнотом на коленях. На раскрытой странице — ни единой строчки. Пустота. Три дня назад он каллиграфическим, даже слишком выверенным почерком написал вверху «Список дел». И всё, ни одного пункта. Финн в другом конце комнаты без умолку болтал по телефону — то ли с флористом, то ли с кейтеринговой службой, а может, с тем чуваком, который обещал достать роскошный винтажный ковёр для шатра на приёме… А его волосы! Боже, его волосы опять вытворяли это — волнами обрамляли уши и шею, тёмным да мягким каскадом. Ноа наблюдал за этим последние полтора года, как они отрастали после более короткой стрижки, и теперь это был просто… Финн. Тот самый Финн, которого он встретил в ещё очень раннем возрасте — сплошное беспокойное движение, умные глаза, искрящиеся из-под чёлки, которую он постоянно откидывал назад. Ноа обожал это. Так сильно, что ощущал это каким-то сладко-острым уколом за грудью, будто сердце вдруг стало слишком большим для своей обители. Влюблённый дурак, вот он кто. Полный, обречённый влюблённый дурак, сидящий на паркете с пустым блокнотом, слушающий, как человек, за которого он собирается выйти замуж, страстно, словно генерал, планирует осаду, спорит о тонкостях выбора между пионами и розами. — Нет, я тебя слышу, правда, но пионы… они мягче, словно облако и румянец завели ребёнка, понимаешь? — говорил Финн, рассекая воздух своими энергичными жестами. — Розы… ну да, в них есть какая-то архитектурность, структурность, это здорово, но разве это наше? Это… стоп. — он прикрыл ладонью трубку. — Ноа. Пионы или розы? Это важный момент. Ноа поднял глаза, моргнул. — Ты спрашиваешь человека, который однажды припёрся на премьеру в разных ботинках? — Это был классный стейтмент! — Это была оплошность. — Счастливая случайность! Ну же, помоги мне. Пионы или розы? Ноа устало откинул голову на мягкие подушки дивана. Дым мыслей закружился быстрее. Цветы, оттенок салфеток, рассадка, музыка. Клятвы, его клятвы. Что сказать человеку, который и так знает каждую твою тайную, глупую, тихую сторону? Как подобрать слова, которые не будут всего лишь эхом того, что ты уже шептал в темноте? — Пионы, — ответил он, потому что глаза Финна так загорелись, когда он описал их как ребёнка облака и румянца. — Однозначно пионы. Финн засиял улыбкой, похожей на вспышку солнца, и снова вернулся к телефонному разговору. — Пионы. Решено. Да. Ладно, когда их привезут? Ноа снова уставился на пустую страницу. Список дел, точно. Надо начать с чего-то простого. С логистики. Но мозг упорно ускользал прочь, туда, где нет места чек-листам, в тёплые, глубокие воды будущего. Будущего, которое вдруг оказалось так близко, что казалось, его можно ощутить на вкус. Первым делом — семья. Точнее, это уже произошло на прошлой неделе. Он съездил к своим родителям, и там была Хлоя, его младшая сестра. Уже и не такая уж младшая (никогда ей и не была, она то младше его всего на 4 минуты), а вполне себе женщина с такими же внимательными глазами, как у него, но без его вечной сдержанности. Конечно, она и так всё знала. Все знали. Но сказать им об этом официально, сидя в знакомом хаосе гостиной, с керамическим жирафом на каминной полке, которого он слепил ещё в третьем классе, — это было совсем другое дело. Мама расплакалась, но от счастья, сквозь смех, и так сильно сжала его руку, что, казалось, кости хрустнули. Отец хрипло прочистил горло, кивнул и произнёс «Давно пора», а потом обнял его крепко-крепко, выразив этим всё, что хотел сказать на самом деле. А Хлоя… Хлоя просто смотрела на него, лицо её было сначала совершенно бесстрастным, а потом вдруг кинулась через всю комнату и обняла его. — Я знала! — яростно прошептала она ему в плечо. — Я поняла это в тот самый момент, когда ты впервые привёл его домой. Помнишь? На нём был этот дурацкий красный, или оранжевый, свитер, который ты еще у него крал пару раз, и он минут сорок подряд говорил о ваших съемках. Мама тогда была в полном замешательстве, а я сидела и думала, что всё. Ты пропал и влип. И она была права. Тогда Ноа был двадцать один год, Финну — двадцать три, они встречались меньше полугода, что казалось и целой жизнью, и мгновением, и знакомство с семьёй было этим самым захватывающим и пугающим прыжком в неизвестность. Финн, нервничая, искусно скрывал это за потоком слов и своим неотразимым обаянием, разбирал каждую сцену «Очень Странных Дел» по косточкам под мамин мясной рулет. Ноа весь вечер тогда пребывал в тихой агонии восхищения и страха, наблюдая, как этот яркий, прекрасный парень озаряет его детскую столовую, одновременно желая защитить его от любой возможной критики и закричать во всё горло, мол, посмотрите на его прекрасного партнёра! Разве он не невероятен? И Хлоя сразу полюбила Финна, потому-что читать людей она хорошо умела. — Он, — сказала она сразу же, как Финн направился в душ. — Он с тобой будет навсегда. На прошлой неделе, когда она отстранилась от объятий и взяла его лицо в ладони. — Это он, тот самый, Ноа. Ты ведь сам это знаешь, правда? Чуешь кожей? — Знаю, — ответил он охрипшим от эмоций голосом. — Чувствую каждой клеточкой. — Ладно. — она легонько шлёпнула его по щеке, и трогательный момент тут же растворился в её привычных поддразниваниях. — А теперь — что мне надеть? У меня уже есть несколько идей. Не подведи меня. Сейчас, сидя на полу в гостиной, он невольно улыбнулся, вспоминая этот эпизод. Приглашения, вот это действительно что-то конкретное. Он наконец взялся за ручку. Пластик приятно холодил пальцы. «Отправить приглашения», — написал он, потом подчеркнул, и уставился на эту строчку. Потому что список в его голове был совсем не про марки и карточки — был хаотичный да эмоциональный перечень лиц и чувств. Милли. Ему нужно было поговорить с Милли. Не просто сообщить новость — она и так в курсе, — а именно поговорить. С Милли, которая была рядом с самого начала, которая наблюдала это медленное, неизбежное столкновение в режиме реального времени — на съёмочной площадке, в трейлерах, в те бесконечные ночные съёмки, когда мир сужался до размеров их маленькой компании чудиков. С Милли, обладающей почти что сверхъестественной мудростью, которая однажды пнула его под столом и прошептала «Шнапп, ты опять пялишься. Это уже неприлично». Джейк, её муж, такой надёжный и приземлённый. Сэди, которая обязательно завизжит и, скорее всего, расплачется. Калеб, который кивнёт своим глубоким, понимающим кивком и обнимет так, что ты почувствуешь себя в безопасности. Гейтен, который отпустит какую-нибудь шутку, разрядив этим всю нарастающую сентиментальность. Наталия, Джо, Чарли… все они. Весь этот странный, чудесный актёрский состав, который стал неотъемлемой частью его жизни. Разумеется, они получили групповое сообщение — со взрывом капслока и эмодзи. Но это совсем другое. Это — официальное приглашение пригласить и разделить столь важный момент в жизни Ноа. Ручка снова задвигалась, словно по велению подсознания. «Клятвы», — написал он рядом с текстом «Отправить приглашения». А ниже, как будто кто-то диктовал — «Не расплакаться во время клятв. (Невозможно.)» Мысли хлынули потоком, налезая одна на другую, увлекая в будущее. Первая брачная ночь. Они много говорили об этом — как, впрочем, и обо всём остальном. Финн с восторженной, немного дерзкой фантазией, Ноа — с тихой, горячей интенсивностью, которая нарастала, пока не выплёскивалась через край. Они будут измотаны, переполнены адреналином, любовью и облегчением. Они завалятся в свой номер — или, может, в тот арендованный коттедж в горах, на который они положили глаз, — и там наконец-то наступит тишина, та особая и священная тишина после шума прошедшего дня. И они просто посмотрят друг на друга. А потом… Кожа Ноа покрылась мурашками от одной этой мысли. Это не будет судорожно — всё произойдёт медленно, осознанно, как будто они будут открывать друг друга заново. Он знал каждую веснушку на плечах Финна, каждый вздох, каждую паузу в дыхании, но теперь всё будет иначе. С кольцами на пальцах, с осознанием того, что обещание, наконец, официально обрело силу. Он представлял, как будут развязываться шёлковые галстуки, как будут мяться ткани, как он будет ощущать вкус шампанского и свадебного торта на губах Финна. Шёпот нелепый и прекрасный представлял. Прикосновение кудрей Финна к его пальцам, влажным от пота, его имя, произнесённое не просто Ноа, а Ноа, как последнее слово в этом мире. Он хотел впитать эту ночь всеми чувствами, запомнить её наизусть — запах кожи Финна, смешанный с ароматом пионов (детей облака и румянца), витающим в воздухе, далёкий шум города, доносящийся снизу, или стрекот сверчков снаружи, ощущение свежести новых простыней, точное ощущение Финна поверх его члена. Он хотел, чтобы это длилось вечно. Хотел прожить внутри этой ночи всю свою оставшуюся жизнь. А потом — медовый месяц. Куда-нибудь поедут, где тепло, где океан настолько синий, что глазам больно смотреть. Они будут долго спать, сцепившись в объятиях, есть фрукты на завтрак, читать книги, сидя рядом друг с другом и не обмениваясь ни словом, — и это будет не грустное молчание, а счастливое. Плавать по ночам. Они будут… Мысль оборвалась, прервавшись другой. Дети. Эта мысль не прокралась украдкой. Однажды, когда Ноа всё ещё было двадцать один, в одном интервью он сказал, будучи молодым, открытым и, наверное, наивным, что хочет большую семью, троих или четверых детей, шумный дом. Интервьюер тогда улыбнулся — возможно, решил, что это милая и далёкая фантазия. Но это больше не было далёкой фантазией — она стала частью дыма и частью запаха будущего. Он хотел этого, отчаянно желал. Хаоса, маленьких ладошек, сказок на ночь, беспорядка, любви помноженной, отражённой, и разросшейся. Он представлял маленького мальчика с густыми и выразительными бровями Финна, ещё постарше мальчика с его собственной, более тихой улыбкой. А может, и ещё кого-нибудь. И это не имело никакого значения. По крайней мере, не в том смысле, в каком это могли бы воспринимать другие люди. Биология — Финн не мог забеременеть. Ну и что? Это всего лишь одно предложение в истории на миллион страниц. Запятая, а не точка. Выходы всегда есть. Просто нужно понять, как именно строить семью — усыновление, суррогатное материнство, наука, судьба — да что угодно. Будет их семья, и Финн будет потрясающим отцом. Самым терпеливым, игривым, неиссякаемо креативным. Он будет строить абсурдные крепости из подушек. Познакомит их с музыкой, которую не крутят по радио. Будет путаться в математике, помогая с домашним заданием, но безупречно справляться с художественными проектами. Ноа будет надёжным — сложит сказки, испечёт блины, станет тихой гаванью. Они дополнят друг друга. Как, впрочем, и всегда. — Так, пионы согласованы, — объявил Финн, плюхнувшись на диван прямо над Ноа, так, что его ноги оказались прямо над плечом своего парня. Он бросил телефон на подушку. — Один кризис предотвращён. Что дальше? Музыка? Дегустация тортов? А может, плюнем на всё и просто распишемся втайне? Я почти серьёзен, не думай тут. Ноа, не глядя, потянулся вверх и взял Финна за руку. Их пальцы переплелись. Ладонь Финна была тёплой и слегка влажной после долгого разговора по телефону. Ладонь Финна настоящая и живая — это и было противоядием от мысленного дурмана. — Мы никуда не сбежим, — тихо произнёс Ноа. — Хлоя нас убьёт. А твоя мама воскресит, чтобы сделать это ещё раз. Финн рассмеялся светло и счастливо. Он крепко сжал руку Ноа. — Ты прав. Итак, что у нас в главном списке? — он наклонился, заглядывая в блокнот. — Отправить приглашения. Клятвы. Не расплакаться во время клятв. Невозможно. — Финн прочитал вслух, и голос его при этом сделался мягче. Помолчав немного, он опустился на пол рядом с Ноа, их плечи соприкоснулись. — Ты сейчас обо всём этом думаешь, да? Абсолютно обо… всём. — Да. — И я тоже. — О чём именно? — спросил Ноа, повернув голову. Финн сейчас был так близко. Его глаза — тот самый тёмно-карий оттенок, меняющийся в зависимости от освещения, — казались очень серьёзными; маниакальный огонь, преследовавший планировщика свадеб, на мгновение угас. — Обо всём, — повторил Финн. — Но больше всего… просто о тебе. В конце любого прохода, стоящим там, ждущим меня. Смотрящим на меня так, как ты смотришь на меня сейчас. — И как я на тебя смотрю? — Как будто я — единственное, что есть в этой комнате, во всём мире. Как будто ты… — он подыскивал нужное слово. — Поражён. Ты всегда смотришь на меня немного поражённо. Это смущает, но мне это нравится. Ноа почувствовал, как к горлу подступает комок. В горле запершило. — Я и правда поражён, — прошептал он. Финн наклонился и поцеловал его медленно, глубоко, так, словно давал обещание с привкусом утреннего кофе и бесконечного будущего. Когда они отстранились друг от друга, их лбы соприкоснулись. — Приглашения, — произнёс он снова деловито, но голос его при этом был хриплым. — Они должны быть красивыми и подходящими для всей нашей компании. Они их наверняка сохранят, они же у нас сентиментальные ребята. Ноа кивнул, не отрывая лба от его лба. Он уже представлял это — конверты, отправленные в Лондон, Нью-Йорк, Лос-Анджелес. Милли, открывающая свой, а Джейк заглядывает ей через плечо. Сэди, тут же звонящая по видеосвязи. Групповой чат, снова взрывающийся сообщениями, но теперь уже с фотографиями настоящего приглашения. Это как цепь, подумал он. Цепь любви и дружбы, расширяющаяся отсюда, с этого места на полу, от их сцепленных рук, до всех тех людей, которые, более или менее существенно, помогли им построить их жизни. Он снова взялся за ручку. Пустая страница больше не пугала его, теперь он видел в ней карту, и начал добавлять пункты. — Дегустация торта (Финн наверняка захочет что-нибудь странное.) — Музыка — обязательно различные популярные хиты вперемешку с 80-ми. — Найти костюм, в котором я не буду похож на официанта. — Написать клятвы, которые не звучат как надпись на типичной открытке, но в которых при этом НЕ будет упомянут тот случай, когда Финн пытался сварить пасту и случайно сжёг кухню. — Медовый месяц: место, где нет телефонов. Только мы вдвоём. — Начать подыскивать агентство? Пока рано. Намного позже. Но… просто держать в уме. Он показал этот последний пункт Финну. Финн прочитал, и выражение его лица стало таким, каким Ноа любил его больше всего — мелькнула быстрая, яркая вспышка понимания, за которой следовала глубокая нежность, делавшая его одновременно и молодым, и умудрённым жизнью. Он взял ручку из руки Ноа, его пальцы нежно скользнули по его костяшкам. Аккуратным, уверенным движением он зачеркнул вопросительный знак. А потом более небрежным почерком написал рядом, что да, пока рано, но да. Он отложил ручку в сторону. За окном солнечный свет начинал клониться к закату, окрашиваясь в золото. Дым планирования свадьбы всё ещё витал где-то рядом, словно напоминая о бесконечных деталях, ожидающих своего часа. Здесь, на полу, в тишине их гостиной, со списком, который наконец начал наполняться, с волосами Финна, касающимися его щеки, и этим «Да», написанным чернилами рядом с его собственной робкой мечтой, всё казалось поразительно и безупречно ясно.

***

Утро не разбудило Ноа звуками труб. Вместо этого его окутала густая, словно вата, тишина. Он открыл сонные глаза в непривычной, огромной кровати гостевого домика. Они решили сыграть по правилам киношных штампов и провести последнюю ночь перед свадьбой отдельно. На секунду Ноа потерялся в пространстве, но потом на него обрушилась волна осознания. Сердце глухо стукнуло о рёбра, словно кто-то резко распахнул дверь. Ноа ожидал нервного напряжения, дрожи, лихорадочной суеты, которая сопровождала всю подготовку последних недель. Но вместо этого его накрыло глубокое, почти пугающее спокойствие, словно оно было тишиной в самом центре урагана. Он лежал, наблюдая за тем, как пылинки танцуют в луче солнца, пробивающемся сквозь деревянные жалюзи. Внутри всё будто выстраивалось, вставало на свои места с окончательностью, которую можно было физически почувствовать. Всё начнется сегодня. Всего через несколько часов он будет стоять перед самыми важными людьми — его друзьями и семьей, близкими Финна, их общими людьми — и произнесёт слова, которые свяжут его жизнь с Финном Вулфхардом навсегда. Эта мысль не перехватила дыхание, наоборот, оно стало глубже и медленнее, словно лёгкие наконец-то раскрылись полностью. Дверь тихонько скрипнула, и в комнату проскользнула Хлоя. На ней был простой шёлковый халат, а вокруг лица — растрёпанные волны. В руках она держала две кружки кофе. Она взглянула на Ноа, на его лицо, и её выражение смягчилось от суетливой сестринской заботы до чего-то благоговейного. — Ты выглядишь… слишком спокойно, — сказала она, протягивая ему кружку. — Меня это даже немного пугает. Я думала, ты будешь в углу дышать в бумажный пакет. — А я и правда спокоен, — ответил он немного охрипшим утренним голосом, принимая кофе. Идеальный кофе, ровно с тем количеством сливок, которое он любит. Она помнила. — Всё уже готово, все решения приняты. Осталось только… это сделать. Хлоя присела на краешек кровати, внимательно глядя на него. — Ты правда выходишь замуж. — Правда. Она улыбнулась ярко, с блеском слёз в глазах. — Мама с папой внизу. Стараются не шуметь. Папа уже раз пять поправил галстук… — Хлоя сделала паузу. — Родные Финна приехали вчера вечером. Они в главном доме. Увидишь их на самой церемонии. В груди Ноа зашевелилось лёгкое волнение. Не из-за Финна, а из-за соединения двух разных миров. Его спокойная, уравновешенная еврейская семья и яркая, богемная родня Финна с Канады. Две разные системы, которые вот-вот выйдут на одну орбиту. Он задумался, о чём они будут говорить. Его отец и отец Финна, его мама и мама Финна. Картина казалась сюрреалистичной, и одновременно успокаивающей. — Хорошо, — сказал он. — Всё хорошо. Спокойствие не покидало его ни в душе, ни во время бритья, ни во время одевания. Он выбрал костюм глубокого, ночного синего цвета. Не чёрный, потому что Финн сказал, что чёрный — слишком похоронный. Ткань была с едва заметной текстурой, красиво играющей в лучах света. Портной сотворил чудо — костюм сидел как влитой, будучи элегантным, но не сковывающим движений. Он застёгивал запонки — простые платиновые круги — когда снова постучали. На этот раз это была Милли. Она проскользнула в комнату почти бесшумно, уже ослепительная в пыльно-розовом платье, с волосами, уложенными в сложную причёску из кос. Она ничего не сказала сразу, лишь подошла к нему, пока каблуки бесшумно скользили по ковру, и остановилась напротив. Её взгляд — всегда такой проницательный — окинул его с головы до ног. Потом она протянула руку и слегка поправила его воротник, совершенно без необходимости. — Джейк в третий раз перевязывает Гейтену бабочку. Думаю, Гейтен специально делает это неправильно, — тихо сказала она. — Сэди сейчас красит глаза блёстками, которые, наверное, будет видно из космоса. Калеб медитирует в саду, или спит. С ним сложно понять. Ноа усмехнулся. Эта обыденность, их абсолютная энергия и привычность стала последним якорем. — А Финн? На губах Милли появилась загадочная улыбка. — Без спойлеров, но он… сияет. И доводит до безумия бедную маму последними вопросами о рассадке его кузенов. — Милли закончила с воротником и легонько хлопнула Ноа по груди. — Ты отлично выглядишь, Ноа Вулфхард. — Твоя же заслуга, — ответил он. И он имел в виду не только этот день. Он имел в виду всё — растерянное начало, тихие тревоги, периоды разлуки, моменты сомнений. Она была рядом всегда — яростной, маленькой защитницей того, что было между Ноа и Финном, задолго до того, как это стало называться помолвкой. Она поняла. Её глаза на мгновение блеснули, но она тут же моргнула, прогоняя слёзы. — Ну да. Без меня бы вы не справились. — она взяла его под руку. — Пойдём. Твой папа хочет сделать фото только всей вашей семьей до свадьбы. Церемонию решили устроить в лесу за домом — в настоящем природном соборе из старых дубов и секвой. Когда Ноа шёл по тропинке вместе с родителями и Хлоей, он слышал приглушённый гомон собирающихся гостей и мягкие звуки настраивающегося струнного квартета. Это был компромисс между своеобразными вкусами Финна и желанием Ноа чего-то классического. Его спокойствие начало вибрировать на более высокой ноте — живым ожиданием под кожей. Они дошли до небольшой зоны ожидания, отделённой от поляны льняной тканью. И там Ноа увидел первые признаки прибытия другой вселенной. Родители Финна — гордые и немного взволнованные — тихо беседовали с его мамой. Брат Финна — Ник — показывал Хлое что-то в телефоне, заставляя её смеяться. Миры сталкивались, смешивались, и это было хорошо. Даже лучше, чем просто хорошо. Затем движение на краю поляны. Гостей начали рассаживать. Первой Ноа заметил Наталию — элегантную женщину в изумрудно-зелёном платье, с рукой, уверенно вложенной в руку Чарли. Они были вместе уже больше десяти лет, и всё время были тихой и надёжной силой в этом безумном мире. Чарли поймал взгляд Ноа и слегка уверенно кивнул. Они поддерживали их с самого начала, хоть и без громких слов — просто своим неизменным присутствием. Это значило очень много. Он увидел Гейтена, непривычно собранного, ведущего Элизабет к месту и что-то шепчущего ей на ухо, отчего она улыбнулась. У Сэди уже были глаза на мокром месте, и она положила голову на плечо Калеба — надо будет потом у него спросить за вероятные отношения. А рядом с ними и Милли, с Джейком, который выглядел внушительно и спокойно среди всей этой хрупкой красоты. Джейк поймал взгляд Ноа и показал большой палец так нелепо и искренне, что чуть не сломил плотину самообладания. Музыка изменилась, прелюдия заканчивалась, начиналось настоящее. И они до сих пор ничего не знали. Это была идея Финна — последняя безумная выходка, на которую Ноа в своём спокойствии согласился. Мол, пускай они не будут видеть наряды друг-друга до конца, сохранят это в секрете, пусть этот момент будет в конце прохода — по-настоящему. Поэтому — разные стилисты, разные комнаты, обет молчания, соблюдаемый Хлоей и Милли. Ноа не имел ни малейшего понятия, во что одет Финн. Единственной подсказкой было сообщение, присланное рано утром — «не надевай чёрное», и слова Милли о том, что он светится. Значит, что-то светлое. Ведущая церемонии — семейный друг Финна, поэтесса — заняла своё место под аркой, сплетённой из лоз и пионов. Гости затихли. Казалось, мир замер в ожидании. Хлоя сжала его руку и поцеловала в щёку. — Иди и забери своего мужчину, — прошептала она дрожащим голосом. И вот настала его очередь идти не по проходу, а по тропинке из мха и рассыпанных лепестков. Струнный квартет заиграл что-то мучительно знакомое и в то же время неузнаваемое — наверняка выбор Финна. Лица гостей, мимо которых он проходил, сливались в размытое пятно любви и улыбок сквозь слёзы — тёти, дяди, друзья из Торонто, приятели из Лос-Анджелеса — весь их пёстрый собранный по кусочкам мир. Ноа смотрел только на арку, на место рядом с ведущей, где должен был появиться Финн. Он занял своё место. Поэтесса улыбнулась ему мягко. Ноа повернулся к тропинке. Музыка снова изменилась на едва заметный подъём и более сладкую мелодию. И появился Финн. Сердце Ноа не пропустило ни одного удара, оно просто остановилось и перестало биться на долгую, мгновенную секунду. Финн был не просто в костюме. На нём был наряд, балансирующий на грани между мужественностью и неземной красотой — что-то схожее на прикид невесты, но не глупый маскарад. На нём были идеально скроенные брюки из кремового шёлка, ловящего лучи света. И рубашка из той же ткани, искусно расшитая тонким узором из золотой нити, мерцающей, словно звёздный свет. Плечи обрисованные, рукава свободные, а тонкую талию перехватывал простой золотой шнур. Его волосы — эти великолепные кудри до плеч — были небрежно собраны в гульку, но несколько прядей выбились, обрамляя лицо, сияющее так, словно в небе загорелись все звёзды. Финн выглядел неземным, и в то же время — очень реальным. Он выглядел как миф и как мужчина одновременно. Он выглядел как Финн. По толпе прокатился вздох восхищения — Ноа услышал его словно издалека, но вся его вселенная сузилась до фигуры, идущей к нему уверенными шагами. В глазах Финна Ноа видел восторг, смешанный с игривым беспокойством. Это было больше, чем нормально. Это было откровением. Первая слеза вырвалась из глаза и скатилась вниз по щеке. Ноа даже не стал её вытирать. Он улыбался так широко, что болели скулы. Он был влюблённым идиотом, стоящим перед всеми, кого он знал, и ему было всё равно. Он был самым счастливым влюблённым идиотом на свете. Финн подошёл. Они стоя смотрели в глаза друг другу, всего в нескольких сантиметрах. Мир — семьи, друзья, цветы, музыка — растворился в прекрасном тумане. — Ты… — выдохнул Ноа. — Ты… — ответил Финн, в его глазах плясали искры. — Тёмно-синий. Я знал, что так и будет. Идеально. — Ты… ты выглядишь… — Ты тоже. Поэтесса мягко откашлялась, напоминая, что у них есть зрители и ритуал. Они повернулись к ней, но Ноа оставил свою левую руку свободной, его пальцы нашли и сжали пальцы Финна крепко. Церемония прошла как во сне. Слова поэтессы — красивые, мудрые, об искусстве, партнёрстве и создании жизни как совместного шедевра — доходили до Ноа словно сквозь тёплый, медовый туман. Он чувствовал тепло руки Финна в своей руке, аромат его духов, смешанный с запахом пион, и то, как золотая вышивка на рубашке мерцает при каждом его движении. Потом настало время клятв. Они писали их по отдельности — ещё одна тайна. Финн начал первым. Он достал из кармана смятый листок, разгладил его и дрожащим голосом произнёс реплики. — Ноа… — он начал, его голос был ровным, но пронизанным эмоциями. — Ты самое тихое землетрясение, которое я когда-либо встречал. Ты вошёл в мою жизнь тогда, когда я меньше всего этого ожидал, с этой непоколебимой, глубокой преданностью, которая медленно, но верно изменила всё… С тобой у меня хватает смелости быть самим собой, и я чувствую себя любимым, даже когда я разваливаюсь на куски. Ты мой лучший партнер по роли во всём моём актёрском опыте, мой любимый собеседник, и мой дом. Я обещаю всегда предлагать тебе сумасшедшие идеи, стараться смешить тебя, когда ты слишком много думаешь, наполнять нашу жизнь музыкой, искусством и таким количеством любви, чтобы это временами казалось хаосом… Я выбираю тебя сегодня и каждый день после, в каждой версии себя. Ноа уже не сдерживал слёзы, всё его лицо было мокрым. Он нащупал свой листок, руки дрожали. Он боялся, что его клятвы окажутся слишком простыми по сравнению с речью Финна. Он поднял взгляд, встретил взгляд Финна — полный ожидания — и отпустил листок. Он ему был больше не нужен. — Финн… — он сказал, и его голос показался даже сильнее, чем он ожидал. — Ты самый прекрасный человек. Ты тот самый разговор, который я никогда не захочу закончить. Ты научил меня, что любовь не обязана быть тихой, чтобы быть глубокой, что она может быть громкой, беспорядочной и полной всего. Ты видишь меня. Ты всегда видел меня, даже те стороны, которые я пытался скрыть. Я обещаю быть твоим безопасным местом, я всегда буду слушать, я буду строить с тобой дом, полный света и креатива. Я обещаю поддерживать твои самые сумасшедшие мечты, быть спокойствием в твоей буре и никогда, никогда не принимать как должное то чудо, что ты любишь меня в ответ. Я выбираю тебя. Сегодня, завтра, всегда, ради того, что у нас может быть в будущем, ради всех версий нашей жизни. На поляне не осталось ни одного спокойного лица. Даже Калеб вытирал глаза. Милли уткнулась лицом в плечо Джейка, Хлоя же вообще рыдала. Они обменялись кольцами — простыми платиновыми полосками, которые наделись на пальцы с неимоверной точностью. Далее последовал поцелуй. Им не нужно было разрешение — они уже тянулись друг к другу. Поцелуй был глубоким, утверждающим, скрепляющим каждое обещанное слово. Руки Ноа обхватили лицо Финна, чтобы стереть его слезы. Вокруг захлопали, но это для Ноа было всего лишь фоном. Гораздо важнее было ощущение губ Финна, прохлада нового кольца и уверенность в том, что другого выбора быть и не могло. Когда они оторвались друг от друга, тяжело дыша, со слезами на глазах, Финн прошептал что-то милое сначала шёпотом, а потом уже громче. — Здравствуй, муж. — Здравствуй, муж, — ответил Ноа. Это слово стало для них чем-то особенным. Они обернулись и посмотрели на своих родных и друзей — на мир, который наконец-то стал счастливым. Ноа увидел отца, пожимавшего руку отцу Финна, и матерей, обнимавшихся и что-то оживлённо обсуждавших с улыбкой на лицах. Чарли и Наталия крепко держались за руки, Гейтен поцеловал Элизабет в макушку, Сэди подмигнула и послала им воздушный поцелуй, а Милли и Джейк сияли от счастья. Свадебный прием прошел прекрасно в окружении веселья, хорошей еды и танцев. В какой-то момент Ноа понадобилось немного отдохнуть. Он издалека наблюдал за Финном, который, окружив себя родственниками, со всеми танцевал. При свете фонарей его костюм красиво мерцал. Он выглядел счастливым. Вскоре рядом появился Чарли с двумя стаканами виски. — Всё прошло отлично, парень, — тихо сказал он. — Прекрасно, — ответил Ноа, чокаясь. — Мы с Наталией рады за вас двоих. Вы нашли друг друга, — сказал Чарли. — Да, — ответил Ноа, вспоминая прикосновение кольца на своем пальце и наблюдая за улыбающимся Финном на танцполе. Позже, когда все гости разъехались по домам, Финн и Ноа одни стояли на террасе. Вернулась тишина, полная обещаний, эхом перекликавшаяся с прошедшим днем и предвкушением ночи. Финн опёрся на перила и посмотрел на него. Его вышитая рубашка помялась, волосы растрепались. Все говорило о том, что он недавно женился. — И что дальше, мистер Вулфхард? — сказал Финн, загадочно улыбаясь. Ноа шагнул вперёд, чтобы поцеловать его, и все остальное отошло на второй план. Под звёздным небом у поцелуя был привкус вечности.

***

Тишина в этом наёмном доме словно обволакивала. Это была не просто пустота звуков, а что-то ощутимое, густое, как бархат, окутывающее после дневной кутерьмы. В этой тишине, наконец, можно было свободно вздохнуть. Огромная гостиная, оформленная в стиле кантри-шик, хранила отпечатки недавнего торжества — небрежно брошенная шаль, бокал с остатками шампанского, отражающий лунный свет на приставном столике, и лёгкий, сладкий аромат пионов, ещё витающий в воздухе. Но всё это было где-то на периферии сознания — размыто и далеко. Ноа застыл у входа, наблюдая за тем, как Финн босиком пересекает широкие доски пола, направляясь к стене с окнами, откуда открывался вид на тёмную, спящую долину. Он скинул вычурную рубашку с вышивкой — теперь она небрежно повисла на спинке кожаного кресла, — оставшись только в кремовых шёлковых брюках, золотой шнурок которых был развязан и свободно свисал. Лунный свет выхватывал его спину, словно высеченную из бледного мрамора, подчёркивая изгибы позвонков и движение лопаток, когда он потянулся по-кошачьи, вытягивая ткань на бёдрах. «Мой муж» — это словосочетание эхом отозвалось в голове Ноа. Не просто юридический факт, а первобытный, собственнический жар, который тут же скрутился в животе. Весь день, под маской спокойствия, за клятвами, слезами и смехом, бурлил этот тёмный, голодный и глубинный поток. Ноа сдерживал этот поток, что стал жалкой, жаждущей частью себя. Но здесь, наедине, с дверью, закрытой от всего мира, она вырвалась наружу и перехватила дыхание. И было не просто желание — была конкретная, стыдная, всепоглощающая жажда. Финн обернулся, прислонившись к оконной раме. Теперь лунный свет освещал его лицо; выражение было нечитаемым, глаза — тёмными омутами. — Эй, — мягко произнёс он, его голос слегка охрип от песен и криков. — Эй, — сумел ответить Ноа, удивляясь непривычному звучанию собственного голоса. Они смотрели друг на друга через полумрак комнаты. Пространство между ними потрескивало от невысказанного. Сердце Ноа колотилось о рёбра, словно птица, запертая в клетке, внутри безупречно скроенного тёмно-синего костюма, который сейчас казался нелепым маскарадом. Он был всё ещё полностью одет — галстук на месте, запонки застёгнуты, — и чувствовал себя глупо. Словно заточённым в образ собранного человека, в то время как внутри него всё рушилось. Финн оттолкнулся от окна и медленно, будто нарочно, направился к нему. Остановился в шаге — достаточно близко, чтобы Ноа почувствовал его запах. Небольшой пот, дорогой одеколон, свадебный торт — сочетание его Финна, его мужа. Он поднял руку и с бесконечной медлительностью начал развязывать галстук Ноа. Его пальцы коснулись кожи на горле. — Ты какой-то тихий с тех пор, как мы приехали, — пробормотал Финн, глядя на свои руки. Шёлк соскользнул вниз. — Что творится в этой твоей большой красивой голове? И тут прорвало. Слова вырвались из Ноа низким да отчаянным потоком — прежде чем он успел их остановить, прежде чем успел прикрыть чем-то менее животным. — Я не могу перестать об этом думать, — прошептал он, не отрывая взгляда от губ Финна. — Весь день, во время церемонии, когда ты произносил клятвы. Я только и думал… что я хочу трахнуть тебя. Хочу трахать тебя так глубоко, так много раз, пока… пока это не подействует. Руки Финна замерли на верхней пуговице рубашки Ноа. Он не выглядел шокированным. Лицо выражало предельную сосредоточенность. — Пока что не подействует, Ноа? Ноа зажмурился, унижение и желание боролись, и последнее стремительно брало верх. Он был обнажён больше, чем если бы снял с себя всю одежду. — Ты знаешь. Ты понимаешь, о чём я говорю. Это глупо, это жалко, это… — Скажи мне. Тон звучал мягко, но твёрдо. Ноа открыл глаза — Финн смотрел на него, чуть наклонив голову, ожидая. Во взгляде не было осуждения, только глубокое и терпеливое любопытство. — Я хочу, чтобы у тебя появился ребёнок от меня, — выдавил Ноа, и эти грубые, непристойные и честные слова повисли между ними. — Я знаю, что это невозможно. Я знаю, что так не бывает. Логически я всё понимаю. Но где-то в моём чёртовом подкорковом мозгу, Финн, я хочу только одного — кончать в тебя снова и снова, как будто… как будто если я буду делать это достаточно долго, если я буду достаточно глубоко, если я буду хотеть этого достаточно сильно, это… это что-то изменит. Появится ребёнок, наш ребёнок… Прости. Это безумие. Я безумен. — Он уже не мог остановиться, щёки горели, глаза щипало. Ноа и вправду чувствовал себя жалким, доведённым до отчаяния, зацикленным на размножении животным в первую брачную ночь. Финн молчал долго. Потом снова принялся расстёгивать пуговицы рубашки Ноа одну за другой. Прикосновения были почти невесомыми. — Посмотри на меня, — произнёс он. Ноа заставил себя поднять взгляд. Выражение лица Финна изменилось. Любопытство никуда не делось, но теперь оно было словно расплавленным, подогретым чем-то собственническим — зеркальным отражением голода Ноа. — Ты хочешь меня трахнуть так сильно? — спросил он, понизив голос до хриплого шёпота, от которого у Ноа всё внутри сжалось. — В нашу брачную ночь? Ты об этом думал, пока все произносили тосты? Ноа смог только кивнуть дёргано и жалко. Медленная, хищная улыбка расцвела на лице Финна. Не насмешливая — пожирающе понимающая. — Тогда сделай это, — выдохнул он. Он сдвинул рубашку Ноа с плеч, позволив ей упасть на пол. Ладони скользнули по голой груди, коснулись плеч. — Хватит думать, хватит извиняться. Я, в конце концов, твой муж. Трахни меня так, будто ты серьёзно настроен. Трахни меня так, словно ты пытаешься зачать ребёнка. Это разрешение, произнесённое таким голосом и такими словами, сломало последние остатки самообладания Ноа. Он издал гортанный звук и рванулся вперёд, накрывая губы Финна поцелуем с зубами, языком и голодной жаждой. Финн отвечал с той же страстью, его пальцы впились в волосы Ноа, притягивая ближе, он стонал ему в рот. Ноа пятился, не прерывая поцелуя, пока спина Финна не ударилась о холодное стекло окна. Он дёрнул за золотой шнурок, и кремовые шёлковые брюки упали к щиколоткам Финна. Оторвавшись от поцелуя, он принялся целовать его шею, прикусывая кожу между шеей и плечом, втягивая её, оставляя след. — В спальню, — прохрипел Финн, выгибаясь. — Сейчас же. Ноа больше не размышлял о том, как лучше поступить, о том, куда идти. Желание было слишком сильным и слишком телесным. — Нет, здесь, — промычал он в кожу Финна. Он развернул его лицом к стеклу, прижимая к нему грудью, к тёмной долине, простирающейся внизу, которую они не видели. Руки Финна поднялись, упираясь в стекло, дыхание запотевало поверхность. Он был совершенно голый, открытый, слегка дрожащий. Ноа быстро, неуклюже расправился со своими брюками, стянув их достаточно, чтобы освободить налитой член. Он уже выделял смазку, причиняя боль. Ноа было всё равно. Он грубо сплюнул на ладонь, смазал себя — жестокий, животный жест — и прижался к входу Финна, горячему и тугому. — Давай, — прошептал Финн, подаваясь назад, его голос приглушён стеклом. — Ну же, Ноа. Давай. Заделай в меня ребёнка. С сорвавшимся стоном Ноа толкнулся вперёд, входя в него одним безжалостным движением. Финн вскрикнул — резко, прекрасно, — и его тело судорожно сжалось вокруг Ноа. Это было невыносимо хорошо, слишком много и всё равно недостаточно. Ноа на секунду замер, прижавшись лбом к лопаткам Финна, вдыхая его запах, ощущая бешеное биение собственного сердца там, где соединялись их тела. И потом он начал двигаться. Были глубокие, жёсткие, целенаправленные толчки, продиктованные тем самым жалким, навязчивым стремлением, которое преследовало его целый день. — Да, — шептал Финн, его костяшки побелели на стекле. — Вот так, так глубоко, о боже, Ноа, трахай меня, ещё, ещё, сильнее, давай же… Его грязные и безупречные слова подлили масла в огонь. Руки Ноа сжали бёдра Финна, наверняка до синяков, удерживая его на месте, пока он вбивался в него. Окно тихо дребезжало в такт. Ноа потерялся в этих ощущениях — в шлепках кожи, в рваной мелодии дыхания, в тугом, влажном жаре, пожирающем его. В голове не осталось ничего, кроме одного-единственного, давящего приказа заполнить, отметить и оплодотворить. Он наклонился и накрыл тело Финна своим, прижавшись губами к его уху. — Сейчас кончу, — продышал он, слова смазанные, первобытные. — Заполню тебя. Хочу чувствовать, как это вытекает из тебя всю ночь. Хочу увидеть это на простынях завтра. — Да, — всхлипнул Финн, дико выгибаясь. — Пожалуйста, дай мне это, я хочу, дай мне свою сперму, Ноа, дай мне всё… Внутри Ноа лопнула пружина. С хриплым стоном, вырвавшимся из самой глубины, он вошёл так глубоко, как только мог, и кончил ослепительным, обжигающим взрывом, который казался бесконечным, врываясь в Финна жестокими да собственническими толчками. За закрытыми веками вспыхнули звёзды, ноги подкосились, всё тело сотрясалось от силы разрядки. Он рухнул вперёд, прижимая Финна к стеклу, оба дрожали, скользкие от пота. Долгие минуты слышно было только их тяжёлое дыхание, постепенно успокаивающееся. Ноа погрузился лицом во влажные волосы Финна на затылке, оставляя там мягкие, извиняющиеся поцелуи. Жалкое существо внутри Ноа было сыто, довольно урчало. Он сделал это — полностью вытрахал своего мужа в первую брачную ночь, кончил в него. Иррациональная, безнадёжная частица его разума была наполнена извращённым чувством исполненного долга. Медленно, осторожно он вышел из Финна. Тот слегка поморщился, потом повернулся в его объятиях. Его лицо было красным, губы припухли от поцелуев, глаза — расфокусированные и невероятно мягкие. Он поднял руку и коснулся щеки Ноа. — Ты невыносим, — прошептал Финн, поглаживая скулу большим пальцем. — Я знаю, — пробормотал Ноа, совершенно обессиленный, совершенно пристыжённый, и совершенно влюблённый. — Мне понравилось, — просто и прямо сказал Финн. Он наклонился и поцеловал его нежно, в резком контрасте со всем, что только что произошло. — Мой жалкий, зацикленный на размножении муж. Пойдём в кровать. Ты ещё не закончил. И это была правда — он не закончил. Пламя не погасло; оно просто начало тлеть. В спальне, под прохладными, чистыми простынями огромной постели, Ноа поклонялся ему. Безумное отчаяние отступило, уступив место глубокой, тянущей нежности, смешанной с тем же неутолимым желанием. Он разложил Финна на простынях и предавался ему ртом — медленно, тщательно, — пока Финн не начал умолять, сжимая простыни, выгибаясь над матрасом и кончая раздирающим воплем прямо ему в горло. Потом, когда Финн лежал обмякший и податливый под ним, Ноа вошёл в него снова — на этот раз лицом к лицу. Всё было медленнее, глубже, интимнее. Он опирался на локти, глядя в лицо Финну, ловя каждый отблеск удовольствия, каждый вздох. Он целовал его, поглощая его стоны. — Я люблю тебя, — прошептал Ноа в его губы, двигаясь ровными, перекатывающимися толчками. — Я люблю тебя так сильно, что это сводит меня с ума. — Я знаю, — выдохнул Финн, обвивая ногами талию Ноа, притягивая его глубже. — Покажи. Ещё раз. И Ноа показал — он кончил во второй раз глубоко внутри Финна, с низким протяжным стоном, пока его тело дрожало от разрядки. Он не вышел из него. Он остался там, изнемогая внутри него, прижимая к себе, словно одной лишь физической близостью мог заставить своё будущее сбыться. Позже, в самой глубине ночи, он проснулся от того, что Финн шевелился. Лунный свет заливал кровать. Не говоря ни слова, Ноа перевернул его на живот. Финн подчинился охотно, сонно, подавшись назад с тихим и просящим звуком. На этот раз всё было расслабленным, томным, и, конечно, сонным. Ноа двигался медленным ритмом, его руки блуждали по спине Финна, по ягодицам, по бокам. В третий раз он кончил с тихим вздохом, изливаясь в уже использованное тело Финна — последнее подношение абсурдной и прекрасной мечте. Он рухнул рядом и притянул Финна к себе, спиной к груди. Он чувствовал слабую, липкую струйку собственного семени на внутренней стороне бедра Финна. Жалкую, биологическую ложь, которая в этот момент ощущалась, как священная истина. Финн уже снова проваливался в сон, неразборчиво бормоча что-то. — Если тебе так нужны дети… надо было жениться на ком-нибудь… с нормальной маткой… В его словах не было ни злости, ни упрёка. Только нежность, усталость и власть правды. Ноа крепче обнял его, прижавшись лицом к его диким, пахнущим сном волосам на затылке. — Я женился на тебе, — прошептал он в кожу, и эти слова были клятвой сильнее любых, произнесённых днём. — Я всегда хотел только тебя. Всё остальное… всё остальное просто выражение того, насколько это важно. Финн издал тихий, довольный звук и глубже погрузился в сон. Ноа лежал, обнимая своего мужа, чувствуя ровное дыхание над ним. Жалкая потребность утихла, превратившись в удовлетворённый гул в венах. Он не сотворил ребёнка. Но — во всём, что имело значение для животной части его души, — он утвердил своё право на существование, вкладывая своё будущее в человека, которого обожал. Это было грязно, иррационально, глубоко человечно. И когда первые лучи рассвета окрасили небо за окном в серый цвет, Ноа Вулфхард — нуждающийся, любящий, вечно изумлённый муж Финна — наконец сомкнул веки и уснул.