Эхо собственной тьмы

Он толкнул дверь, выходя навстречу слепящему свету полицейских фонарей. Свет фонарей бил в глаза, превращая мир в белое полотно. Хиро стоял на пороге, щурясь, но не опуская головы. Он чувствовал, как холодный ночной воздух Тама проникает под ткань дорогого пиджака. Это был пиджак его отца — символ власти, которую он презирал, и которую в итоге надел сам, чтобы убить. — Руки за голову! На колени! — кричали голоса из темноты. Хиро медленно поднял руки. Его пальцы, испачканные в крови и чернилах шифровального станка, казались в этом свете чужими, длинными, как у того, другого. В голове было удивительно тихо. Весь «шум», весь сарказм и яд Аку исчезли, как только он перестал в них нуждаться. Его повалили на землю. Лицом в мокрый гравий. Холод металла на запястьях ощущался... правильно. Это была единственная осязаемая связь с реальностью. Месяц спустя. Следственный изолятор Токио. Хиро сидел в комнате для свиданий. За толстым стеклом был Такеши. Он выглядел постаревшим на десять лет. Его руки дрожали, когда он поднимал трубку телефона. — Почему, Хиро? — голос друга в динамике был едва слышным. — Ты ведь был самым спокойным человеком из всех, кого я знал. Ты мухи не обидел. Сато... врачи говорят, ты запер его в архиве и заставил смотреть, как ты уничтожаешь его жизнь по листу, прежде чем... Хиро посмотрел на свои отражение в стекле. Пиджака больше не было — только серая тюремная роба. Но взгляд... взгляд остался прежним. Четким. Сфокусированным. — Спокойствие — это просто очень плотный занавес, Такеши, — ответил Хиро. — Ты видел человека, который «не обидел мухи». Но ты никогда не видел того, кто три года жил в вакууме. В вакууме всегда что-то взрывается. Это физика. — Они говорят, у тебя расстройство, — Такеши прижал ладонь к стеклу. — Что ты выдумал какого-то «Аку». Что ты верил, будто продал душу. Если мы докажем, что ты был не в себе... — Я был в себе, Такеши. Впервые за тридцать лет я был в себе. Аку не был болезнью. Он был лекарством. Он был тем, кто нажал на курок, потому что Хиро боялся даже поднять пистолет. Хиро улыбнулся — мягко, почти по-доброму. — Знаешь, что самое смешное? Тот кактус. Полиция нашла его в доме. Это был просто кусок мертвого пластика, который я подобрал на свалке. Я три месяца поливал его водой и верил, что он светится. Мы видим то, что нам нужно, чтобы не сойти с ума от тишины. — Тебе дадут пожизненное, — прошептал Такеши. — Мне уже дали его три года назад в том офисе, — Хиро встал. — Сейчас я просто сменил камеру на более честную. Здесь хотя бы нет зеркал, в которых нужно искать оправдания. Охранник коснулся плеча Хиро. Пора уходить. Хиро шел по длинному коридору тюрьмы. Шаги гулко отдавались от бетонных стен. Стук колес поезда, шум Токио, голос Сато — всё это осталось там, в другой жизни, которой никогда не существовало. Он зашел в свою камеру. На стене, у самого пола, через крохотную щель пробивался тонкий луч заходящего солнца. Хиро сел на нары и закрыл глаза. В темноте его собственного сознания снова возникла фигура. Она сидела напротив, закинув ногу на ногу, в безупречном костюме, и крутила в пальцах невидимую монету. — Ну что, Хиро — раздался знакомый, едкий шепот. — Теперь, когда зрителей не осталось... признайся. Тебе ведь понравилось? Хиро не открыл глаз. Он просто едва заметно кивнул. — Понравилось, — прошептал он в пустой камере. За окном наступило воскресенье. Полдень. Срок контракта истек. Но в этой тишине больше не было страха. Потому что дьявол наконец-то вернулся домой — внутрь того, кто его создал.