Красное на белом

Он сжимает футболку на груди, царапая даже через ткань кожу и падает на колени, задыхаясь. Неужели именно этого конца он и заслуживает? Цветы стоят комьями в лёгких и глотке, раздирают ростками кровеносные сосуды и сжимают толстыми стеблями в смертельном хвате захлёбывающееся кровью сердце. Вокруг белые лепестки с россыпью красной росы. Доселе стерильно чистый пол усеян ими как кровать возлюбленных в первую брачную ночь. Но суженой Джорджа станет старуха-смерть, уже сжимающая обжигающе-ледяным хватом горло. В ярости отрицания изломанный на полу силуэт сжимает нежные лепестки в кулаках, истерично рвёт их, мечтая также разорвать своё тело, чтобы достать до корня проблем и вырвать его вместе с возможностью чувствовать хоть что-то когда-либо. Как же мучительно понимать, что он Ему проиграл. Окончательно и бесповоротно. Не только на трассе, но и в жизни, вознося последнюю в принудительном порядке на алтарь своего восхищения и одержимости. Теперь уже он никогда не сможет угнаться за этим мощным силуэтом в лучах солнца славы, стоящим перед налитыми кровью глазами. Джордж цепляется за чужую штанину, хватая лишь в непонимании пустоту. Растерянно смотрит на испачканные кровью ладони. Почему не получается? Он не достоин касаться Макса грязными руками, даже валяясь у него в ногах? Хочется кричать, но мерзкие цветы во рту и горле не дают издать ни звука, становясь смертельно-опасным кляпом. А может это рука Ферстаппена, зажимающая ему дыхательные органы в попытке добить жалкое нечто перед собой? Мерзкие цветы, как же он ненавидит то, что не способен их ненавидеть, видя в белых лепестках эфемерную связь с Максом. Не имеет значения, что одностороннюю. Этакий лимитированный мерч для особо преданных фанатов, цена которого — жизнь. Вот только выбор покупать или нет Джорджу никто не давал. Жаль в суде такую сделку не оспорить. От своих же хаотичных мыслей Рассела пробивает смех, перетекающий в новый приступ удушья. Белое море повсюду и он в нём тонет, задыхается, не имея даже способности пошевелить связанными руками. Перед глазами темно: он не видит больше ни волн, ни Макса. Только нарастаающий гул в ушах становится сильнее, поглащая всю его личность в себя до тех пор, пока мокрые глаза не закроются, а тело с глухим стуком не распластается по полу, устланному ковром из цветов. **** Джордж приходит в сознание чувствуя боль каждой клеточкой своего тела. Доползая до ближайшей стены, он пытается встать, опираясь на неё и несколько раз практически теряет равновесие, превозмогая дикую слабость. Дышать тяжело — потоки воздуха заливаются ему в лёгкие расскалённым оловом. В конце концов он добирается до кухни, дрожащими руками пытаясь налить себе стакан воды. Половина графина выплёскивается на близлежащие поверхности, но что-то в чашке всё-таки оказывается. Керамический край кружки отстукивает прерывистый ритм по зубам, пока Джордж пытается не подавиться, делая микроскопические глотки. Дрожь постепенно унимается, а Рассел только сейчас начинает чувствовать как холодно в квартире. Сквозняк гуляет по комнатам раздувая занавески и заигрывая с его кудрями. Конечности Джорджа трупно-ледяные, а кожа вся в мурашках. Пошатываясь, он залезает в душ, врубая горячую воду. Струи больно обжигают, но не греют. Они снаружи, а лёд внутри, там же, где цветы. В измождении Джордж прислоняеться лбом к запотевшему стеклу, жмуря глаза. В горле снова чувствуется инородный комок, но это ощущение стало настолько привычным, что можно притвориться, будто его и нет вовсе. Что делать дальше? Их отношения - квинтессениция борьбы, презрения и оскорблений. Даже если он признается, лучшим исходом будет взгляд жалости от Макса, вбивающий последний гвоздь в крышку гроба Рассела. Очевидно, его болезнь — его же проблема. И если уж ему в любом случае суждено умереть, он сделает это сохранив гордость. Последнее, что у него осталось и что никто отнять не сможет. Слёзы из глаз не видны в струях воды, а значит их нет. Он вынесет всё с достоинством, смирившись с неизбежными исходом. **** Практика, квалификация — всё прошло как в тумане. Вот он, чувствует штурвал в руках, цепляясь за него как за последнюю соломинку и летит по трассе с пустой головой, не обращая внимания на першение в горле. Потом с чужой помощью вылезает из болида, принимая поддерживающие и поздравляющие похлопывания от команды по плечам, тянет губы в улыбке, что-то шаблонно отвечает, не понимая суть вопроса и ловит на себе недоумевающие взгляды. Вроде бы он квалифицировался вторым. Неплохо. А Макс на каком? Кто-то отвечает ему, что на третьем. Видимо вопрос был задан вслух. Слабое чувство торжества разливается в теле и улыбка становится на тон искреннее. Впрочем, кашель снова душит, поэтому он сбегает в какую-то подсобку, расцарапывая себе горло снова и снова. Для всех он болеет. Простая простуда, ничего страшного, и голоса охрип по этой же причине. Так он успокаивает всех, принимая с благодарностью слова поддержки. Его даже предлагали заменить Боттасом на этом гран-при, давая заслуженную передышку на восстановление. Но на все предложения Рассел отвечал отказом, уверяя, что всё не так плохо, как выглядит. Он не мог сдаться сейчас, перед концом. Тем более, что боль растворялась только в этих кратких моментах единения с трассой. Все интервью и съёмки были отменены связи с отсутствием у Джорджа голоса, так что улизнуть в номер отеля у него получается практически сразу, без помех, пока Макс где-то там даёт очередные комментарии по этому уикенду голодным до громких слов журналистам. Возможно он снова язъвительно отзывается о стиле вождения Рассела, освещая все его ошибки толпе. Всё это время Джордж сознательно избегал Ферстаппена. Хотя это было не слишком сложной задачей, учитывая тот факт, что они не общались между собой. Но заслышав в отдалении мучительно знакомый голос, выделяющийся красным флагом в какофонии чужой речи и шума паддока, Джордж бежал от этих мест как от чумы, боясь увидеть знакомые черты лица даже краем глаза наяву. Всё равно во снах сможет рассмотреть их до мельчайшей детали, пока умирает от чужих рук миллионом разных способов. Все поверхности его номера усыпаны белыми лилиями с небольшими вкраплениями алого. Цветы мнутся под его ногами, тихо шелестя ему реквием в утешение. Этот звук в тишине отеля оглушает, но сил на пламя злости нет, всё заледенело и покрылось снегом, таким же белым как эти бутоны. Джордж устал бороться. Лучше он вновь увидит в отключке любимые черты, до которых даже возможно сможет дотронуться. **** Перед гонкой он сталкивается с Максом у боксов Мерседеса. Дыхание сбивается, а груди расправляют крылья панические бабочки. Перестрелка взглядов заставляет пульс Джорджа участиться до критической отметки и этот страх с примесью отчаяния является самым ярким чувством за все последние дни. Настолько ярким, что Рассел слепнет. Ферстаппен что-то выслушивает от Вольфа, возможно очередные предлагаемые условия перехода в команду. Официальных заявлений не было, но уж больно очевидно его начальник фанатеет по Максу. Даже для Тото он был лишь терпимой временной альтернативой Максу. От мысли лёд в груди острыми краями сильнее впивается в мягкое нутро Джорджа, пуская очедные ручейки крови. Проходить мимо них неловко и он отводит взгляд в сторону, слабо поднимая руку в приветствии. Стоит только сладкой парочке остаться за спиной, как на его плечо падает тяжёлая рука, заставляя вздрогнуть. Оборачиваться панически страшно, но он уже знает, кому принадлежит это прикосновение. Джордж смещается в пол оборота, чувствуя как от минимального контакта стебли стали только толще, врастая под кожу. Контакт машин был бы милосерднее. Он смотрит на поджатые губы, складу меж бровей и бурю в глаз, но не видит их значение. Не слышит слова в целостности предложений, зависнув от мелодии голоса. По интонации догадывается, что ему выражают поддержку. Жалость ранит сильнее удара. Джордж неловко отшатывается, еле слышно хрипя, что всё впорядке и убегает в боксы. Сдерживать кашель уже невозможно. За дверью подсобки без перерыва раздаются чужие шаги, голоса, смех, и Рассел зажимает себе рот, чтобы заглушить звуки, молясь только о том, чтобы в суете подготовки к гонке никто ничего не заметил. Лепестки, целые соцветия нескончаемым потоком извергаются из его лёгких, царапая кровоточащие стенки горла и не давая сделать ни вдоха. Асфиксия ведёт его к потере зрения и в этой темноте он видит Его. Своего мучителя, бога, плаху и любовь. Джордж не знает, сколько длился приступ, но чувствует, что дольше обычного. И виноват в этом был Макс. Что он вообще забыл здесь? Мог бы дождаться смерти Рассела, перед тем, как украсть его место. Приходит в себя он от упоминания собственного имени за дверью. Не время и не место расклеиваться. Скоро гонка и видимо его уже ищут. Собирая себя по осколкам, Джордж утирает мокрое от пота лицо и кровь с губ тёмной водолазкой, проходится руками по волосам,безрезультатно пытаясь вернуть этот хаос в состояние укладки, и пытается улыбнуться без дрожи в губах. Встать сложнее, но у него выходит. Открыв дверь он слепнет от света и проходит мимо людей до туалета, рассеяно кивая кому-то. Умывается, избегая своего отражения в зеркале и пытается глубоко дышать, игнорируя очевидную помеху. В конце концов становится легче, он снова собран и готов, только дрожащий руки лучше сцепить и убрать за спину, чтобы никто не заметил. Перед стартом Джорджа пробивает дрожь от мысли, что возможно это его последняя битва. От этого горькая любовь к болиду, огня старта, раскалённому от шин покрытию трассы и команде практически поглощает его, но он не может позволить себе потерю концентрации. Не сейчас. Лишь, судорожно выдыхая, просит прощения у всего, расставание с чем так близко и по чему он заранее тоскует. Огни гаснут. Джордж срывается с места, сохраняя позицию. Крыло синего болида раздражающе маячит перед глазами и Рассела захлёстывает азарт борьбы. На губах неосознанно появляется бесшабашная ухмылка дополняя прищур глаз. Попытки обгона, разбивающиеся об мастерскую защиту Макса выглядят как танец, знакомый только им двоим. Сначала ведёт Ферстаппен, задавая тон ритму и полностью контролируя движения партнёра. Потом Джордж принаравливается и начинает показывать характер, выделывая особенно сложные па, раскрывающие композицию с новой стороны. Монолог сменяется диалогом болидов, пилотов, тел. На каком-то круге Джордж вырывает доминирование, обескураживая публику. Но напарник его не прост и без борьбы ведущую роль не отдаст. Они меняются позициями на трассе, кружа до опасного близко. И это ощущается намного интимнее всего, что обе стороны могли бы пережить. Но всё имеет свой конец. Клетчатые флаги уже встречают их, и первым под ними проезжает Джордж. Во рту разливается в кое-то веке приторная сладость победы, а не железо крови. Эйфория поглощает его, становится второй сутью, циркулирует между ним и каждым членом команды, через нескончаемые, неимоверно-тёплые, крепкие объятия. Впервые за долгое время он может сказать, что счастлив. Улыбка Рассела сияет ярче солнца и смотреть на неё опасно. Макс не может оторвать взгляд. Даже моргать боится, чтобы не пропустить ни секунды этого чуда и отпечатать его на сетчатке глаз. Ни тень досады от проигранной гонки не может закрасться в его душу под светом этих лучей. Ферстаппен греется от чужого тепла, как кот на печи, стоя на ступеньку ниже на пьедестале и еле сдерживает улыбку сам. Потом от души поливает заклятого соперника шампанским, получая в ответ такой же залп. И жизнь в этот момент видится ему ослепительно яркой, а будущее светлым. Вот только во время очередного объятия для памятной фотографии Джордж начинает лихорадочно дрожать от рук Макса на пояснице. Эйфория проходит, оставляя за собой зияющую пустоту, которую заполняют белые лилии, получившие новое удобрение. Как Золушка Рассел сбегает, оставляя за собой вместо туфельки лишь белые лепестки, что сдерживать внутри уже невозможно. Захлопывает дверь, падая на пол какой-то пустой комнаты, очертания которой размываются перед взором, и первый кристалик слезы прочерчивает влажный след по бледной щеке. Тишину разрывают хрипы, от которых кровь стынет в жилах. Изредка долетают звуки торжества, гремящего на улице, но все они заглушаются прерывистым кашлем и сдавленными всхлипываниями. Лёгкие рвёт агония и Джордж уверен, что этот приступ он не переживёт. Сквозь слёзы упирается взглядом в цветы и думает о том, как же всё-таки греховно красив красный на белом. В слабости заваливается наконец всем телом на жёсткий пол, пока тело всё ещё сотрясается от кашля, рождающего новые цветы. Медленно в глазах темнеет и держать их открытыми смысла уже нет, но упустить хоть секунду света перед вечностью в земле страшнее. Напоследок Джордж лишь смиренно сжимает в ладони один из бутонов — символ своей любви. Резкий удар двери об стену и знакомые сильные руки, сжимающие ограждающим от мира коконом, — сладкая галлюцинация в воспалённом сознании Рассела. В последние секунды он слышит шёпот и вроде даже различает в нём долгожданные слова, о которых и мечтать не мог. Замерзающим насмерть костлявая старуха дарит подарок ввиде столь необходимого тепла, вот и ему перепало воплощение главного желания. И этот дар он может только с благодарностью принять, улыбнувшись и вдохнув в последний раз полной грудью, на удивление свободно.