Сквозь сумрак. Спэшлы и зарисовки

      Тем временем на кухне Гарри не мог найти себе места — физического, психического, эмоционального. Каждая частица воздуха, казалось, вибрировала от невысказанного напряжения, от незримой, но всепоглощающей силы, чей эпицентр находился в другом конце комнаты. Он был как пьяный матрос на палубе в шторм — каждый его шаг, каждый поворот головы неминуемо вел к столкновению с той же самой точкой. С ним. Он механически убрал грязную посуду, и теперь стоял, прижавшись к раковине, будто она могла служить укрытием. Укрытием от собственного желания, которое свирепо колотилось в его ребрах, требуя подчинения.       На столе рядом с ним вдруг оказался полупустой бокал с железным вином — темным, как запекшаяся кровь, как сама суть тайны, в которую он погружался. Гарри понял, что сам загнал себя в эту клетку собственных нервов, в этот мучительный, сладкий капкан предвкушения.       – Что-то случилось, Гарри? – голос прозвучал прямо за его ухом, тихий, бархатный, не оставляющий пространства для бегства. В нем не было вопроса — в нем был спокойный, уверенный диагноз. – Ты провел весь вечер, выстраивая стены между нами.       Это было наблюдение хищника, изучающего бегство своей добычи. Гарри почувствовал, как по его спине пробежал холодок, смешанный с порочным жаром. Он собрал в кулак остатки своей знаменитой, дурацкой отваги и повернулся, надев маску непринужденности, которая трещала по всем швам.       Оказалось, Эдвард стоит не вплотную, но это не имело значения. Его присутствие заполняло собой все пространство, давило на грудную клетку. Гарри выдохнул, но это не было облегчением. Это была капитуляция перед неизбежным.       – Нет, с чего ты взял? – Голос прозвучал чуть выше, чем он хотел.       Эдвард не улыбнулся. Его янтарные глаза, обычно хранящие отстраненную насмешку, сейчас были серьезны, они сканировали Гарри, считывая каждое микродвижение, каждую пульсацию крови под кожей.       – Ты ни разу не посмотрел на меня за этот вечер. – Он сделал едва уловимый шаг вперед. Воздух сгустился. – Мне это надоело.       – А это обязательно? – с вызовом, с последней искрой сопротивления, бросил Гарри, наконец вскинув взгляд и встряв в эти всевидящие глаза. Он понял свою ошибку мгновенно. Это была ловушка. И он сам шагнул в нее, ведомый глупым, животным вызовом.       Он тут же, сгорая от стыда и возбуждения, отвел глаза в сторону. Тихий, низкий смешок Эдварда прокатился по его коже, как прикосновение.       – Я не хотел тебя смущать, – сказал Эдвард, и в его голосе не было ни капли сожаления. Была темная, глубокая удовлетворенность. – Но видеть, как сбивается твое дыхание, как кровь приливает к щекам… это стало моей новой навязчивой идеей. Извращенной, да. Но кто я такой, чтобы отказывать себе в редких удовольствиях?       – О, так тебе нравится дразнить меня? – выпалил Гарри, чувствуя, как жар заливает его с ног до головы. Он был как открытая книга, и Эдвард читал его с преступной легкостью.       – Не дразнить, – поправил его Эдвард мягко, сделав еще один шаг. Теперь между ними оставалось меньше метра. Его взгляд упал на губы Гарри, потом медленно поднялся обратно к глазам. – Проверять на прочность… на послушание. И каждый раз ты проходишь эти проверки так красиво… с таким блеском в глазах, готовый то ли укусить, то ли подставить шею. Это сводит с ума.       Это было признание власти. Гарри почувствовал сладкий укол подчинения где-то глубоко в животе. Он не хотел стирать с лица Эдварда это выражение — выражение хозяина, нашедшего ту самую игрушку, которая не перестает удивлять. Даже если это означало полную капитуляцию.       Гарри машинально кивнул, понимая больше, чем мог выразить словами. Он потянулся к бутылке, долил вина Эдварду, а затем, движимым внезапным импульсом, налил немного в свой бокал. Вызов. Он поднес его к губам, чувствуя, как Эдвард наблюдает за каждым его движением. Вкус был ужасающим — металл, темные ягоды, кровь. Он был отвратителен. И идеально подходил к моменту.       – Ужасно, – хрипло рассмеялся Гарри, ставя бокал.       – Очевидно, оно сделано не для тебя, – согласился Эдвард, и в его глазах вспыхнула искра одобрения. – Но ты выпил. Не отступил. Мне это нравится.       Игра продолжалась. Разговор о вине, об опьянении, был лишь прикрытием. Настоящий разговор велся на языке взглядов, микродвижений, натянутой, как струна, тишины между репликами. Гарри чувствовал, как его тело реагирует на каждое слово Эдварда, на каждую паузу. Это было унизительно и порочно прекрасно.       Когда он, наконец, откинул голову назад, чувствуя, как спасительные Охлаждающие чары испарились, оставив его в пекле собственного возбуждения и духоты, он был уже на грани.       – Жарко, – простонал он, не в силах сдержаться.       И Эдвард, его тиран, его спаситель, оказался перед ним в мгновение ока. Его руки — ледяные, твердые, неоспоримые — прикоснулись к его лицу. Это не было поглаживанием. Это был захват. Гарри закатил глаза, и из его губ сорвался стон — долгий, дрожащий, полный облегчения и полной сдачи.       – Тише, – мягко, но непререкаемо приказал Эдвард. Его пальцы впились в кожу Гарри, удерживая его голову неподвижно.       Он вел себя так, будто давно имел на это право, хотя Гарри все еще пытался держаться на расстоянии от него. Выходило хреново. Каждое прикосновение было выверенным, каждое движение — частью плана по обезвреживанию и обладанию. Его руки скользили по шее Гарри, поднимались в волосы, слегка оттягивая его голову назад, обнажая горло. Унизительный, восхитительный жест подчинения.       – Ты пахнешь сегодня иначе, – прошептал Эдвард, прижимаясь холодным носом к его виску и глубоко вдыхая. – Солнцем. Свободой. Мятежом. И все это скоро будет принадлежать мне.       Гарри мог только кивать, парализованный силой его воли и собственным желанием быть парализованным. Он чувствовал, что нашел, наконец, того, перед кем можно было пасть без остатка. Того, чья сила была такова, что сопротивление было бы не просто бесполезно, а кощунственно.       Зря он столько времени сопротивлялся ему, не подпуская к себе ближе, чем на метр. Сейчас он уже мог лежать на черных простынях, холодных и чужих, прекрасно, восхитительно связанный и не думать ни о чем, кроме того, что еще Каллен захочет с ним сделать.       – А еще кровью, – продолжил Эдвард, и его большой палец грубо провел по нижней губе Гарри, надавив, заставив приоткрыть рот. – Здесь. Ты будто создан для того, чтобы быть сломленным. И собранным заново. По моим правилам.       Дрожь, прокатившаяся по телу Гарри, была настолько сильной, что его колени подогнулись. Эдвард немедленно принял его вес, прижав его телом к краю стола, не позволяя упасть.       – Смотри на меня, – скомандовал он тихо.       Гарри с огромным усилием приоткрыл глаза. Взгляд Эдварда пылал в сантиметре от его собственного. В нем не было ни смеха, ни сомнения. Была абсолютная, хищная уверенность. И желание — темное и пожирающее.       Гарри, движимый последним, отчаянным порывом неповиновения, высунул кончик языка и медленно лизнул палец, все еще лежащий на его губе.       Мгновенная реакция была подобна удару тока. Взгляд Эдварда стал черным, звериным. Он прикрыл глаза, и Гарри увидел, как его челюсти судорожно сжались. Казалось, целая вечность сдержанности треснула в тот миг.       – Наглый паршивец, – выдохнул Эдвард, и в его голосе впервые прозвучало нечто похожее на потерю контроля. – Ты играешь с огнем.       Взгляд Эдварда, черный и бездонный, застыл на губах Гарри. Палец, влажный от мимолетного прикосновения языка, замер у самого рта. Воздух сгустился, наполнившись немой, невыносимой тягой.       Медленно, с неумолимой, хищной грацией, холодная подушечка проскользила по дрожащей нижней губе Гарри, надавила — не грубо, но с непреложной силой, заставив разомкнуться.       Гарри замер на миг, глаза распахнулись чуть шире, но затем веки его дрогнули и опустились в молчаливой капитуляции. Он позволил ему проникнуть глубже. Палец скользнул по его языку, коснулся нёба, и его тело ответило мелкой, предательской дрожью.       Эдвард наблюдал. Его взгляд, тяжелый и жадный, пил каждую деталь: легкую судорогу в уголках рта Гарри, игру мышц на его шее, нервное движение кадыка. Он видел, как первоначальный шок в глазах юноши таял, сменяясь мутной, влажной покорностью.       И тогда губы Гарри сомкнулись вокруг его пальца. Сначала неуверенно, почти робко. Потом — сильнее. Теплый, влажный рот начал двигаться, вбирая в себя, обсасывая сустав с робким, а затем и все более настойчивым усердием. Язык скользил вдоль холодной кожи, ища ритм, угождая без единого слова.       Эдвард не шевелился, лишь его грудь едва заметно вздымалась в ненужном дыхании. Но в его застывшей позе, в темной глубине его взгляда читалось глубочайшее, первобытное удовлетворение. Он смотрел, как его наглый, мятежный волшебник, такой непокорный и дерзкий еще вчера, самозабвенно сосет его палец, как его тело слабеет и плавится от этого унизительного служения. Это была картина полного порабощения, и Гарри рисовал ее сам, каждым движением своих губ, каждым прерывистым вздохом. И в этом добровольном падении заключалась победа, слаще которой Эдвард не знал за всю свою долгую, холодную вечность.       — Хороший мальчик, — улыбнулся он. И тут же усилием вдохнул, почувствовав, что Гарри несильно прикусывает костяшку зубами.       Он отстранился, и внезапная потеря его близости, его контроля, была подобна физической боли. Гарри едва удержался на ногах.       – Завтра, – сказал он, и это прозвучало как приговор и обещание. – Ты устал. Мы закончим все завтра. Закончим этот разговор. Без помех. Без масок.       Ноги Гарри подкашивались от предвкушения, но сердце внутри кольнуло разочарованием.       – Понял, – хрипло ответил он.       Эдвард кивнул, его лицо снова стало непроницаемой, прекрасной маской. Но в глазах все еще тлели угли обещанной бури.       «Нет».       Мысль ударила, как хлыст. Не после всего, через что он прошел. Он не жертва. Он не позволит ему уйти так просто.       Резким, порывистым движением он оттолкнулся от стола. Не для бегства. Для атаки. Он шагнул к Эдварду, который отошел к окну, сливаясь с ночью. Три шага по полю битвы, усыпанному осколками их недоговоренностей.       – «Завтра»? – Гарри бросил слово ему в спину, и голос его звучал хрипло от натянутых нервов. – А если я не хочу ждать? Если мне надоели твои игры в кошки-мышки, Каллен?       Воздух в комнате замерз. Эдвард обернулся не спеша. В его повороте была смертельная грация ледника. Лицо — безупречная маска. Но глаза… они поглотили весь свет, став черными безднами, в которых зародилась гроза.       – Что ты сказал? – Шепот был холоднее льда и острее стали.       Гарри не отступил. Адреналин горел в крови, сладкий и знакомый. Он сделал последний шаг, входя в личное пространство Эдварда, бросая вызов его тирании взглядом.       – Я сказал, я не хочу больше ждать.       Мгновение тишины, а затем — движение. Не сверхъестественно быстрое, а пугающе неотвратимое. Рука Эдварда метнулась, обхватив запястье Гарри стальными тисками. Боль, острая и чистая, пронзила руку. Эдвард использовал его же импульс, резко развернул и прижал лицом к холодному окну. Вторую руку перехватил сзади, скрутив обе в один бескомпромиссный захват. Гарри оказался в ловушке, прижатый к стеклу всем телом вампира. Холодная капкан рук впивался ему в спину, а другое «холодное» — жесткое и неумолимое — упиралось в ягодицы, не оставляя сомнений в реакции Эдварда на его выпад.       – Такой нетерпеливый, – ледяное дыхание с толикой одобрения коснулось уха. – Получай.       Гарри задыхался. Беспомощность опьяняла, смешиваясь с порочным жаром, который начал разливаться по его жилам. Он дернулся — жалкая, инстинктивная попытка. Эдвард лишь придавил сильнее.       И тогда руки Эдварда изменили тактику. Правая, все так же держащая запястья, стала лишь якорем. Левая освободилась и начала свое исследование.       Холодные, твердые пальцы скользнули под футболку Гарри. Они прошлись по его плечу, по лопатке, ощупывая напряженные мускулы, оставляя ледяные следы на пылающей коже. Это был не ласковый жест, а будто оценка собственности. Пальцы спустились по позвоночнику, позвонок за позвонком, до самого пояса брюк, и Гарри вздрогнул, когда холод коснулся чувствительной кожи у основания спины.       – Такой живой, – прошептал Эдвард, и в его голосе слышалось что-то вроде темного изумления. – Каждый нерв кричит. И все — для меня.       Его рука скользнула ниже, обхватив Гарри за бедро, сжав мускулистые мышцы с силой, которая была бы болезненной, если бы не тот жар, что она вызывала. Потом двинулась вперед, к животу. Пальцы провели линию ниже пупка, к тому месту, где ткань брюк натянулась от его возбуждения. Эдвард замер на секунду, ощущая пульсацию, а затем всей ладонью накрыл твердый, горячий силуэт, сдавив его сквозь ткань. Гарри громко выдохнул, ударившись лбом о стекло.       – Вот он, – голос Эдварда был насыщен низким, властным удовлетворением. Его рука начала двигаться — методично и безжалостно, сдавливая и отпуская, растирая пылающую плоть сквозь тонкие брюки. Холод ладони через ткань был мучительным контрастом, доводящим до исступления. – Весь твой бунт, вся твоя храбрость… сводятся к этому. К тому, чтобы отдаться. Желать этого.       Гарри стонал, его тело выгибалось, бессильно терлось о стекло. Он был полностью во власти этих рук, этого голоса и его воли. Рука Эдварда нащупала пуговицу брюк, расстегнула ее, молнию, опустила мешающуюся ткань. Брюки с тихим скольжением упали почти до расставленных широко колен. Прохладный воздух и еще более холодные пальцы вторглись под ткань, обхватив его обнаженный, болезненно чувствительный член.       Прикосновение голой кожи к мраморной глади было шоком, словно электрическим разрядом, от которого Гарри взвыл.       Эдвард работал рукой, его движения были точными, выверенными, как пытка и награда одновременно. Он знал каждый предел, каждую точку, доводя до края и не отпуская. А затем его рука резко отстранилась, и прежде, чем Гарри успел издать жалобный звук протеста, раздался неожиданный, звонкий шлепок. Открытая ладонь со всей силой, тщательно рассчитанной, чтобы быть болезненной, но не сокрушающей, обрушилась на его обнаженную, напряженную ягодицу.       Боль, яркая и жгучая, разлилась по коже. Гарри ахнул, его тело инстинктивно дернулось вперед, но уйти было некуда — только в стекло.       – Это за неповиновение, – тихо сказал Эдвард, и его рука снова легла на горящую кожу, уже не бьющая, а гладящая, растирающая место удара, смешивая боль с постыдным удовольствием. – Ты думал, что сможешь диктовать мне условия? Мне?       Второй шлепок прозвучал громче и отдался глухим эхом в тишине кухни. Гарри зарычал, слезы выступили на глазах от смеси боли, унижения и невыносимого возбуждения. Эдвард не останавливался. Несколько шлепков, не слишком быстрых, но неумолимых, обрушились на его задницу. Каждый удар был уроком. Каждый — напоминанием о том, кто здесь хозяин.       Затем шлепки прекратились. Но давление сзади усилилось — Эдвард придвинулся вплотную, и Гарри почувствовал, как тот самый жесткий, холодный силуэт теперь прижимается не к ягодицам, а между ними, к самому уязвимому, разгоряченному ударами месту. Он терся об него своей эрекцией медленно, сильно, через слои его одежды, но этого было достаточно, чтобы Гарри понял — это обещание. Предвкушение того, что может случиться, когда терпение его повелителя окончательно лопнет.       – Чувствуешь? – прошипел Эдвард ему в ухо, продолжая свои размеренные, развратные толчки. – Вот что ждет тебя, если ты снова решишь проявить характер. Я сломаю твой бунт, разотру его в порошок. И соберу тебя заново — послушным и дрожащим.       Его рука снова обхватила член Гарри, и на этот раз ритм был безжалостным и требовательным, синхронизированным с его толчками сзади. Двойная стимуляция, боль от шлепков, жгучее тепло кожи, холодное давление сзади и абсолютная беспомощность — все это смешалось в невыносимый коктейль.       Гарри не выдержал. С тихим, сдавленным воплем, который больше походил на рыдание, он рухнул в пучину, его тело сотрясли судороги, тугой комок внутри сжался до крошечной точки и долгожданное тепло разлилось по его животу и по холодному стеклу окна. Он обмяк, полностью опустошенный, держась на ногах только благодаря телу, что прижимало его к окну.       Эдвард замер, его дыхание, совершенно ненужное, было прерывистым. Он медленно отпустил Гарри, позволив тому сползти ниже, почти упасть, но Гарри удержался благодаря кухонному шкафчику, подвернувшемуся ему под руку.       Холодные пальцы вцепились в его волосы, резко оттянули голову назад, заставив смотреть в темное отражение в окне — на свое собственное разбитое, заплаканное, покорное лицо и на лицо Эдварда над ним, прекрасное и беспощадное.       – Запомни это ощущение, Гарри, – сказал Эдвард, его голос снова обрел ледяную, абсолютную ясность. – Запомни, на каком месте ты должен быть. В следующий раз, когда я скажу «завтра», ты будешь ждать. Молча. И будешь благодарен за отсрочку.       Он отпустил его. Звук шагов удалился к раковине. Послышался шум воды и шуршание салфеток с кухонного стола.       Гарри остался стоять, с трудом опираясь на столешницу, подтянул белье вместе со штанами, слушая, как первые капли дождя за окном наконец начинают стучать по крыше, смывая один мир и омывая другой — мир, в котором у него больше не было воли. Было только ожидание и порочное, всепоглощающее пламя подчинения, разожженное в самой его глубине ледяными руками его повелителя.       Тиканье часов превратилось в гул в ушах, в отсчет последних секунд его прежней, гордой жизни. Слово «завтра», висевшее в воздухе, разрывало его изнутри. Он не мог ждать, не мог вынести этой пытки обещанием. Эдвард стоял у кухонного острова, его силуэт — воплощение холодной, недосягаемой власти, и Гарри понял: так больше продолжаться не может.       Он оттолкнулся от стола не для того, чтобы бежать, а чтобы сжечь все мосты. Шагнул к нему сквозь напряженную тишину.       – «Завтра»? Опять твое «завтра»? – голос сорвался, хриплый от натянутых нервов. – Нет. Закончи начатое. Либо сломай меня сейчас, либо отпусти навсегда. Хватит дразнить. Воздух застыл, стал вязким, как смола. Эдвард обернулся. Его движение было подобно развороту ледника — медленному, неумолимому, сокрушающему все на своем пути. В его глазах не осталось ни янтаря, ни света. Только черная, бездонная пустота, в которой клубилась ярость века.       – Что ты сказал? – Шепот был тоньше лезвия и холоднее космоса.       Гарри, ведомый отчаянной, самоубийственной храбростью, сделал последний шаг, входя в пространство, где властвовал только Эдвард. Они почти соприкасались. Он смотрел снизу вверх в это каменное лицо.       – Я сказал: хватит игр. Возьми то, что хочешь. Или уйди.       Жар подчинения, разожженный болью и унижением, не угас. Он пылал в самой глубине, требуя завершения. Требуя абсолютной отдачи. Гарри поднял голову. Эдвард стоял перед ним, поправляя рукав рубашки. Его лицо было маской бесстрастия, но в черных глазах еще плескались отголоски бури.       Гарри не думал. Он действовал, повинуясь глубинному, животному инстинкту. Он потянулся дрожащей рукой и схватился за край брюк Эдварда. Провел взглядом и рукой по все еще стоящей внушительной эрекции. Его взгляд, мокрый, расплывшийся, но дерзкий и живой устремился вверх, к лицу вампира.       – Эдвард… – его голос был хриплым шепотом, полным сломавшейся гордости и новой, обжигающей искренности. Он совсем не хотел, чтобы он выбрал второй вариант.       Эдвард замер, глядя на него сверху вниз. Ничего не говоря.       Гарри сделал паузу, собираясь с духом, чувствуя, как каждый нерв в теле кричит от стыда и желания. Да, может, он был дерзким и непокорным, абсолютно неподходящим, плохим сабом, но все, чего он хотел — было искренним.       Холодные пальцы коснулись его подбородка, заставили поднять голову. Эдвард смотрел на него, и в его черных глазах бушевали противоречивые эмоции — шок, темное желание, что-то похожее на жалость, и всепоглощающий, хищный триумф.       — На колени.       И Гарри покорился этому твердому уверенному тону.       Он не отводил взгляда, позволяя Эдварду видеть все — весь свой стыд, всю свою сломленность, всю свою готовность сделать для него все, что он попросит. Все, что прикажет.       Эдвард медленно кивнул. Он не улыбался. Его лицо было серьезным, как у судьи, выносящего приговор. Он отступил на шаг, освобождая пространство перед собой, его пальцы потянулись к пряжке ремня. Мерный щелчок расстегнутой пряжки прозвучал громче любого заклинания.       Гарри не ждал дальнейших указаний. Он опустился на колени, ощущая, как грубый пол впивается в его колени через ткань, остановился перед ширинкой. Его дыхание стало частым и прерывистым. Он видел, как Эдвард откидывает полы рубашки, расстегивает брюки.       И затем он увидел это. Холодную мраморную плоть, которая была такой же совершенной и пугающей, как и все в Эдварде, и такой же неотразимой. Его член был большой, твердый и такой же ледяной под его пальцами, как и весь Эдвард.       Сердце Гарри бешено заколотилось. Страх и желание схлестнулись в нем в смертельной схватке, но выбора не было — он хотел этого. Он выпросил это.       Он наклонился вперед, и его губы, горячие и влажные, коснулись холодной гладкой головки. Контраст заставил его вздрогнуть. Он услышал над собой сдавленный вдох. Руки Эдварда опустились на его голову, не давя, только напоминая о том, кто контролирует ситуацию.       – Покажи, на что ты готов ради того, чтобы быть моим, — тихо приказал Эдвард.       И Гарри начал. Сначала неуверенно, неловко, пытаясь приноровиться к холодной твердости, к размеру, который казался невозможным. Он работал губами, языком, пытаясь отдать всего себя этому акту подчинения, сосредоточился на ритме, на ощущениях, на том, чтобы доставить удовольствие — не себе, а ему. Чтобы доказать свою преданность.       Эдвард молчал, но его пальцы слегка впились в волосы Гарри, направляя его, задавая темп. Его бедра начали едва уловимо двигаться навстречу, и это было все, что нужно Гарри — знак того, что он все делает правильно.       Это было унизительно и порочно. Это было актом полного самоотречения, и в этом была какая-то извращенная, абсолютная свобода. Он больше не был Гарри Поттером, героем, несущим бремя мира, он просто был тем, кто стоит на коленях перед своим повелителем, служа ему так, как тот позволяет.       Руки в его волосах превратились в стальные тиски, уже не направляющие, а удерживающие с абсолютной, неотвратимой силой. Ритм, заданный Эдвардом, стал резче, глубже, потерял всякую видимость плавности. Каждое движение его бедер теперь было коротким мощным толчком, вгоняющим невероятную холодную твердость члена глубже в обжигающее тепло рта Гарри.       Поттер перестал пытаться контролировать что-либо. Он позволил голове покоиться в этой мертвой хватке, позволил горлу расслабиться и открыться, принимая каждый натиск. Слезы, вызванные напряжением и нехваткой воздуха, скатились по его щекам, смешиваясь со слюной у его подбородка, но это стоило каждого судорожного вздоха, что срывался с губ Каллена.       Эдвард над ним замер на миг, его тело стало напряженным, как натянутый лук. Затем его бедра дернулись в последнем, сокрушительном толчке, вонзившись в самую глубину, а пальцы впились в волосы Гарри с такой силой, что тот почувствовал тянущую боль в корнях.       Она выплеснулась.       Не теплая, как у живого человека, а иная — плотная, вязкая. Сперма разлилась на его языке, на стенке горла, холодная и обжигающая одновременно, с металлическим привкусом древнего льда и гранита, с отзвуком чего-то невыразимо чужого и темного. Гарри подавился, его тело инстинктивно попыталось вытолкнуть инородное, но руки Эдварда не отпускали, а его бедра все еще плотно прижимались к его лицу, не давая отступить ни на миллиметр. Холодные пальцы под его подбородком сжались, заставив челюсти сомкнуться. Беззвучный приказ был ясен.       Глотай.       Гарри зажмурился, преодолевая спазм. Он сглотнул. Один раз, другой. Лед холодной вечности прокатился по его горлу, оставив за собой след, который, казалось, прожигал его изнутри. Это было актом окончательного, непоправимого подчинения — принять в себя самую интимную часть другого, часть, не предназначенную для смертных, и сделать ее своей.       Когда он проглотил последнее, руки Эдварда наконец ослабили хватку. Гарри откашлялся, тяжело дыша, с холодом, застрявшим где-то глубоко в груди. Он не отрывал взгляда от пола, от пылинок у своих колен.       Холодные пальцы снова коснулись его подбородка, гораздо мягче теперь, и заставили поднять голову. Эдвард смотрел на него долго, его грудь чуть заметно поднималась и опускалась, на его всегда безупречном лице промелькнула тень удовлетворения. Его взгляд скользнул по мокрым губам Гарри, по следам слез, задержался на его широко открытых, пустых глазах.       Он провел большим пальцем по уголку рта Гарри, собрал остатки влаги, и, не отрывая взгляда, поднес палец к своим собственным губам, как бы завершая круг.       Затем он аккуратно поправил одежду, отступил на шаг, и его тень перестала накрывать Гарри.       Молчание, повисшее между ними, было тяжелее любого слова. В нем было все: конец сопротивления, начало новой, немыслимой реальности и ледяной, чуждый вкус вечности на языке Гарри — вечное напоминание о том, кому он теперь принадлежит телом и душой.       – Встань, – приказал Эдвард, не повышая голоса.       Гарри, шатаясь, поднялся на ноги. Его колени дрожали.       Каллен подошел ближе, положил ладонь на его влажную, разгоряченную щеку.       – Ты сделал свой выбор, – сказал он, и в его голосе Гарри услышал тень глубокого удовлетворения. – С сегодняшнего дня ты мой. Твоя воля, твое тело, твое послушание — принадлежат мне. Запомни это.       Гарри кивнул, не в силах вымолвить ни слова. Он и правда был его. Без остатка.       – Теперь иди приведи себя в порядок, – Эдвард слегка оттолкнул его в сторону ванной. – И ложись спать. Завтра… завтра мы начнем с самого начала. С правильного начала.       Он повернулся и вышел из кухни, оставив Гарри одного с вкусом холодной вечности на губах, с дрожью в коленях и с новым, всепоглощающим огнем покорности, пылающим в глубине его разбитого, отданного сердца.