Порицание

             Петра очнулась от странного, неизвестного раньше вкуса. Во рту застыл плотный, тошнотворный привкус жженой меди, настолько густой, будто она всю ночь жевала горсть старых, окислившихся монет. Язык казался чужим — распухшим, неповоротливым и шершавым, как наждачка. Она попыталась сглотнуть скопившуюся горечь, но горло тут же сковал судорожный спазм. Звук этого усилия — сухой, надтреснутый щелчок в самой глубине гортани — ударил по ушам с оглушительной силой, словно выстрел, произведенный в пустой железной бочке. Голова взорвалась изнутри тупой болью, усиливающейся с каждым ударом сердца. Дыхание перехватило, не давая сделать глубокий вдох. Мир вокруг будто сошел с ума, превратившись в хаотичное нагромождение гиперреалистичных деталей. Плотные шторы были задернуты, но для Петры они больше не были преградой: она видела саму структуру ткани, каждое микроскопическое переплетение нитей, каждый забившийся в них волосок и чешуйку кожи. В воздухе, который раньше казался прозрачным, теперь лениво качались миллиарды пылинок; она видела их траектории, их медленное вращение в косых лучах света. Сам свет, пробивавшийся сквозь мельчайшие щели не просто светил — он резал глаза, словно раскаленные лезвия, выжигая сетчатку. Петра в ужасе зажмурилась, но темнота не принесла облегчения: под сомкнутыми веками полыхнули фосфоресцирующие вспышки, которые быстро начали сплетаться в сложную, пульсирующую неоновым светом геометрическую сеть.       Тело не просто болело — оно странно гудело. Казалось, что каждая мышца, каждый микроскопический нерв натянулись до абсолютного предела, превращаясь в вибрирующие струны под напряжением в тысячи вольт. Стоило ей лишь слегка повести левой рукой, как плотное одеяло отозвалось в её ушах оглушительным скрежетом рвущегося металла. Обычный, мягкий хлопок пододеяльника ощущался кожей как россыпь острого битого стекла, впивающегося в каждую пору. Паркер захотела завыть от накатившего ужаса, от того, насколько всё вокруг — и она сама — ощущалось неправильным, инородным, словно её сознание насильно впихнули в чужую, неисправную оболочку.              — Боже… — едва слышно выдохнула она, и вибрация собственного голоса в грудной клетке отозвалась странным, неизвестным до этого эхом. Голос её был тихий-тихий, почти неуловимый, и совершенно чужой — хриплый, неприятный, лишенный привычных интонаций. Она не говорила, она сипела, выталкивая воздух через силу. От леденящего непонимания происходящего к глазам подступили горячие слезы. Они мгновенно перекатились через края век и быстро пробежались по её иссушенным, горячим щекам, оставляя за собой длинные, влажные и невыносимо тактильные тропинки. Каждое микродвижение этих капель по коже Петра чувствовала так отчетливо, будто по лицу ползли крупные насекомые. Она предприняла попытку встать. С трудом, преодолевая сопротивление собственного веса, который теперь казался ей непомерным, она сползла с кровати. Тело не слушалось, оно жило своей жизнью: конечности двигались рывками, приходилось прикладывать многократные, осознанные усилия, чтобы просто опустить ноги. Как только босые ступни коснулись холодного линолеума, Петра тихо, на грани слышимости, вскрикнула — ледяная поверхность пола обожгла её кожу так, словно она наступила на раскаленный металл. Координация исчезла окончательно. Пространство комнаты внезапно сжалось, стало тесным и маленьким, а её собственные движения — пугающе, неестественно быстрыми. Весь мир словно поставили на ускоренную перемотку, забыв предупредить саму девушку: её восприятие не поспевало за реакциями тела. Пытаясь удержать равновесие, она качнулась в сторону и едва не снесла плечом массивный дверной косяк. Темное дерево под её коротким касанием жалобно, сухо хрустнуло, прогибаясь внутрь. Петра замерла, глядя на глубокую, рваную вмятину на полировке, оставшуюся от случайного, мягкого толчка. В голове билась одна мысль: боли не было. Совсем. Кожа на плече даже не покраснела, оставаясь всё такой же мертвенно-бледной и пугающе гладкой.       Дрожащими руками она потянулась к ручке двери, но стоило пальцам коснуться холодного металла, как Петра почувствовала нечто новое. На подушечках пальцев пробудилось странное, покалывающее ощущение, будто тысячи игл пытались впиться в поверхность. Когда она захотела отвести руку, ладонь не поддалась. Она застряла. Петра дернула сильнее, и тишину комнаты разорвал новый звук — визгливый скрежет металла. Она не просто не смогла оторваться, она почувствовала, как металлическая ручка начинает деформироваться под её пальцами, сминаясь, словно дешевая жестяная банка.       — Нет… нет, пожалуйста, — прохрипела она, чувствуя, как паника ледяной волной поднимается от живота к самому горлу. Она попыталась использовать вторую руку, чтобы разжать собственные пальцы, но ладони просто «сварились» друг с другом. Петра начала дико трясти кистями, надеясь сбросить этот морок, но лишь почувствовала, как её тело отзывается на этот страх. Внутри, где-то за ребрами, зародился мощный импульс. Она не успела даже осознать его, как её ноги самопроизвольно согнулись, а затем выпрямились с силой работающего поршня. Вместо того чтобы упасть, Петру буквально выстрелило вверх. Гравитация перестала существовать. В одно неуловимое мгновение она оказалась под самым потолком. Пальцы рук и ног с немыслимой силой впились в бетонные выступы и неровности побелки. Паркер висела вниз головой, глядя на свою смятую и мокрую от пота постель с высоты трех метров. Сердце колотилось в горле, а зрачки, сузившиеся до размера игольного ушка, фиксировали каждую трещинку на потолке прямо перед её носом. Она не падала. Она держалась за потолок так же естественно, как раньше стояла на земле. И в этот момент, когда пришло осознание всей чудовищность новой природы, в дверь комнаты коротко постучали.       Девушка замерла, буквально впаявшись в холодную шероховатость бетонного потолка. Кожа на подушках пальцев пульсировала, втягиваясь в микротрещины. Каждое мышечное волокно в её теле превратилось в натянутый стальной трос, вибрирующий от чудовищного напряжения. Она видела ворс ковра внизу так четко, что могла пересчитать отдельные пылинки, застрявшие между синтетическими нитями. Весь мир перевернулся, и кровь хлынула к голове, но вместо привычного головокружения Петра почувствовала странную, пугающую ясность в мыслях.              — Эй, Паркер? Ты там живая? — голос за дверью заставил её сердце пропустить удар. Это была Вероника, одна из соседок по блоку. Её звонкий, обычно спокойный голос сейчас вонзался в уши Петры, как зазубренное лезвие. — Я слышала какой-то грохот, будто шкаф рухнул. И вчера тоже. Отзовись, а то я сейчас коменданта приведу! — Петра не могла выдавить ни звука. Горло словно забили сухим песком, а челюсти свело так, что зубы начали ныть. Она видела, как дверная ручка — та самая, которую она изуродовала всего минуту назад — медленно поползла вниз. Металл жалобно скрипнул. Из-за того, что Петра смяла внутренний механизм, язычок замка не слушался, и Веронике пришлось нажать сильнее, толкая дверь. С резким, коротким щелчком дверь распахнулась. В комнату ворвался свет из коридора — ядовито-желтый, бьющий по глазам. Петра инстинктивно сжалась сильнее. Блондинка осторожно переступила порог. Паркер видела её макушку прямо под собой — видела тонкие светлые волоски, выбившиеся из хвоста, видела, как вздрагивают её плечи под розовой футболкой. Она пахла яблочным шампунем и дешевым стиральным порошком, и этот запах казался ей настолько резким, что её снова чуть не стошнило.       — Паркер? — Вероника сделала шаг вглубь комнаты, озираясь. — Господи, ну и бардак… И душно так… — Петра замерла, едва дыша. Одна единственная капля пота с её мокрого лба сорвалась вниз. Она пролетела эти три метра целую вечность и бесшумно исчезла в ворсе ковра, всего в паре сантиметров от белого кроссовка соседки. Девушка на мгновение нахмурилась и посмотрела на свою ногу, но тут же перевела взгляд на искореженную ручку двери.              — Ничего себе…— она осторожно коснулась холодного металла пальцем. — Паркер, если ты тут в прятки играешь, то это не смешно. — Ладони начали зудеть — «сцепка» с бетоном становилась болезненной, кожа словно горела. Ей казалось, что она обязана услышать её бешено колотящееся сердце, которое грохотало в груди, как неисправный двигатель. — Ладно, — она раздраженно выдохнула. — Раз тебя нет, значит, нет. Может показалось просто…              Хлопок внешней двери блока отозвался во всем теле настоящим взрывом. Она провисела в полной неподвижности еще добрую минуту, слушая, как шаги затихают в глубине коридора, как где-то далеко гудит лифт и переговариваются другие студенты. Только убедившись, что опасность миновала, она позволила себе расслабиться. Липкость исчезла так же внезапно, как и появилась. Пальцы разжались, и Петра рухнула вниз. Она не упала мешком — тело само, вопреки её воле, сгруппировалось в воздухе. Она приземлилась на четвереньки, абсолютно бесшумно спружинив на кончиках пальцев, как кошка. Линолеум под ладонями теперь ощущался просто холодным пластиком, без всякого притяжения. Петра сидела на полу, хватая ртом воздух, и смотрела на свои руки. Обычные руки. Тонкие запястья, бледная кожа, никакой шерсти или когтей. Но когда она перевела взгляд на зеркало, её затрясло. Из отражения на неё смотрела девушка с неестественно расширенными зрачками, в глубине которых, как ей показалось, на долю секунды вспыхнул золотистый, хищный блеск.       — Что я такое?.. — прохрипела она, вставая с места. Серая майка, в которой она пошла в Oscorp и в которой спала все эти три дня, неприятно липла к лопаткам, пропитавшись холодным, липким потом. Ткань казалась сейчас невыносимо грубой, почти колючей, словно каждое волокно хлопка превратилось в проволоку, раздражающую кожу. Сама же девушка чувствовала себя оголенным проводом под чудовищным напряжением: по венам будто пустили жидкий ток, заставляющий мышцы мелко и часто подрагивать. В ушах всё еще стоял навязчивый звон от голоса ушедшей Вероники, но теперь к нему добавился новый — едва уловимый, высокочастотный гул, исходящий, как ей казалось, прямо от её собственных ладоней. Она медленно, почти с опаской поднесла правую руку к лицу. Кожа выглядела мертвенно-бледной, но когда Петра присмотрелась, ей показалось, что на подушечках пальцев пульсируют тысячи крошечных, невидимых глазу ворсинок. Они то натягивались, то исчезали в такт её бешеному пульсу, который она теперь слышала не в груди, а во всем теле сразу.       — Это не может быть правдой... — прошептала она. Голос, всё еще надтреснутый и чужой, утонул в гулкой тишине комнаты. Она повернулась к стене. Обычная бетонная перегородка, оклеенная дешевыми, выцветшими обоями. В паре мест бумага пошла пузырями от сырости, обнажая серую, пористую фактуру штукатурки. Для прежней Петры это была просто преграда. Для нынешней — это была точка опоры. Сделав осторожный шаг вперед, она почувствовала, как босые ступни буквально «сканируют» линолеум, улавливая каждую его неровность. Внутри, где-то в районе солнечного сплетения, зародился странный, горячий импульс. Стоило ей лишь захотеть коснуться стены, как ладони отозвались покалывающим, почти электрическим зудом. Она приложила ту же правую ладонь к обоям. Сначала — ничего, кроме ощущения холодной бумаги. Но когда она чуть сильнее надавила, реальность поплыла. Петра почувствовала, как кожа на её пальцах буквально вваривается в поверхность. Это не было похоже на клей; это было молекулярное сцепление, настолько мощное, что она ощутила себя частью самого здания.       Паркер медленно подняла левую ногу и уперлась ступней в стену на уровне колена. Пальцы ног мгновенно «схватились» за вертикаль. Петра потянула руку назад, ожидая, что она легко отклеится, но стена не отпускала, словно приковали к ней.              — Ладно... ладно, — выдохнула она, чувствуя, как ледяной ужас сменяется диким, обжигающим азартом. Перенеся вес, она оторвала вторую ногу от пола. На мгновение Петра зависла в воздухе под углом в сорок пять градусов. Гравитация, эта вечная, незыблемая константа, о которой знал каждый, вдруг превратилась в слабую, едва ощутимую помеху. Мышцы спины и бедер налились плотной, пружинистой силой. Девушка сделала первый шаг вверх по вертикали.              Звук был странным — тихий, влажный шорох, повторяющийся с каждым шагом: «Чпок… Чпок...». Петра ползла вверх, чувствуя, как её центр тяжести смещается, но тело при этом оставалось послушным. Когда она достигла середины стены, прямо над своей кроватью, она решилась на безумство: полностью оторвала руки. Её тело выгнулось параллельно полу. Она висела горизонтально, удерживаясь только стопами. Кровь не бросилась в голову, зрение оставалось кристально чистым. Продолжив подъем, она уперлась макушкой в потолок. Здесь, в углу, где скапливалась пыль, она чувствовала себя в абсолютной безопасности. Она прикоснулась обеими руками к стене, всё также удерживаясь только ногами. Вдруг к горлу снова подступил комок. Паркер попробовала «отлипнуть» резко, и это была ошибка. Импульс сцепления не исчез мгновенно. Когда девушку дернула рукой, кусок обоев вместе со слоем сухой штукатурки вырвался из стены, оставшись приклеенным к её ладони.       — Проклятье… — Петс судорожно затрясла кистью, пытаясь избавиться от налипших обломков, но те держались мертвой хваткой, пока сознательное усилие воли не заставило мышцы расслабиться. В этот момент за окном взревел вертолет. Оглушительный рокот лопастей, многократно усиленный обострившимся слухом, ворвался в комнату, заставляя тонкие стекла мелко и дребезжащее вибрировать. Паркер не просто вздрогнула — тело среагировало само, опережая любую мысль. В три стремительных, смазанных движения, напоминающих бросок хищника, фигура переместилась по потолку к оконному проему. Секунда — и пальцы уже отпустили кусок обоев, намертво впиваясь в старый подоконник, удерживая хозяйку над бездной. Взгляд упал вниз, на улицы Кембриджа, но знакомый район теперь выглядел иначе. Это был не студенческий городок в одном из штатов Америки, а гигантская карта высот, выступов и зацепок. Глаза фиксировали мельчайшие детали: острые ребра кирпичной кладки на соседнем здании, ржавые шляпки заклепок на пожарных лестницах, натянутые между крышами провода, похожие на струны гигантской арфы. Впервые за всё время липкий страх отступил, сгорая в пьянящем чувстве абсолютной свободы. Стены больше не были преградой. Отныне они стали её дорогой.       Петра замерла под потолком, чувствуя, как бешеный ритм сердца постепенно замедляется, сменяясь гулкой, тяжелой пульсацией в висках. Паника, еще мгновение назад застилавшая разум ледяным туманом, начала отступать, оставляя после себя странную, звенящую пустоту. Она медленно, дюйм за дюймом, сползла по стене вниз, четко ощущая каждое движение своих мышц, которые теперь работали с идеальной, пугающей точностью. Ноги коснулись пола мягко, почти невесомо, без единого шороха, словно она весила не больше перышка. Ей отчаянно нужно было смыть с себя этот день, запах страха, липкий пот и тошнотворное ощущение инородности, которое, казалось, пропитало каждую клетку её существа. В ванной она стояла под ледяными струями душа ужасно долго, не чувствуя холода — вода теперь воспринималась кожей как множество отдельных тактильных ударов, каждый из которых она могла сосчитать и локализовать так четко, что вообразить другому человеку было бы трудно. Мысли понемногу выстраивались в логическую цепочку: укус, трехдневный бред, и, наконец, мутация. Это слово больше не казалось термином из учебника по биологии — оно стало её новой реальностью, её новой кожей.              Выйдя из душа, Петра натянула старые потертые джинсы и безразмерную черную толстовку, накинув капюшон так глубоко, чтобы скрыть лицо. Она даже не смотрела на себя в зеркало, не желая видеть внешних изменений тела. Ей хотелось одновременно исчезнуть и закричать от распирающей изнутри энергии. Она схватила кеды, наспех зашнуровала их и едва не порвала шнурки, вовремя поймав себя на избытке неконтролируемой силы. Выскочив из блока, пронеслась по коридору общежития тенью, стараясь не привлекать внимания, и вместо лифта рванула к пожарной лестнице. Спускаясь через две ступени, она ловила себя на том, что её тело двигалось с грацией, которой у неё никогда не было — движения стали текучими, как у ртути. Она не просто шла, она пружинила, едва касаясь поверхности. Оказавшись в узком, заваленном мусором переулке, Петра огляделась: никого, только старый облезлый кот на мусорном баке выгнул спину и проводил её подозрительным шипением. Паркер подошла к кирпичной стене склада и прижала ладонь. Шероховатый, холодный кирпич манил её, и она почувствовала, как ворсинки на пальцах мгновенно нашли зацепки в пористой структуре камня. Без колебаний она потянулась вверх. Это было похоже на танец: она взлетала по вертикали, перебирая руками и ногами с такой скоростью, что мир внизу стремительно уменьшался, превращаясь в размытое пятно. Никакой страховки, никакого страха высоты — только чистый, концентрированный восторг. Достигнув края крыши, она перемахнула через парапет и замерла, глядя на панораму предзакатного Кембриджа. Ветер трепал её ещё влажные волосы, и впервые в жизни город не казался ей враждебным — он казался её личной игровой площадкой.       Паркер сорвалась с места, развивая невероятную для себя скорость. Она бежала по плоской крыше, и её движения были смазанными, почти невидимыми для обычного глаза. Прыжок через пролет между зданиями в четыре, шесть, восемь метров — она перелетала их, приземляясь на кончики пальцев и тут же уходя дальше. Воздух свистел в ушах, а каждое приземление отдавалось в теле мягким толчком сжатой пружины. Девушка вдруг затормозила у самого края очередной высотки, где впереди была пропасть шириной в добрые пятнадцать метров, если не больше. Рациональная часть мозга кричала: «Стой!», но обновленное тело требовало продолжения. Разбежавшись, она чувствовала как мышцы бедер превращаются в стальные поршни, и толкнулась. Зависая в воздухе мимолетно, Петра почувствовала возвращающееся ощущения страха. И в этот момент, когда инерция начала гаснуть, а край соседней крыши оказался пугающе далеко, в её правом запястье возникло странное, жгучее напряжение.              Чистый, первобытный инстинкт, внезапно проснувшийся в самых глубинах её измененной ДНК, заставил руку метнуться вперед в резком, почти судорожном жесте. Пальцы сами собой сложились в странную фигуру: средний и безымянный с силой прижались к центру ладони, надавливая на едва заметное уплотнение у основания запястья. В ту же секунду тишину неба разорвал хлесткий, сухой звук — нечто среднее между щелчком хлыста и свистом разрываемого воздуха. Из внутренней стороны её запястья, прямо сквозь слои кожи, с бешеной скоростью вырвалась тонкая, ослепительно белая струя жидкого вещества. Она мгновенно затвердела, превращаясь в безупречно ровную, полупрозрачную нить, которая прочертила пространство подобно электрическому разряду. Петра затаила дыхание, наблюдая, как её собственное порождение с сочным, липким шлепком намертво впивается в ржавый выступ водосточной трубы. Секундная заминка — и нить натянулась до предела, превратившись в стальной, вибрирующий трос. Девушка почувствовала резкий, почти грубый рывок в плече, и её тело, подчиняясь законам новой физики, сорвалось. Очертив крутую, захватывающую дух дугу, она пролетела над бездной переулка. Ветер ударил в лицо, выбивая слезы, а желудок на мгновение подкатил к самому горлу от восторга и ужаса.       Приземление вышло жестким, но точным: она буквально впечаталась в вертикальную кирпичную стену соседнего здания, вцепившись в неё всеми четырьмя конечностями. Пальцы рук и ног мгновенно нашли опору в микротрещинах кладки, намертво зафиксировав её тело над пропастью. Петра замерла, прижавшись щекой к грязному кирпичу, и её грудная клетка ходила ходуном от неистового, рваного дыхания. Дрожащими пальцами она коснулась запястья. Там всё еще висел обрывок этого странного вещества — невероятно липкого, прочного и всё еще сохраняющего живое тепло её собственного тела. Нить едва заметно вибрировала, будто была продолжением её нервной системы. Она выпустила паутину. Настоящую паутину! Не из гаджета, не из баллончика, а прямо из себя, из собственной плоти.       Ужас от осознания окончательной потери человечности смешался с такой мощной эйфорией, что Петре на секунду захотелось закричать во весь голос. Но этот момент триумфа был грубо прерван. Старые, поцарапанные электронные часы на её руке вдруг ожили, резко и противно пиликая на весь квартал. Звук будильника, установленного на «критическое время», безжалостно напомнил о реальности: через сорок минут начиналась её смена в ресторане. Ей предстояло спуститься с небес на землю и снова притворяться той самой обычной, невидимой девчонкой, чья главная задача всего лишь вовремя принести чек и не разлить соус на туфли клиента. *       Петра чувствовала, как окружающее пространство ресторана семейства Гомес медленно превращается в вязкую, удушливую массу. То, что раньше она назвала бы просто «запахами еды», теперь обрело плотность и вес, обрушиваясь на неё невидимыми волнами. Каждая молекула аромата впивалась в слизистую носа, словно крошечный раскаленный осколок. Едкий, химический душок моющего средства, которым только что протерли соседний столик, смешивался с тяжелым, маслянистым запахом пережаренного чеснока, доносившимся из кухни. Этот коктейль был настолько невыносимым, что дыхание спирало, а легкие, казалось, отказывались принимать этот отравленный, перенасыщенный воздух. Ей наивно мечталось, что смена пройдет если не идеально, то хотя бы привычно. Петра ожидала, что новая физическая мощь станет её союзником: подносы больше не будут оттягивать руки, а ноги не загудят от бесконечной беготни между залом и мойкой. И действительно, огромный поднос, уставленный тяжелой керамикой с горячим фасолевым супом, ощущался в её ладонях почти невесомым, словно он был вырезан из пенопласта. Но эта физическая легкость была пугающей компенсацией за ментальный хаос, творящийся в её голове.       Свет в зале, который раньше казался ей мягким и приглушенным, теперь бил по глазам острее хирургического лазера. Каждая начищенная до блеска латунная деталь светильника рикошетила вспышками от стеклянных фужеров, заставляя девушку постоянно щуриться до боли в висках. Зрачки сужались в крошечные точки, пытаясь защититься от этой световой атаки, но безуспешно. Музыка — жизнерадостные латиноамериканские мотивы, которые обычно помогали держать темп, — теперь превратилась в пытку ультразвуком. Ритмичные удары барабанов вибрировали прямо в её костях, резонируя с пульсом, а голоса посетителей сливались в нетерпимый, пугающий гул. Она слышала всё одновременно: скрежет вилки о тарелку за пятым столиком, шепот влюбленных в углу, чавканье престарелого мужчины, звон монет в кассе и даже то, как тяжело дышит мистер Гомес за раздаточным окном. Голова шла кругом, и Паркер приходилось изо всех сил вцепляться в края подноса, чтобы не потерять связь с реальностью и не позволить себе просто рухнуть на колени, закрыв уши руками.              — Просто дыши, — шептала она себе под нос, но её собственный голос казался ей чужим, доносящимся откуда-то из-под толщи воды, пусть и для других он не поменялся. В груди, где-то глубоко за ребрами, зародилось странное, колючее жжение. Это не была изжога или обычное предэкзаменационное волнение; это было пульсирующее, первобытное предостережение, которое нарастало с каждой секундой. Волоски на её затылке начали шевелиться от невидимого сквозняка, а кожа покрылась мурашками. Это было предчувствие беды, наступающей с минуты на минуту, липкое и отчетливое, как холодный пот. Она лихорадочно пыталась отвлечь себя, судорожно пересчитывая в уме сдачу, вспоминая номера заказов, фокусируясь на именах постоянных клиентов, но толком ничего не выходило. Весь её новый мир требовал внимания: она чувствовала вибрацию пола от шагов каждого человека в зале, улавливала малейшее изменение температуры воздуха, когда открывалась входная дверь. Это было похоже на попытку прочитать сразу сто книг одновременно — информация затапливала мозг, не оставляя места для простых человеческих мыслей. Петра чувствовала себя инопланетным существом, запертым в теле обычной девчонки, и это притворство с каждой минутой давалось ей всё тяжелее. Ей хотелось сорвать этот душный фартук, выбежать на улицу и запрыгнуть на ближайшую стену, чтобы оказаться там, где тихо и темно. Но вместо этого она стояла посреди шумного зала, сжимая поднос так сильно, что на толстом пластике начали появляться микроскопические трещины от её пальцев. Внезапно жжение в груди достигло пика, превращаясь в невыносимый, вибрирующий потк, как вдруг тяжелая входная дверь ресторана распахнулась, впуская порцию прохладного вечернего воздуха. Колокольчик над входом звякнул — резко, но на этот раз не больно, — и в ту же секунду электрический разряд, бивший Петру по оголенным нервам последние полчаса, внезапно затих. Словно кто-то просто выдернул штекер из розетки, погружая её чувства в благословенную, почти оглушительную тишину. Петра медленно обернулась, всё еще мертвой хваткой сжимая злосчастный поднос. На пороге стоял Кристиан.       Он выглядел совершенно чужеродно в этом шумном, пропахшем дешевым маслом зале: в своем бомбере, с растрепанными ветром волосами и тем самым выражением лица, в котором Старковское упрямство тяжело было не заметить. Его взгляд лихорадочно метался по столикам, пока не наткнулся на её фигуру у барной стойки. В ту же секунду всё окружающее безумие — звон вилок о тарелки, выкрики поваров, тяжелые басы музыки — отошло на задний план, превратившись в невнятный белый шум, будто радио не поймало нужную частоту.              — Петра... — он произнес её имя одними губами, но она услышала его так отчетливо, будто он прошептал это ей прямо на ухо. Между ними всё еще висела та липкая, душная тишина от её побега. Та «недо-ссора», когда она в панике сбежала из его Oscorp’а и не пришла на ужин с его отцом, оставив после себя лишь гору вопросов, теперь казалась чем-то физически ощутимым, стоящим между ними невидимой стеной. Кристиан сделал решительный шаг вперед, неловко огибая столик с шумной семьей, и остановился в паре метров от неё. — Ты не отвечала на звонки, — его голос звучал глухо, с трудом пробиваясь сквозь гомон зала. Он засунул руки в карманы, и Петра заметила, как напряжены его плечи — он явно не знал, с чего начать, и боялся, что она снова исчезнет. — Я... я должен был убедиться, что ты в порядке. После того, как ты так внезапно ушла. — Петра молчала, чувствуя, как немеют пальцы. Ей хотелось крикнуть, чтобы он уходил, боясь обнаружить неожиданно что-то новое в себе, как днем. — Нам нужно поговорить, Петс. По-настоящему, — он подался чуть вперед, игнорируя недоуменные взгляды посетителей. — Пожалуйста. Выйди со мной на пять минут. Я не уйду, пока мы не закроем это. — В его глазах была такая смесь отчаяния и надежды, что жжение в груди Петры сменилось тягучей, ноющей тоской. Притворяться официанткой дальше, когда он стоит здесь и смотрит на неё так, было выше её сил.       — Пять минут, Кристиан, — выдохнула она, ставя поднос на стойку. Она сделала это с таким усилием, что дерево жалобно скрипнуло под её пальцами. — Только пять минут. — Она начала дрожащими руками развязывать узел фартука, чувствуя на себе его пристальный, обжигающий взгляд. В голову пришла мысль, что всё же стоило отпроситься у миссис Гомес, но тут же вспомнилась, что сейчас должна была прийти вторая официантка, чтобы Паркер закрыла свою смену. Стоило ему толкнуть входную дверь, как на них обрушился резкий контраст: после удушливого кухонного воздуха — свежий, ночной ворвался в легкие, пахнущий мокрым бетоном, бензином и приближающимся дождем. Они стояли прямо у входа, рядом с фонарем. Тишина здесь казалась почти осязаемой — лишь где-то за углом глухо ворчали моторы машин, а под подошвами кед Петры с сухим хрустом рассыпался мелкий гравий. Старк остановился в паре шагов от неё, засунув руки глубоко в карманы, и в свете лампы было видно, как облачко пара вырывается из его губ при каждом нервном выдохе.       — Крис, послушай, я правда не хотела тогда так поступать, но… — она запнулась, утонув в пристальном взгляде карих глаз. Совесть неприятно ныла, словно фантомная боль в сломанном ребре, но он явно не был готов услышать правду. Совсем рядом, за невысокой чугунной оградой, с тяжелым гулом пронеслась кавалькада машин, обдав тротуар облаком едкого выхлопного газа. Грохот мусоровоза на перекрестке на мгновение заглушил её голос. — Но мне стало так плохо, как не было очень давно. Хочешь верь, хочешь нет, это правда. — Паркер, честно говоря, было плевать на его доверие в эту секунду. Она понимала, что не хочет его терять, но пульсирующая во всём теле тайна заботила её куда больше. Ей нужны были ответы. Нужен был по-настоящему большой мозг, способный переварить то, что с ней происходит. Господи… Резкий, почти зимний порыв ветра хлестнул Петру по лицу, больно мазнув кончиками выбившихся из пучка прядей волос по векам. Она зажмурилась на секунду: на макушку и плечи упали первые тяжелые капли, предвестники нудного октябрьского дождя, который обещал затянуться до самой ночи. Отвратительно. Грязный асфальт мгновенно потемнел, покрываясь сетью мелких пятен.       В паре шагов от них с тяжелым скрипом отворились массивные двери ресторана. На улицу вместе с теплым воздухом вырвался дразнящий аромат прожаренного на углях стейка, розмарина и красного вина, смешанный с обрывками чьего-то беззаботного смеха. Из заведения вышла пожилая пара, чей столик Петра как раз обслуживала. Мужчина в идеально отутюженном кашемировом пальто песочного цвета бережно, почти торжественно, придерживал под локоть свою спутницу. Они не спешили уходить — их внимание привлекли двое юных людей, замерших посреди тротуара у большого уличного фонаря под дождем. Старики замедлили шаг, их взгляды — смесь невинного любопытства и легкого осуждения — буквально ощущались кожей. Кристиана это бесцеремонное внимание довело до точки кипения. Петра заметила, как на его скулах заиграли желваки, а челюсти сжались так плотно, что зубы едва не заскрипели. Он резко выдохнул через нос, отвернулся от прохожих и чуть подался вперед. Его голос немного сел, заставляя табун мурашек пробежаться по её спине.       — Ты могла хотя бы позвонить? — его голос все равно сорвался на высокой ноте, перекрывая визг тормозов за углом. — Я бы приехал, отвез тебя к врачу, если бы стало хуже. Ты три дня игнорируешь звонки, Петра. Три дня тишины. Ты хоть представляешь, что я надумал? — Петра почувствовала, как к горлу подступает тошнота. Она побелела, внезапно осознав причину отсутствия своего внимания на его звонки.       — Черт, я… Я тогда, похоже, телефон посеяла где-то, — перебила она его, тут же простонав от досады. В голове мгновенно включился калькулятор. Заначка, которую она так долго откладывала на последние запчасти для своего «проекта» или хотя бы на две недели без работы, теперь уйдет под ноль. Снова придется экономить на обедах ради куска пластика со стеклом. Хоть одно радует — ничего ценного в нём не хранилось. Где-то вдалеке завыла сирена скорой, и этот звук отозвался в её обострившемся слухе болезненным звоном. Спецмашина пролетела мимо них, отвлекая.       — Петра, скажи честно: у тебя точно всё в порядке? — Кристиан сделал ещё один шаг вперед, пытаясь поймать её бегающий взгляд. Он не понимал, врет она или нет, но кожей чувствовал, что что-то происходит. Петра обхватила себя руками за плечи. После аномально теплого сентября октябрьские холода кусались больно и резко. Тонкая ткань бордовой рубашки — стандартная униформа официантки — пропитанная запахом масла, кучей специй и мяса, не спасала. Старк, заметив это, снял с себя бомбер, накидывая его девушке на плечи. Эта мелочь отозвалась в груди разлитым теплом. Такое странное ощущение: ты живешь себе восемнадцать лет, никто о тебе не заботиться, нет ни родных, ни родственников, а тут совершенно незнакомый человек за месяц становится настолько близким. К горлу подступил ком от нарастающей обиды, как же она хотела всё ему рассказать, но не могла. Ткань зашуршала от очередного порыва ветра. Она вспомнила, что прошлогодняя куртка окончательно разошлась по шву на плече — еще одна трата. Тёплые штаны, новые тетради, мигающая лампочка в комнате, которая сводит её с ума по вечерам… Бытовые проблемы наваливались горой, мешая сосредоточиться на главном — на том, что её организм больше ей не принадлежит.       — Петра, посмотри на меня, — Кристиан поправил снова выбивающую прядь каштановых волос. Она почувствовала шлейф его одеколона — обычно тонкий, древесный, он вдруг ударил в ноздри тяжелым мускусным молотом. Для её этот аромат теперь был липким и удушающим. — Я дорожу нашими отношениями, — его голос слегка дрогнул, сорвавшись на низкой ноте. — Ты действительно стала мне близка за это время. — В этих словах было столько искренности, что Петре захотелось буквально провалиться сквозь щербатый, залитый неоновыми бликами асфальт. Она разомкнула губы, чтобы выдавить извинение, но в этот миг реальность вокруг нее поплыла, растягиваясь, как разогретая жвачка. Звуки города, до этого бывшие фоном, обрушились на нее лавиной: визг тормозов на мокром шоссе за два квартала отсюда, монотонный гул кухонной вытяжки ресторана, отдающий жженым маслом, и даже едва слышное шуршание ткани зонта у женщины, выгуливающей свою собаку у соседнего здания. Всё это слилось в единый, невыносимый ультразвуковой шум. В основании черепа кольнуло ледяным током. Что это было, она не знала, но точно напоминало какое-то чутье, которое не кричало, оно властно констатировало: что-то не так. Сердце билось точно также, как в момент укуса этого гребанного паука. Нужно было бежать.       — Крис, я… — она осеклась. Зрачки Петры расширились, поглощая скудный свет фонарей, пытаясь вычленить угрозу в серой дождевой завесе. Старк же видел только её испуг. На крыше здания будто что-то за ними наблюдало, только вот никого там не было. Мысли все спутались воедино.       — Не перебивай меня, дай закончить мысль… — он горько усмехнулся, приняв её оцепенение за очередную нелепую попытку уйти от ответа. — Знаешь, я думаю, что… — Она его уже не слышала. Её тело перешло в режим выживания, подчиняясь инстинктам хищника. Мышцы бедер налились свинцовой силой, готовые к взрывному рывку, а пальцы на руках сжались. Девушка чувствовала каждую каплю дождя: теперь они не просто мочили одежду, а били по плечам, как крошечные, разогнанные дробью камушки, били по асфальту, а после столкновения разлетались на более мелкие капли. И так одна капля за другой, одна за другой. В голове, в такт пульсу, колотилось: «Бежать!»       — Уходи! — выкрикнула она, и это не был крик просьбы — это был приказ. Услышать от всегда тихой и спокойной Паркер слова в подобном тоне было удивительным. Мир вокруг Петры окончательно рассыпался на отдельные, сверхчеткие кадры. Она видела, как из-за поворота, поднимая каскады грязной жижи, вылетает тяжелый черный внедорожник. Его несло боком, шины выли, беспомощно пытаясь зацепиться за скользкий асфальт. Лицо водителя за стеклом казалось мертвенно-белым пятном; его остекленевший взгляд застыл, а руки судорожно, до белизны в костяшках, крутили руль, лишь усугубляя фатальный занос. Кристиан стоял спиной к смерти. Он только разомкнул губы, собираясь возразить на её резкий тон, когда Петра начала действовать. Её пальцы мертвой хваткой впились в его предплечье. Она рванула его на себя, уводя их в сторону двери ресторана, с такой запредельной силой, что суставы парня жалобно хрустнули, а подошвы его ботинок на мгновение оторвались от земли. Старк не успел даже вскрикнуть — воздух вышибло из легких, когда его буквально впечатало в нишу ресторанного входа.       Через долю секунды трехтонная туша внедорожника пронеслась в том месте, где они только что стояли. Оглушительный скрежет металла о металл вспорол тишину: машина на полной скорости протаранила фонарный столб. Удар был такой мощи, что бетонная опора треснула у самого основания, покрывшись сетью глубоких морщин. Светильник сверху взорвался ливнем искр и острых осколков, погружая улицу в мерзкий полумрак. Машина замерла, окутанная едким сизым паром, который с шипением вырывался из разорванного радиатора, смешиваясь с запахом бензина и жженой резины. Петра тяжело дышала, всё еще сжимая предплечье парня. Осознание едва поспевало за инстинктами: секунду назад они выясняли отношения, а теперь перед ними дымилась груда искореженного железа, которая должна была превратить их в кровавое месиво. Глядя на то, как легко автомобиль снес массивную конструкцию столба, она чувствовала, как внутри всё леденеет. Тяжелая дверь автомобиля поддалась не сразу — металл зажевало, и она со скрежетом, от которого заломило зубы, замерла в полуоткрытом положении. Из салона вместе с клубом едкого пара и химической гарью буквально вывалился водитель. Мужчина лет сорока в сером помятом пиджаке рухнул коленями в глубокую лужу, подняв веер грязных брызг с примесью бензиновой пленки. От него разило перегаром так густо, что даже сверхрецепторы Паркер были лишними — этот мерзкий шлейф почувствует любой человек. Его нос превратился в багровое месиво, а затуманенный взгляд бессмысленно блуждал по зазубренным краям капота, который всё еще мелко дрожал от захлебывающегося мотора, изрыгающего маслянистый дым. Тут же с грохотом распахнулась массивная дубовая дверь ресторана, отталкивая пару в сторону. Оттуда выскочил мистер Гомес в заляпанном соусом фартуке, а за ним — официантка Марта, которая уже собиралась выйти на смену, стоя в униформе и судорожно прижимающая ладони к лицу.       — Матерь божья! — крикнул хозяин ресторана, чуть не растянувшись на осклизлой плитке. — Эй, живой кто есть?! Марта, звони в девять-один-один, живо!              — Я... я просто не справился... — пробормотал водитель, заикаясь и отплевываясь от хлынувшей в рот дождевой воды, перемешанной с кровью. — Оно... оно само... скользко... — Ливень окончательно превратился в гудящий занавес. Вода колотила по крышам так, что звук напоминал дробь по пустому ведру. Марта, дрожа всем телом, вбила три заученные ещё с детства цифры. Её пальцы то и дело соскальзывали с мокрого стекла телефона.       — Да... Пересечение Генри и Уэрли-стрит... Авария! Сбит столб, оголенные провода прямо в луже, шипит всё! Мужчина ранен, — кричала она в трубку, перекрывая шум стихии и треск электрических разрядов. — Скорее, тут человек весь в крови! — Кристиан стоял рядом, бледный до синевы. Его зрачки были расширены до предела, а в ушах так гулко бухала кровь.              — Ты... как ты это поняла? — выдохнул он, сглатывая холодные капли, стекающие по губам. Он не понимал что произошло, настолько быстро всё было. — Ты же даже не смотрела на дорогу. — Она не ответила. Её взгляд, стальной и лишенный эмоций, снова метнулся вверх. Разбитая машина была лишь хаосом, ошибкой пьяного идиота, но ледяная игла между лопаток впилась еще глубже. Там, на самом краю скользкой крыши, за плотной пеленой дождя, она уловила едва заметное движение. Кто-то в тяжелом темном плаще стоял там абсолютно неподвижно, игнорируя бьющий в лицо ветер. Наблюдатель видел всё: её реакцию, её мощь, её. И теперь он знал о ней. *       — Потом приехала скорая, пожарные, полиция… — Кристиан сделал долгий глоток прямо из горлышка. В тишине гостиной, освещенной лишь теплым и тусклым светом лампы из дальнего угла, было отчетливо слышно, как пиво глухо и мерно булькает в бутылке. — В общем, начался такой хаос. Нас опросили и наконец отпустили, но я, честно говоря, до сих пор в полном шоке. Если бы не внимательность Петры, то нас… Не хочу даже продолжать. Парень сжимал холодное стекло так сильно, что костяшки его пальцев побелели. Другой рукой он судорожно обнимал девушку за плечи, буквально вжимая её в себя, словно пытаясь защитить от невидимой угрозы, всё еще витавшей в воздухе. Петру, укутанную в непомерно тяжелый шерстяной плед Озборн от какого-то баснословно дорогого бренда, всё еще била мелкая, противная дрожь. Ткань пахла лавандой и чем-то стерильным, но это не приносило покоя. Она зажевала нижнюю губу до тех пор, пока во рту не разлился металлический привкус крови, в сотый раз за последний час анализируя ту секунду, когда обычный серый асфальт под их ногами превратился в зону поражения. Аврора и Гарольд сидели напротив в глубоких креслах. Их ошарашенные лица в полумраке выглядели почти комично — застывшие маски ужаса, которые смотрелись бы нелепо, не будь ситуация столь серьезной. Когда полицейские наконец закончили с протоколами и разрешили разойтись, Паркер и Старк тут же рванули прочь, обратно на территорию кампуса, стремясь скрыться за стенами знакомых зданий. Петра до сих пор не могла до конца осознать как Кристиан в таком состоянии смог удержать руль и довезти их в целости и сохранности. Дорога пронеслась перед глазами смазанным пятном, а в ушах всё еще стоял визг тормозов. Больше всего её сбивала с толку собственная реакция. Она, обычно такая закрытая, колючая и привыкшая прятаться за выстроенным спокойствием, вдруг разрыдалась, когда Аврора — только что вернувшаяся из салона красоты и всё еще благоухающая дорогим лаком просто обняла её в коридоре. Это выглядело нелепо. Сильная, способная перелетать через крыши зданий так легко, словно это была детская забава, Петра Паркер беспомощно плакала на плече у девушки, которая за всю свою жизнь не поднимала ничего тяжелее дизайнерской сумочки.       — Господи, какой ужас! Ты хотя бы говорил с отцом? — Аврора чуть ли не каждую секунду метала встревоженный взгляд то на побледневшего Кристиана, то на притихшую, сжавшуюся в комок девушку. Наследница империи Озборн никак не могла взять в толк услышанное. В её голове не укладывалось, как хрупкая Петра, весившая явно меньше пятидесяти килограмм, смогла так мгновенно и, главное, мощно отшвырнуть в сторону крупного и спортивного Криса. В глазах Авроры это не просто не поддавалось законам физики — это выглядело как нечто сверхъестественное, выбивающееся из привычной картины мира.

«Хотя от адреналина в крови и не такое может быть», — уговаривала она себя, пытаясь унять дрожь в руках. — «Люди же поднимают машины, когда их детям грозит опасность. Наверное, это тот самый случай».

             — Нет, завтра позвоню, сейчас уже поздно и смысла нет,— Кристиан так и не поднял головы, продолжая сверлить невидящим взглядом одну и ту же точку на ворсистом ковре молочного цвета, который идеально вписывался в выверенный интерьер гостиной. Честно говоря, в этот момент его меньше всего на свете волновало дежурное, пропитанное официозом беспокойство отца. Он на секунду прикрыл веки, чувствуя, как усталость свинцовым грузом придавливает плечи, и осторожно опустил щеку на макушку Петры. От её волос, всё еще хранивших сырую прохладу недавнего дождя, исходил едва уловимый орехово-сладкий аромат. Этот запах странным образом действовал на него сильнее и эффективнее любого алкоголя, заставляя внутреннюю дрожь постепенно утихать. Было почти пугающе осознавать, что за какой-то месяц эта тихая, закрытая девушка стала ему дороже и ближе, чем все старые знакомые, с которыми он провел годы.       — Я завтра наберу своему старику, разузнаю, в какой участок этого урода оформили и куда направили, — Гарольд был вне себя от ярости, которая едва сдерживалась натянутыми нервами. Тревожные новости от Авроры, которая едва не вынесла его дверь в панике, заставили его бросить недописанную лабораторную работу, хотя защита была назначена уже на завтрашнее утро. Он нервно перекладывал ледяную бутылку пива из ладони в ладонь, и капли конденсата медленно стекали по его пальцам. В памяти Стейси яркой вспышкой промелькнула картина двухлетней давности: такой же пьяный лихач, визг тормозов и его восьмилетняя сестра на асфальте. Тогда им повезло — всё обошлось лишь переломом, но тот парализующий, липкий страх, от которого немеет затылок, парень помнил до мельчайших, болезненных деталей.       — Слушай, Крис, — блондин подался вперед, сокращая дистанцию, и его голос стал на порядок тише, приобретая серьезность. — А ты уверен, что он был просто пьян? Я имею в виду… Ты же сам видел, с какой безумной скоростью он летел по прямой. Там не было даже намека на попытку затормозить, получается. Он шел на таран. — Старк резко, с едва скрываемой злостью поставил бутылку на кофейный столик. Глухой, резкий стук стекла о стекло прозвучал как выстрел, заставив Петру вздрогнуть всем телом и плотнее вжаться в плечо молодого человека.              — Не знаю, бро. Полиция твердит одно и то же: освидетельствование всё покажет. Но тачка… — Кристиан нахмурился, перед его глазами снова и снова прокручивался момент столкновения. — Она выглядела так, будто её угнали за пять минут до этого. Водитель вообще не вписывался в салон «Майбаха» — обычный алкаш, каких сотни в подворотнях. — Он замолчал, не желая продолжать разговор.              Аврора вдруг коснулась пальцами своего колье, судорожно и почти неосознанно теребя бриллиант, холодные грани которого впивались в кожу. В её голове крутился хаотичный рой мыслей: острых и колючих, которые она никак не успевала поймать и выстроить в логический ряд. Она снова перевела взгляд на измотанного Криса, который защитнически прижимал к себе Пет. Взглянула на бледную Паркер — та сидела неподвижно, словно туго натянутая струна, готовая лопнуть от малейшего прикосновения, а в её пустых глазах, казалось, выгорело всё живое. Взглянула на Гарольда: он продолжал допрашивать друга с той самой дотошностью профессионального следователя, которую унаследовал от своего отца. Ей стало по-настоящему жутко от одной мысли, что бы она делала сейчас, получив официальное известие о гибели Криса. И именно в это мгновение, наблюдая за его отчаянной заботой о другой, девушка почувствовала, как внутри неё что-то окончательно и бесповоротно оборвалось. Последние крохи чувств к нему, которые она так долго и бережно лелеяла вопреки всему, просто растворились в густом тумане. На их место пришло странное, пустое и пугающе звенящее облегчение, смешанное с абсолютным, кристальным спокойствием. Она больше не была в игре.       — Кристиан, ты ведь отдаешь себе отчет в том, что завтра об этом будут трубить абсолютно все новости? — Аврора заговорила ровным, почти деловым тоном. — Заголовки считая уже написаны: «Сын Тони Старка едва не погиб под колесами пьяницы». Твой отец, как только узнает, пришлет сюда целый полк личной охраны. — При одном упоминании охраны Петра ощутила, как по затылку снова пробежал знакомый ледяной холод. Тот пристальный взгляд с крыши… Она была абсолютно уверена: это был не финал, а лишь вступление. Если за Кристианом (или, что еще страшнее, за ней самой) охотились настоящие профессионалы, то обычные секьюрити Старка-старшего, при всей их подготовке, станут для них не более чем ростовыми мишенями в тире.              — Пусть присылает кого хочет, — огрызнулся парень, но в его севшем голосе не было и тени прежней уверенности. Он еще крепче прижал Петру к себе; она почувствовала, как его тонкая футболка мгновенно намокла от капель дождя, всё еще стекавших с её волос. — Сейчас мне плевать на его паранойю. Я просто хочу, чтобы эта чертова ночь наконец закончилась.              — Тебе нужно поспать, — мягко, но настойчиво произнесла Аврора, поднимаясь со своего кресла. Она начала методично собирать со стола грязные чашки из-под чая, который заваривала для себя и Петры, и полупустые бутылки пива, оставленные парнями. Небольшая кухня располагалась сразу за гостиной зоной, поэтому Паркер не видела саму Озборн, но по характерному звону стекла о гранит столешницы и шуму воды из крана отчетливо догадывалась о каждом её движении. — Вам обоим это необходимо. Петра, даже не думай уходить. Я сейчас принесу тебе что-нибудь из своей одежды, — Аврора бросила быстрый взгляд на промокшую куртку девушки. — Ты же насквозь сырая, так и до лихорадки недалеко. — Загрузив посуду в посудомойку, она насухо вытерла руки полотенцем и быстрым шагом направилась в свои апартаменты, чтобы подыскать что-то подходящее из своего гардероба.              — Я пойду к себе, голова просто раскалывается, — негромко произнесла Петра, делая над собой усилие, чтобы разорвать кольцо теплых рук парня. Она чувствовала, как Кристиан инстинктивно напрягся, явно не желая отпускать её.              — Петс, ну куда ты в таком состоянии? Пожалуйста, останься у меня, — его голос звучал хрипло, с той самой просящей ноткой, которой она не могла сопротивляться. Крис осторожно протянул руку и поправил загнувшийся воротник её промокшей рубашки, едва коснувшись кончиками пальцев нежной кожи на шее. По-хорошему, он бы хотел прямо сейчас закрыть входную дверь на все замки, выключить телефон и провести остаток этой кошмарной ночи в абсолютной, звенящей тишине — только вдвоем. Однако Паркер заметно смутило это предложение; в её взгляде мелькнула тень неловкости. Она тут же замотала головой, нервным, рваным движением начав теребить расшитый край тяжелого шерстяного пледа, который всё еще согревал её колени. В этот момент из приоткрытой на кухне форточки в комнату ворвался резкий, ледяной порыв ночного ветра. Тяжелая штора у панорамного окна колыхнулась, задев напольную вазу, и по гостиной разнесся сухой, неприятный скрежет. Петра ощутимо вздрогнула. Она кожей почувствовала сырость и терпкий запах мокрого асфальта, мгновенно ворвавшийся в уютное, прогретое помещение и вытеснивший аромат домашнего тепла.              Гарольд тяжело выдохнул, нарушая вязкую, затянувшуюся паузу, которая, казалось, начала физически давить на присутствующих. Он рывком поднялся, и тканевое кресло ответило на это движение сухим шелестом. Парень с силой провел ладонями по лицу, до боли прижимая пальцы к глазам, будто отчаянно пытался стереть из памяти остатки этого бесконечного вечера.              — Ладно, герои, — голос блондина прозвучал глухо, но в нем отчетливо слышалось искреннее, несвойственное ему беспокойство. Он подошел к дивану и на мгновение положил тяжелую ладонь другу на плечо, крепко пожимая ему руку на прощание. — Отдыхай, бро. Завтра во всём разберемся на свежую голову. Я на связи, телефон брошу прямо под подушку. — Затем блондин перевел взгляд на девушку. В его глазах, обычно шальных и беспечных, сейчас читалось глубокое, нескрываемое уважение. Парень сделал шаг к ней, и от его одежды пахнуло сложной смесью: терпким пивом, сладковатым паром от вейпа и тяжелым травяным парфюмом.       — А ты, Паркер… — Гарольд качнул головой, на мгновение замолкнув и подбирая нужные слова. — В наступившей тишине было отчетливо слышно, как на кухне мерно, с раздражающим ритмом капает вода из неплотно закрытого крана — кап, кап, кап — отсчитывая секунды его замешательства. — Я серьезно, ты просто нереальная. Если бы не твоя реакция, мы бы сейчас не в этой гостиной сидели, а в лучшем случае — в приемном покое. У тебя чутье покруче, чем у любого копа. Спасибо тебе, правда. Ты очень крутая. — Он протянул ей руку, и Петра, помедлив секунду, осторожно достала ладонь из-под пледа. Их хлопок — короткий, звонкий и сухой эхом отразился от высоких потолков. Стейси всегда прощался именно так, и этот привычный жест в столь непривычной обстановке внезапно заставил её почувствовать себя частью их компании, а не просто случайной жертвой обстоятельств. — И всё-таки позвони отцу, — добавил он уже у самого выхода, бросив серьезный взгляд на друга.              Когда Гарольд переступил порог, в коридоре на мгновение вспыхнул и тут же погас мертвенно-белый свет от датчика движения. Тяжелая дверь закрылась за ним с мягким, но окончательным щелчком замка, оставив Кристиана и Петру вдвоем. Теперь здесь хозяйничал только ночной ветер, бесцеремонно пробравшийся сквозь щель в окне, и тусклый, дрожащий свет торшера, отбрасывавший на стены длинные, ломаные тени.              — Послушай, Крис, я всё-таки лучше пойду к себе, — голос Петры в конце нервно дрогнул, сорвавшись на едва слышный шепот. То ли от того, что она чувствовала себя как окончательно выжатый лимон, в котором не осталось ни капли, то ли от внезапно накатившего, почти животного желания запереться в четырех стенах, где никто не будет смотреть на неё и задавать вопросы. Ей жизненно необходимо было остаться одной.       — Пет, я настаиваю. Поспишь в спальне, а я устроюсь тут, на диване. Пожалуйста, — в его глазах было столько искреннего, почти выматывающего беспокойства, что продолжать сопротивление казалось Петре чем-то запредельно жестоким. Сдавшись, она едва заметно кивнула, чувствуя, как невидимый узел в груди чуть ослаб. Состояние парня тоже было далеко от идеала: бледность, залегшие тени под глазами и нервно подрагивающие пальцы выдавали его с головой. Ему жизненно необходима была эта близость, пусть и разделенная тонкой преградой в виде закрытой двери соседней комнаты. Спустя пару минут донесся мягкий, почти бесшумный шелест шагов по паркету. Аврора вернулась, неся перед собой аккуратную, идеально сложенную стопку вещей. От ткани исходил едва уловимый, но отчетливо дорогой аромат той же свежей лаванды и цветочного кондиционера, как и от остальных её вещей, моментально заполнивший пространство вокруг дивана.       — Вот, держи. Это чистый шелк, у меня все пижамы от этого бренда, — Озборн с грацией осторожно опустила на край кофейного столика изысканный комплект, состоящий из свободной спальной рубашки и брюк. Ткань нежно-розового, почти зефирного цвета благородно переливалась в тусклом свете, а на нагрудном кармане красовался вышитый золотыми нитями логотип именитого модного дома. Поверх одежды Аврора водрузила пушистые тапочки на небольшой платформе. — Всё абсолютно новое, я даже бирки не успела снять, так что не переживай.       — Спасибо, Аврора... Это очень мило с твоей стороны, правда, — Петра осторожно, словно боясь повредить хрупкую вещь, коснулась края рукава. Шелк под её подушечками пальцев ощущался пугающе скользким, текучим и прохладным, как родниковая вода. Для девушки, чей привычный гардероб на девяносто процентов состоял из безразмерных растянутых худи и застиранных джинсов из масс-маркета, эта пижама казалась чем-то запредельным, почти музейным экспонатом — вызывающе красивым, нежным и неприлично дорогим. В детском доме даже мечтать о таком было глупо, пижамы у всех детей были одинаковыми — мерзкого салатного цвета, который она даже видеть не могла, после стольких лет носки.       Аврора лишь коротко, сдержанно кивнула. Она бросила на Кристиана долгий, прощальный взгляд, в котором больше не было ревности — только тихая грусть и окончательное принятие, — после чего бесшумно скрылась в коридоре. В наступившей тишине апартаментов отчетливо и сухо клацнул замок входной двери, отрезая их от остального мира.       — Если хочешь, иди в душ первой, — негромко произнес брюнет, кивнув головой в сторону. — Чистые полотенца лежат в шкафчике прямо под раковиной, бери любые. Там же, на верхней полке, найдешь новую зубную щетку в упаковке. — Петра медленно поднялась, стараясь унять внутреннюю дрожь. Прежде чем уйти, она привычным, почти механическим жестом аккуратно сложила тяжелый шерстяной плед, которым была укрыта, стараясь вернуть ему первоначальный вид. Каждый её шаг по густому, мягкому ковру отдавался в ушах странным, глухим эхом, будто пространство вокруг стало вакуумным. Оказавшись в ванной, она первым делом повернула защелку. Интерьер ванной комнаты Кристиана был под стать всей остальной квартире — вызывающе просторный, стерильно чистый и залитый мягким, «умным» светом встроенных в потолок ламп. Они вспыхнули плавно, стоило девушке пересечь порог. Стены и пол были облицованы массивными плитами светлого мрамора. Тонкие серые прожилки, хаотично разбегавшиеся по камню, в этом холодном сиянии казались застывшими молниями. Воздух здесь был сухим и пропитанным парфюмом Старка — терпким миксом сандала и каких-то благородных древесных смол.              Петра подошла к монументальной раковине, высеченной из цельного куска камня, и бережно опустила на столешницу стопку вещей, принесенных Авророй. Стоило ей поднести ладони к высокому золотистому крану, как сработал сенсор. Вода хлынула с мягким, деликатным шипением. Девушка жадно зачерпнула прохладную влагу и прижала их к лицу. Она стояла так долго, зажмурившись и вслушиваясь в мерный плеск, словно это простое, повседневное действие могло физически вымыть из её памяти кадры сегодняшнего вечера: визг тормозов, летящий на них металл и тот пугающий, нечеловеческий холод в собственных жилах. Стараясь не делать резких движений, — ей всё еще казалось, что она может что-то случайно сломать, — Петра подошла к узкой нише, скрытой за зеркальной панелью. Там пряталась стиральная машина. Девушка сбросила в барабан свою грязную одежду, от которой теперь отчетливо несло кухней и едкой уличной гарью. Она нащупала на полке контейнер с капсулами. Одна из них — ярко-синяя, со стойким, почти агрессивным ароматом химической свежести — полетела вслед за вещами. Выставив режим быстрой стирки с последующей сушкой, Петра нажала кнопку пуска. Машина отозвалась коротким, мелодичным сигналом и начала негромко набирать воду. Боже, как же она была в этот момент благодарна Авроре. Разворачивая скользкую стопку одежды, Петра обнаружила, что та деликатно спрятала между слоями шелка новое нижнее белье. Оно было подобрано идеально в тон комплекту, украшено вышивкой из крошечных цветов, выполненных настолько искусно, что швы казались невидимыми даже при ближайшем рассмотрении. Озборн продумала всё до мельчайших нюансов, избавив Петру от последнего повода для мучительной неловкости.       Девушка зашла в душевую кабину, и плотные, горячие струи тут же обрушились на плечи, с силой выбивая напряжение из забитых мышц. Под ногами вода на мгновение окрасилась в грязно-серый цвет, унося в сток дорожную копоть и невидимый пепел этого вечера. Петра прислонилась лбом к прохладному влажному мрамору стены, зажмурившись до цветных пятен перед глазами. Тишина, прерываемая лишь ровным, убаюкивающим рокотом воды и монотонным постукиванием стиралки, казалась ей сейчас самой дорогой, почти непозволительной роскошью. Паркер чувствовала себя хрупкой фарфоровой куклой, которую чья-то рука бережно перенесла из самого эпицентра взрыва в безопасный стеклянный бокс. Но она знала: под этой обманчиво «фарфоровой» кожей всё еще вибрирует чужая, пугающая и темная мощь, требующая выхода. Она потянулась к одной из многочисленных бутылочек на золотистой полочке — все они были лишены этикеток и покоились в одинаковых матовых флаконах. Выдавив на ладонь немного густого геля, она растерла его, и пространство ванной моментально наполнил терпкий, пробуждающий аромат дикого цитруса и хвои. Тщательно вспенивая средство на теле, Петра чувствовала, как с каждой секундой тяжелеет голова. Её организм, потративший колоссальное количество энергии на выживание и скрытую внутреннюю перестройку, теперь безапелляционно требовал сна.       Проведя под водой добрых двадцать минут, она наконец выключила кран. Петра досуха вытерлась огромным пушистым полотенцем и облачилась в пижаму. Шелк ластился к коже, непривычно холодя тело, а мягкие тапочки сделали её походку абсолютно бесшумной, лишив шаги всякого веса. Выйдя из ванной, она замерла, вслушиваясь. Через приоткрытую дверь на балкон доносился приглушенный, но резкий голос Кристиана. Он разговаривал с отцом, и по рваным, напряженным интонациям было ясно: разговор идет тяжело. В каждом слове парня сквозило подавленное волнение и скрытая ярость. Ей меньше всего хотелось становиться невольной свидетельницей семейной драмы, поэтому она тут же направилась в сторону спальни. Паркер проскользнула мимо кухни и пустой гостиной, где еще недавно кипели чужие эмоции. Старк уже подготовил для неё комнату: огромная кровать расправлена, а одеяло маняще откинуто в сторону, приглашало забыться. Окно было открыто на проветривание, и сквозь узкую щель в спальню просачивались отголоски телефонного спора, смешанные со свежим ночным воздухом и далеким шумом города.              Петра едва успела коснуться головой подушки, как мир вокруг начал расплываться. Дикий, запредельный стресс последних часов наконец отпустил её, и на смену адреналиновому взрыву пришла парализующая усталость. Она едва почувствовала, как тяжелое одеяло накрыло её, а прохладный воздух из окна коснулся щеки. Сон навалился мгновенно, выключая сознание прежде, чем она успела поправить край пижамы. Где-то на периферии сознания, сквозь вязкую дрему, она фиксировала звуки: глухой рокот стеклянной двери на балконе, которую Кристиан закрыл после окончания телефонного разговора. Затем — шум воды и короткий, высокий писк стиральной машины, оповестивший о завершении одного цикла и начале другого. Старк стоял под ледяными струями, чувствуя, как капли больно колют кожу. В голове, словно заевшая пленка, прокручивался момент удара. Ослепляющий свет фар, запах горелой резины и секундная тишина перед тем, как тяжелый фонарь треснул. И Петра. Он вспомнил, какой твердой и горячей была её рука, когда она рванула его на себя.       Разговор с отцом оставил тяжесть в груди. Тони отреагировал в своем стиле — взволнованно, но с примесью ядовитого контроля. Он твердил, что ничего бы не случилось, если бы сын не пошел к «этой чертовой девчонке». Когда парень сорвался на крик, доказывая, что он должен быть ей благодарен за сохранение его жизни, Старк-старший просто сбросил трубку. Этот короткий, равнодушный гудок заставил его со всей силы ударить кулаком по стене. Выйдя из душа, он натянул свободные серые шорты. Волосы, всё еще мокрые, неприятно холодили плечи, а капли воды скатывались по спине. Крис уже собирался идти в гостиную к своему дивану, но ноги сами понесли его к двери спальни.              Кристиан вошел в спальню бесшумно, ступая босиком по холодному дереву паркета, который в ночной тишине казался почти ледяным. В комнате царил полумрак, и лишь бледный, призрачный свет луны, пробивающийся сквозь не задёрнутые до конца шторы, скупо очерчивал острые углы мебели. Петра спала так глубоко и неподвижно, что на мгновение ему стало не по себе — она казалась почти неживой, а её дыхание было поверхностным, едва уловимым, словно она боялась потревожить окружающую пустоту. Утопая в облаке из огромных, пушистых подушках, девушка выглядела совсем крошечной, почти незаметной на фоне массивной кровати. Он осторожно присел на самый край матраса. Пружины под его весом предсказуемо просели, и кровать издала едва слышный, предательский скрип. Парень замер, затаив дыхание и не сводя взгляда с её лица — сейчас оно было абсолютно беззащитным, лишенным той привычной, тщательно выстроенной маски отстраненности, которой она отгораживалась от мира. Его пальцы, всё еще сохранившие колючий холод ванной почти невесомо коснулись пряди её волос, которые начали забавно виться от влажности. В этот момент сердце Кристиана сжалось от липкого, удушающего чувства: осознание того, что он мог никогда больше не увидеть, как она дышит, ударило под дых сильнее любого физического ранения. Движимый порывом, который он не мог — и не хотел — контролировать, он медленно наклонился к ней. Кристиан собирался лишь мимолетно, почти призрачно коснуться губами её щеки — простое, безмолвное человеческое «спасибо» за то, что она спасла их обоих. Но стоило его губам ощутить жар её кожи, как Петра резко вздрогнула. Её густые ресницы дрогнули, и она приоткрыла глаза; взгляд был мутным, расфокусированным, тяжелым от вязкого сна.       — Крис?.. — прошептала она, и её рука, неестественно горячая, почти лихорадочная, мгновенно нашла его запястье. Пальцы девушки сжались с удивительной, почти болезненной силой, приковывая его к месту. — Ты чего?.. — её голос, сонный и почти мурлычущий, надломил тишину комнаты.       — Ничего, — выдохнул он, чувствуя, как в горле встает колючий ком, мешающий дышать. — Я просто хотел… проверить, всё ли в порядке. Спи, Петс. — Но она не отпустила его. Напротив, Петра чуть подвинулась к самому центру, освобождая место на огромной кровати, и настойчиво потянула его за собой, не разрывая контакта.              — Пожалуйста. Останься. Просто ляг рядом, — её голос сорвался на грани отчаянной мольбы. Ей вдруг стало невыносимо, до физической боли одиноко. Страх, который она успешно подавляла весь вечер, теперь вырвался наружу, и единственным якорем в этой темноте для неё был он.       Кристиан помедлил лишь долю секунды, чувствуя, как собственное сердце колотится о ребра, словно пойманная птица в тесную клетку. Он осторожно лег поверх, так и не решившись забраться под тяжелое одеяло — боялся нарушить ту тонкую, почти прозрачную границу дозволенного, что всё еще существовала между ними. Но Петра не дала ему отстраниться. Она тут же всем телом прильнула к нему, по-хозяйски уткнувшись носом в изгиб его плеча. Он крепко обнял её в ответ, ощущая, как напряжение в её теле постепенно тает, сменяясь расслабленной мягкостью. Её дыхание становилось всё более ровным и глубоким. Рука под её головой довольно быстро начала неметь от неудобной позы, по коже побежали колючие иголки, но парень даже не пошевелился. Он был готов терпеть любую боль, лишь бы не разрушить этот хрупкий, почти святой момент тишины. Они лежали в абсолютном безмолвии, которое нарушалось лишь мерным, гипнотическим тиканьем настенных часов в гостиной и далеким, приглушенным гулом ночного Нью-Йорка, доносившимся сквозь панорамное стекло. Кристиан чувствовал, как его собственное дыхание — до этого момента рваное, колючее и тяжелое после пережитого ужаса — постепенно выравнивается, невольно подстраиваясь под её спокойный, размеренный ритм. В этой близости была какая-то высшая форма исцеления.       — Я люблю тебя, Петс, — едва слышно, одним лишь дыханием прошептал он в пустоту комнаты. Кристиан знал, что она уже не слышит его слов, окончательно погружаясь в восстанавливающий сон, но ему было жизненно необходимо произнести это вслух именно сейчас. Петра отключилась мгновенно и бесповоротно. Она спала безвольно, с какой-то трогательной детской доверчивостью, крепко обнимая парня за шею. В эту ночь ей впервые за долгие, мучительные годы не снилось абсолютно ничего. Исчезли серые, пахнущие едкой хлоркой и безнадегой коридоры детского дома. Ушли те липкие, ломающие кости кошмары, что преследовали её с самого раннего детства, заставляя просыпаться в холодном поту. Не было ни теней, ни страха, ни прошлого. Только его живое тепло, убаюкивающий запах и мерный, надежный стук сердца Кристиана, заменявший ей весь остальной мир.       И всё было бы идеально, если бы в этот самый миг в соседних апартаментах, на лакированной поверхности прикроватной тумбы не ожил телефон Авроры. Резкая, назойливая вибрация буквально разрезала стерильную тишину спальни, заставляя девушку вздрогнуть и мгновенно распахнуть глаза. Экран смартфона вспыхнул холодным и ярким светом, болезненно ударив по расширенным зрачкам. На дисплее высветилось всего одно слово, от которого у Авроры мгновенно пересохло в горле, а сердце пропустило удар: «Папуля».       — Слушаю, — хрипло отозвалась она, прижимая телефон к уху. Свободные пальцы невольно впились в край шелкового одеяла, комкая дорогую ткань, словно ища в ней опору. Голос Нормана Озборна на том конце провода звучал пугающе бодро, в нем не было ни тени естественной ночной усталости — так обычно говорит человек, который после долгих поисков наконец нашел решение сложнейшей, судьбоносной задачи.       — Мы закончили анализ данных и отследили траекторию пропавшего образца, Аврора, — произнес он, и в его интонациях проскользнул холодный, торжествующий металл. — Паук не просто исчез в вентиляции. Он укусил некую Петру Паркер — ту самую девчонку, которую ты привела в закрытый сектор лаборатории. — Озборн почувствовала, как по позвоночнику медленно ползет парализующий холод. В голове яркой, ослепляющей вспышкой пронеслись кадры сегодняшнего вечера, сменяя друг друга с бешеной скоростью. Пазл, который Аврора подсознательно пыталась собрать весь вечер, сложился с оглушительным щелчком. Горло сдавило спазмом. Вдруг собственная спальня показалась ей самым опасным местом в мире.              — Папа, это какая-то ошибка! Она бы умерла, ты понимаешь, что это невозможно! Я только что с ней разговаривала… — начала она, но Норман перебил её, и его голос стал ледяным.       — Ошибок быть не может. Она — носитель нашего самого ценного актива, — голос Нормана стал жестким, лишенным всяких теплых отцовских интонаций. В нем звучала лишь холодная расчетливость бизнесмена, нашедшего потерянный миллиард. — Теперь ты понимаешь, что у тебя в руках, Аврора? Делай что хочешь, используй любые методы, но в ближайшее время она должна быть в «Oscorp’е». И не смей спускать с нее глаз! — В трубке раздались короткие, обрывистые гудки, которые в установившейся тишине спальни прозвучали как удары кувалды, отсчитывающего последние секунды спокойной жизни. Девушка медленно, словно рука внезапно стала свинцовой, опустила телефон на кровать, замирая, не мигая глядя в пустоту перед собой, пока перед глазами не поплыли серые пятна.              Там, за стеной, всего в нескольких метрах от нее, в глубоком сне забылась девушка, которая еще минуту назад была просто хорошей знакомой, можно сказать чуть ли не подругой, нуждающейся в утешении. Теперь же Петра Паркер превратилась в самую разыскиваемую цель корпорации, в живой контейнер для уникального генетического кода. Она чувствовала, как комната начинает давить на нее своими безупречными стенами. Ей предстояло принять решение, которое определит не только её будущее, но и жизнь человека. В голове стоял вопрос, точнее выбор: искренняя благодарность за спасение Криса и зарождающаяся симпатия к этой странной Паркер или многолетнее желание доказать собственную верность и полезность отцу, чье одобрение всегда было для нее дороже любых сокровищ? *       Паркер отчаянно не хотела просыпаться, пытаясь удержаться в спасительной пустоте сна, но странное, навязчивое ощущение щекотки в области шеи заставило её с трудом разомкнуть веки. В ту же секунду она зажмурилась от резкой боли: шторы с вечера так и остались открытыми, и безжалостный утренний свет ударил по непривыкшим глазам, словно серия мелких электрических разрядов. Источник щекотки обнаружился сразу — Кристиан спал, уткнувшись лицом между её плечом и шеей, а его тяжелая ладонь по-хозяйски и в то же время невероятно бережно покоилась на её животе. Девушка замерла, боясь сделать даже мимолетный вдох. Петра слышала абсолютно всё. Её слух, обостренный до предела, фиксировал едва уловимую вибрацию труб в стенах и далекий, сухой щелчок выключающегося чайника на соседской кухне. Вчерашние события лавиной обрушились на память, заставляя сердце пуститься вскачь. Часы на тумбочке бесстрастно показывали половину восьмого. Первая пара начиналась в девять, и Петре жизненно необходимо было успеть привести себя в порядок. Пропущенные из-за укуса паука дни и так поставили её положение в университете под удар, им не рекомендовали пропускать даже один день, а тут целых три.       Она предприняла осторожную, почти ювелирную попытку высвободиться, надеясь стащить с себя руку парня, не потревожив его сон, но маневр провалился. Стоило ей наполовину подняться, как Кристиан, не открывая глаз, с мягкой, но непреклонной силой притянул её обратно, буквально впечатывая в матрас.       — Доброе утро, — прошептала Петра, судорожно вспоминая, как она выглядит после ночи, надеясь на чудо. Впрочем, для Кристиана она в этот миг была подобна древнегреческой богине, озаряющей серые будни своей чистой, первозданной красотой. Искренняя влюбленность — странная штука: она заставляет видеть мир в совершенно ином спектре, раскрашивая некогда тусклую жизнь в невероятные тона. Паркер действительно обладала благородными, тонкими чертами лица, но для Старка она была прекрасна настолько, что любые слова казались ему жалкой подделкой, неспособными описать её внешний облик. Его сердце пропустило глухой, затяжной удар, и Петра была готова поклясться, что чувствует эту вибрацию каждой клеткой своего измененного тела.       — Доброе утро, — сонно прохрипел Старк, смотря на неё заспанными глазами. Его темные волосы сейчас были совсем лохматыми, блестя от падающих на них лучей солнца. Захотелось зарыться в низ пальцами, поглаживая. На нём был легкий румянец после сна, а лицо абсолютно спокойное — Паркер просто необходимо было минутно задержаться в этом состоянии, наслаждаясь. Она давно не ощущала полного спокойствия, казалось, что после укуса или хотя бы после вчерашних событий уровеньь её тревоги должен был взлететь до небес, и пусть в течение дня так и было, но сейчас, лежа рядом со Старком она обрела нечто удивительное — умиротворения.       — Мне нужно бежать, Крис, — так же тихо сказала она, но с ноткой досады и грусти, а после застонала, когда тяжелая тушка полностью улеглась на ней, не давая вставать. Он весил раза в два больше неё, это точно. — Встань, ты тяжелый, — пропищала та, чувствуя как кислород не может поступить в легкие полноценно. Она бы с легкостью могла скинуть его, отшвырнуть к стене, но не хотелось. Старк рассмеялся, начав осторожно выцеловывать сначала открытые ключицы, а потом, медленно поднимаясь и оставляя мокрые следы, также выцеловывать шею, задерживаясь временами на пульсирующей вене. Петра тяжело выдохнула, чувствуя нечто приятное и тянущее внизу живота. Это было так сильно, что мысли начали путаться воедино и единственное, что она могла сейчас делать, так это следить за собственным дыханием.              Кристиан осторожно прикусил бледную фарфоровую кожу, тут же с нежностью целуя место укуса нарочито медленно, будто наслаждаясь тем, что снимает обертку с самой вкусной конфеты в жизни. Его правая рука осторожно гуляла по её телу, долго не останавливаясь на одном месте. Он то гладил колено согнутой левой ноги, то сжимал кисть руки, но сминал ткань пижамы на животе. Пальцы были до безумия холодными, поэтому на горячей коже это ощущалось ещё острее, будто кто-то провел кусочком льда по её рёбрам. Паркер глубоко вздохнула, закатывая глаза и обнимая его за шею. Хотелось наконец потушить пожар, зажжённый за считанные минуты.       Он, наблюдая за её реакцией, начал медленно расстёгивать пуговицы на пижамной рубашке, всё также целуя её губы, опухшие после сна. Чуть поддавшись вперед поцелуй углубился, будто в опьянянеии от переизбытка чувств. Она лишь отвечала взаимностью. Их языки танцевали, не пытаясь взять власть, не пытаясь доминировать, нет. Это было так органично, так естественно, так нежно, что хотелось только продолжать дальше. Не отставая, Петра провела свободной рукой по его груди, прессу, останавливаясь у края шорт, а после поднимаясь обратно, щекоча. Стакр тяжело застонал, не в силах сдерживаться, когда все пуговицы были расстёгнуты и из под ткани виднелась грудь с затвердевшими от желания сосками. — Агх, — прошептала Паркер, когда парень еле ощутимо поцеловал родинку на её груди. Им нужно было остановиться, определённо, ещё рано, они знают друг друга всего четыре недели, она не может сейчас потерять девственность, но когда он коснулся её там, ниже живота, поглаживая своей накаченной рукой, Петра просто отключилась от реальности. Конечно же она смотрела пару раз порно, видела в разных фильмах сцены с сексом, но не испытывая до этого возбуждения ей всё казалось слишком наигранным, неестественным, а сейчас, когда она не могла контролировать даже свои ноги, лишь чувствовала растекающее и необъятное желание, хотелось раствориться полностью в этой сладкой пучине.       Настойчивые удары по входной двери, которые не утихали, а лишь усиливались с каждой секундой, заставили их оторваться, как бы они того не хотели. В особенности этого не хотел Старк. Господи, ну почему сейчас? За что? Он так желал этого момента, так старался сделать всё аккуратно, когда она будет готова. Он, чёрт возьми, не каменный, и не может уже терпеть, а тут… — Крис, подожди... вдруг там что-то серьезное случилось? — Петра тут же вспыхнула, густой румянец залил её щеки, и она принялась лихорадочно застегивать пуговицы пижамной рубашки. В темных глазах парня, до этого светившихся нежностью, промелькнуло такое острое разочарование, что ей на секунду стало не по себе. Старк тяжело, с надрывом выдохнул, чувствуя, как внутри закипает глухое раздражение. В этот момент он был готов если не убить, то как минимум спустить с лестницы любого, кто посмел нарушить их уединение этим наглым, бесцеремонным стуком.       — Наплевать, кто там, — прорычал он, и когда Петра уже сделала попытку встать с постели, Старк мертвой хваткой вцепился в её запястье, пытаясь утянуть обратно в тепло постели. Ему казалось, что если он отпустит её сейчас, тот хрупкий, магический момент близости, который они только что нащупали, исчезнет навсегда. Но момент и так был безнадежно упущен.       — Я открою! — Быстро ответила девушка. Вырвавшись из его хватки, она в пару стремительных шагов достигла двери и выскочила в коридор, плотно притворив за собой дверь в спальню, словно отгораживая то минутное счастье от внешнего мира. На пороге стояла Аврора. Даже в столь ранний час она выглядела вызывающе идеально: безупречный, инстаграмный макияж, ни одного выбившегося волоска в сложной укладке, одежда выглажена так, будто над ней час трудилась целая армия горничных. Однако за этой глянцевой маской скрывалось нечто иное — пальцы Озборн мелко дрожали, а в глазах металось тщательно скрываемое, лихорадочное волнение.       — Доброе утро, соня, — Аврора растянула губы в безупречной улыбке, но её глаза — холодные, пугающе цепкие — оставались абсолютно серьезными. Она ни на секунду не отвела взгляда от лица Петры, методично, сантиметр за сантиметром, сканируя кожу в поисках следов столкновения. — Как спалось? Ночь выдалась… бурной, не так ли? —Голос Озборн звучал преувеличенно бодро. Она отчаянно пыталась выдавить из себя этот будничный, светский тон, делая вид, будто вчерашний кошмар на дороге был лишь досадным недоразумением, а ночной звонок отца ей просто приснился. Но за этим напускным спокойствием Петра, чьи чувства теперь работали на пределе, улавливала фальшь.              — Нормально, спасибо, — буркнула Паркер. Её недовольство было почти осязаемым: оно сквозило в каждом звуке, в каждом резком движении. Девушка нехотя отошла в сторону, пропуская незваную гостью, которая вплыла в квартиру с картонным подстаканником на три порции кофе и пухлым бумажным пакетом. Из него одуряюще сильно пахло свежей выпечкой и клубникой.       — Спасибо за пижаму. И вообще… за всё остальное, — добавила девушка, судорожно пытаясь пригладить свои растрепанные после сна и несостоявшегося секса волосы. Стоять в измятом розовом шелке, без грамма макияжа и с заспанным лицом перед этой идеально собранной, «отполированной» до блеска версией было невыносимо. Каждое движение Озборн — отточенное и грациозное — заставляло Петру чувствовать себя неуклюжей и беззащитной.       — Ерунда, Петс. Мы же подруги, ты знаешь, — эти слова с недоверием отозвались колкостью в груди, раньше Паркер никто не называл подругой, так почему же та это сделала, при чем так неожиданно? Аврора по-хозяйски, не дожидаясь приглашения, прошла к кухонному острову. Она начала извлекать из шкафчиков маленькие закусочные тарелки, с тихим звоном расставляя их на столешнице и выкладывая на них золотистые круассаны и миниатюрные тарталетки. — Ешь давай, тебе жизненно необходимо восстановиться. После такого запредельного стресса любой организм будет истощен до предела. — Тараторила девушка, когда Петра, смирившись с визитом, неловко уселась на высокий барный стул, Аврора вдруг замерла. Она, как бы между прочим, наклонилась вперед, вторгаясь в личное пространство девушки, и её голос стал вкрадчивым:              — Кстати, я всё никак не могу выкинуть из головы тот момент на дороге. Ты ведь даже не видела машину, получается? Там же стоял Крис, он закрывал тебе весь обзор своей спиной. Как ты это сделала, Пет? Как почувствовала удар еще до того, как он случился? — Паркер недовольно уставилась на неё, сжимая в руках горячий стакан с кофе. Странная настойчивость, её сверлящий взгляд и эти дотошные вопросы — всё это начинало походить на допрос, прикрытый заботой. Петра чувствовала, как внутри снова начинает нарастать тот самый тревожный гул.              — Ави, вали-ка ты нахрен отсюда! — из спальни, наконец, вывалился Кристиан, натягивая майку на ходу. Его лицо выражало крайнюю степень ярости: Озборн бесцеремонно прервала их в самый неподходящий, черт возьми, момент. Брюнет буквально горел желанием выставить её за порог. — Ещё даже восьми нет, ты что здесь забыла в такую рань? — Темноволосая обернулась к нему, не теряя самообладания. Она застыла, сияя всеми тридцатью двумя идеально отбеленными зубами, словно позировала для обложки журнала.       — Завтрак вам принесла, неблагодарная ты скотина, — её голос оставался ровным, но в нем проскользнула сталь. — Поблагодари, закрой рот и садись есть! — Старк лишь показал ей средний палец, усаживаясь рядом с Паркер, коротко чмокая её перед этим в макушку.       — Ладно… Мне пора. Я переоденусь и побегу, — выдохнула Паркер, пользуясь моментом. Она скрылась в ванной, где её ждала уже сухая и теплая одежда. Срывая с себя скользкий шелк, Петра чувствовала, как под кожей вибрирует напряжение. Она буквально вылетела из квартиры, бросив на ходу короткое: «Увидимся на парах!», даже не дождавшись ответа. Ей нужно было оказаться как можно дальше от проницательного взгляда Авроры и запаха её дорогого парфюма, который теперь казался ей ходячей ядерной мишенью. *       Вечер того же дня мягко опустил сумерки на город, окутывая небо цветом спелой сливы. Но здесь, на десятом этаже аппарт-отеля в квартире Кристиана, время будто зациклилось в бесконечном моменте абсолютного покоя. Огромные панорамные окна отсекали шум мегаполиса, превращая огни машин внизу в ленивый поток светлячков. В гостиной не горел верхний свет — пространство наполняло лишь приглушенное, почти мистическое сияние высоких свечей на каминной полке. Их фитили изредка потрескивали, и для обострившегося слуха Петры этот звук казался подобным маленьким разрядам статического электричества. Теплое золото торшера выхватывало из темноты край кресла из той же ткани, что и диван, и ворс дорогого ковра, оставляя углы комнаты в глубоких, бархатистых тенях. На огромном плазменном экране, занимавшем добрую часть стены, тихо сменялись кадры — они решили пересмотреть «Предложение» с Сандрой Буллок. Райан Рейнольдс что-то эмоционально доказывал в декорациях заснеженной Аляски, но звук был убавлен до едва различимого шепота. Для Петры этот шепот был отчетливым: она слышала каждое сглатывание актеров, каждый шорох их одежды в фильме, что создавало странный сюрреалистичный фон для их собственного уединения.       Петра буквально утопала в горах пушистых подушек, укрытая тяжелым пледом из мериносовой шерсти. Кристиан полулежал рядом, притянув её к себе так тесно, что спина девушки идеально вжималась в его грудь. Его рука, тяжелая и надежная, покоилась на её животе. Она чувствовала сквозь тонкую ткань майки жар его ладони — для её нового, гиперчувствительного восприятия этот жар был почти обжигающим. Тепло проникало под самую кожу, успокаивая вечно вибрирующие, натянутые как струны нервы. Кожей ощущался мерный ритм его сердца; оно билось медленнее её собственного, которое теперь всегда работало на повышенных оборотах.       — Знаешь, — его голос был низким, ленивым и обволакивающим. От этой хрипотцы по позвоночнику Петры пробежала волна, заставившая волоски на затылке приподняться. Кристиан чуть приподнял голову, зарываясь лицом в её волосы, пахнущие дождем и яблочным шампунем. — Я сейчас поймал себя на мысли, что не променял бы этот диван даже на полет куда-нибудь на Мальдивы. Серьезно. — Петра чуть повернула голову, ловя его взгляд в полумраке. В зрачках парня танцевали крошечные рыжие блики от свечей. Раньше она бы просто увидела нежность, но теперь её зрение фиксировало мельчайшие детали: расширение его зрачков, едва заметную сеточку сосудов, подергивание мышцы на щеке. Он был абсолютно искренен, и от этого ей стало почти больно — ведь она знала, что за этим окном, в темноте, её ждут совсем другие ощущения.              — Даже если бы там был круглосуточный доступ к твоим любимым стейкам? — тихо спросила она. Голос слегка дрогнул, и она поспешно улыбнулась, чтобы скрыть накатившее оцепенение. Ей было так спокойно, что пальцы, которые еще утром непроизвольно крошили пластиковые ручки и цеплялись за края столов, наконец обмякли. Но глубоко внутри, под ребрами, все равно жило предчувствие: этот покой — лишь временная передышка.       — Даже тогда, — он чуть крепче сжал её в объятиях, будто проверяя, не исчезла ли она. — Стейки можно заказать курьером, а вот это... — он неопределенно повел подбородком, указывая на их переплетенные руки, — это не продается. Это нельзя купить, Петс. Ты либо чувствуешь себя дома рядом с кем-то, либо нет. — Паркер нахмурилась, анализируя его слова. В груди несмотря на общее спокойствие прокрались нотки стыда… Он говорит ей такие слова, а она лишь молчит, даже не может рассказать об укусе. На кофейном столике, всего в паре сантиметров от них, медленно остывали две большие керамические кружки. В одной из них плавали остатки мятного чая, а в другой — густой, почти черный горячий шоколад с подтаявшими маршмеллоу, которые превратились в аппетитную белую пенку, похожую на облака. Запах шоколада, корицы и ванили смешивался с едва уловимым ароматом мужского одеколона Кристиана.              Они говорили о какой-то совершенной чепухе, из тех пустых, но драгоценных разговоров, которые случаются только в три часа ночи или в моменты абсолютного доверия. Темы об авариях, общих знакомых или туманном будущем обходились стороной, словно острые углы в темной комнате. Старк со смехом вспоминал свое детство, которое протекало в золотой клетке небоскребов и особняков. Он описывал, как в шесть лет, обидевшись на отца, пытался построить неприступный форт из элитной дизайнерской мебели прямо в святая святых — кабинете, пока Тони проводил очередное многомиллионное совещание за стеной.       — Все няни тогда стояли на ушах, — шептал он ей в затылок, и Петра чувствовала, как его грудная клетка вибрирует от сдерживаемого смеха. — Они прочесали все этажи, думая, что я сбежал, а я в это время сидел под горой подушек с фонариком и комиксом, который мне нельзя было читать. Отец тогда не злился, он просто зашел, посмотрел на эти завалы и спросил, достаточно ли у меня провизии для долгой осады. — Петра в ответ делилась осколками своего прошло. Она рассказывала про мистера Гилберта — ворчливого, вечно пахнущего старой бумагой и мятными леденцами библиотекаря из школы в Квинсе. Это здание находилось всего в паре кварталов от её детского дома, и библиотека была её единственным настоящим убежищем.              — Он знал меня по имени с первого класса, — улыбнулась она, прикрыв глаза. — И всегда, абсолютно всегда оставлял для меня новые поступления по биологии и химии под столом, в обход официальной очереди. Он верил, что я стану великим ученым, — прошептала она, и в её голосе промелькнула тень колючей грусти. — А я просто любила тишину между стеллажами.              — Ты и так станешь великой, Паркер, — Кристиан поцеловал её в макушку, и этот жест был полон такой искренней веры, что у Петры на мгновение перехватило дыхание. — Просто, может, не совсем так, как планировал твой библиотекарь. Миру не всегда нужны только отчеты в лабораториях. — В этих рассказах не было ничего необычного или важного. Были только двое студентов, случайно столкнувшихся в вечно бегущем мире и решивших на пару часов остановить планету. Она чувствовала, как её веки наливаются свинцовой тяжестью. За панорамным стеклом подвывал ночной ветер, он скребся в бронированное полотно, пытаясь пробраться внутрь, но этот звук лишь усиливал ощущение «кокона». Кристиан лениво перебирал её тонкие пальцы. Его ладонь, горячая и сухая, ловила каждое её движение. Большой палец медленно, почти гипнотически выводил невидимые круги на её запястье — прямо над тем местом, где под кожей, в глубине тканей, формировались новые, пугающие железы и сплетения нервов. Она гадала: чувствует ли он, как бешено пульсирует её кровь? Ощущает ли он, что её кожа стала плотнее, а кости — прочнее? Но сейчас, в этом золотистом мерцании свечей, это не имело значения. Важна была только теплота его тела за спиной, мерный, убаюкивающий стук его сердца, который она улавливала всем позвоночником.       На экране героиня Сандры Буллок наконец обрела свое счастье под триумфальные аккорды мелодии. Кристиан тихо фыркнул, уткнувшись лбом в макушку Петры, и она почувствовала, как он расслабляется, проваливаясь в полудрему вместе с ней. Однако её «чутье» — тот самый тихий зуд в основании черепа — не засыпало никогда. Оно продолжало сканировать пространство, отмечая каждый шорох в вентиляции и каждую далекую сирену на улицах Нью-Йорка, напоминая, что тишина — это лишь иллюзия.              — Боже, как предсказуемо, — прошептала она, хотя сама не отводила глаз от экрана, где влюбленные герои наконец-то слились в поцелуе. В глубине души она завидовала этой предсказуемости — миру, где сценарий написан заранее и финал всегда будет счастливым.              — Угу, — лениво отозвался парень, его дыхание щекотало. — Хоть где-то в этой вселенной есть что-то постоянное. — Экран потемнел, и по нему поползли титры, сменяя одно имя за другим под легкий джазовый мотив. Кристиан мягко, почти нехотя, высвободил свою руку. Петра почувствовала, как место, где только что была его ладонь, моментально обдало прохладой, словно защитный слой сорвали с её кожи.              — Я сейчас вернусь, Петс. Нужно кое-что забрать из спальни, — сказал он. Его шаги, мягкие и почти бесшумные на дорогом паркете, вскоре затихли за массивной дверью, оставив после себя лишь тишину. Петра осталась одна. Ощущение живого человеческого тепла испарялось слишком быстро, и на его место вернулась стерильная, почти музейная прохлада, которой были пропитаны эти стены. Девушка медленно поднялась с дивана. Ворс ковра под её босыми ступнями теперь ощущался каждой ворсинкой — её новые чувства превращали обычную мягкость в сложную тактильную карту. Она чувствовала текстуру волокон, их жесткость, пылинки, застрявшие между ними. Каждый шаг отдавался в её сознании как серия микроскопических импульсов.       Она замерла посреди гостиной, медленно поворачиваясь вокруг своей оси. Апартаменты Кристиана были воплощением дорогого, выверенного до миллиметра стиля. Здесь не было места случайным вещам, потертым корешкам книг или уютному беспорядку. Всё — от матовых графитовых панелей кухонных шкафов до глубоких, геометрически правильных теней в углах — кричало о статусе, к которому Петра, выросшая в тесных комнатах приюта, никогда не имела и не могла иметь отношения. Она чувствовала себя здесь как экзотическое насекомое, случайно залетевшее в операционную. Перед ней раскинулась кухонная зона, отделенная от гостиной массивным островом из цельного камня. Мраморный фартук над столешницей в приглушенном свете ламп напоминал застывшее бурное море; серые прожилки камня казались Петре живыми артериями самого здания, пульсирующими под холодным глянцем. Она подошла ближе, едва касаясь кончиками пальцев ледяной поверхности. Её пальцы против воли едва заметно задрожали — подушечки жаждали сцепления, они хотели прочувствовать плотность этого камня на молекулярном уровне. Её слух, обостренный до предела, теперь улавливал всё: едва слышный, раздражающий высокочастотный гул встроенного холодильника, мерное, механическое тиканье скрытых таймеров духовки и даже то, как где-то в глубине стен, в трубах, с тихим свистом бежит вода. Мир вокруг стал слишком громким, слишком детальным. Петра прижала ладони к мрамору, пытаясь «заземлиться», но камень лишь напомнил ей о том, насколько она сейчас далека от нормальности. Она была хищником, стоящим посреди чужого храма чистоты и порядка. В этот момент ей до безумия захотелось почувствовать не гладкость дорогого камня, а шершавый кирпич крыш и свист ветра в ушах — там, где её новая сущность не казалась такой неуместной.       Взгляд Петры скользнул по стене слева, где висели два огромных абстрактных полотна. В терракотовых тонах, перемешанных с глубоким багрянцем, они выглядели как свежие кровавые пятна на идеально белом, пугающе чистом холсте. В этих картинах не было привычной Петре логики формул, только хаос эмоций, которые Кристиан, вероятно, намеренно прятал за этим вылизанным интерьером. Ей казалось, что полотна пульсируют в такт её собственному ускоренному пульсу. Девушка медленно обернулась к панорамным окнам. Тяжелые портьеры цвета пыльного жемчуга были полузадернуты, оставляя лишь узкие вертикальные щели на паркете. Сквозь них в комнату просачивался призрачный свет ночного Кембриджа — холодный, неоновый, незнакомый. Петра завороженно наблюдала за каждой частичкой пыли, танцующей в этих лучах; для неё это был не просто сор, а мириады крошечных планет в микрокосме гостиной. Её слух, ставший проклятием и даром одновременно, пробивал броню плотного стекла. Она слышала, как снаружи воет ветер, пытаясь сорвать рекламные щиты; как в двух кварталах отсюда с надрывным воем проносится скорая, разрезая тишину сиренами. До её ушей долетел резкий грохот — кто-то на тротуаре внизу уронил тяжелую коробку. Последовал звон бьющегося стекла и поток отборного мата, который в её сознании прозвучал так отчетливо, будто человек стоял в метре от неё. Петра невольно вздрогнула, плечи напряглись, готовые к прыжку, которого не должно было случиться. На журнальном столике у дивана — том самом, фото которого она мельком видела в ленте популярного дизайнера и считала декорацией из параллельной вселенной — теперь стояла её чашка. Петра смотрела на неё и чувствовала себя самозванкой в чужом раю. Эта квартира была продолжением самого Кристиана: дорогой, закрытой, безупречной и неприступной. И всё же здесь, среди холодного мрамора и выверенных золотистых подсветок, она кожей ощущала его живое присутствие. Она замерла, когда из глубины коридора, со стороны спальни, донесся тихий, едва различимый для обычного человека звук поворачивающейся дверной ручки. Кристиан возвращался.       В мгновение ока, подчиняясь какому-то новому ощущению, Петра бесшумно скользнула обратно к дивану. Она быстро пригладила растрепавшиеся волосы, заставляя мышцы лица расслабиться, имитируя вид обычной, сонной и немного ленивой девушки. Когда дверь открылась, она уже сидела в горах подушек, плотно укутавшись в тяжелую шерсть пледа, словно прячась под ними. В руках парень держал два предмета: массивную кожаную папку с завязками и небольшую, лаконичную белую коробку. Кристиан подошел к дивану и аккуратно положил ношу на столик. В свете ламп логотип на коробке блеснул холодным серебром.       — Ты ведь потеряла свой, верно? — Старк подошел ближе, и в искаженном свете свечей его силуэт казался почти монументальным. Он осторожно, словно боясь спугнуть её внезапную задумчивость, подтолкнул по лакированному дереву столика небольшую, увесистую коробку. Матовое черное покрытие, едва заметный в полумраке логотип — это была последняя модель, технологический флагман, который еще даже не поступил в широкую продажу. — Я не хочу, чтобы ты оставалась без связи. Тем более сейчас, когда улицы превратились в черт знает что, — в его голосе прозвучала сталь, смешанная с плохо скрываемым беспокойством. — Здесь уже забит мой личный номер и пара экстренных контактов. Просто... возьми это, Петс. — Петра во все глаза смотрела на гаджет. В детском доме мобильный был привилегией, которую выдавали по расписанию: обшарпанные, дешевые модели с «паутиной» трещин на экранах, (и ведь какая ирония) которые кочевали от старших к младшим, пока окончательно не гасли. А здесь этот шедевр инженерной мысли лежал перед ней как обычное, ни к чему не обязывающее дополнение к вечеру. Она нерешительно коснулась прохладного картона упаковки. Её пальцы мгновенно уловили едва заметную, высокочастотную вибрацию. Она кожей чувствовала, как внутри устройства теплится энергия, готовая проснуться от одного её касания по экрану.       — Крис, это безумно дорого... Я не могу... — начала она, чувствуя, как внутри ворочается привычное, липкое чувство неловкости. Но он мягко перебил её, не давая договорить. Вместо этого он положил рядом с телефоном потертую кожаную папку, которую принес из спальни. Его длинные пальцы на мгновение задержались на завязках, прежде чем решиться на этот жест доверия.       — А вот это — то, ради чего я на самом деле просыпаюсь по утрам и выхожу на улицу, — он горько, почти болезненно усмехнулся, развязывая узлы и разворачивая первый лист плотной, зернистой бумаги. В папке оказались его архитектурные эскизы. Но это не были сухие, бездушные чертежи, которые пачками вылетают из крупных бюро. На листах оживала иная реальность: футуристичные здания, сплетенные из тончайшего стекла и армированного бетона. Они изгибались невероятными, органическими дугами, которые, казалось, дерзко спорили с самой гравитацией. Но Петра, чье мышление работало со скоростью отлаженного алгоритма видела: каждый изгиб был математически безупречен, идеально выверен до миллиметра. Она замерла, вглядываясь в линии. Её обостренное зрение выхватывало каждый след графита, втертый в текстуру бумаги, каждый уверенный, почти яростный штрих лайнера. Она видела, где он сильнее нажимал на карандаш, а где линия становилась невесомой, почти призрачной. В этих набросках было в сто раз больше жизни и честности, чем во всей этой вылизанной, стерильной квартире. Здесь, на бумаге, бушевала страсть, которую Кристиан так тщательно прятал под слоем Старковского лоска и безупречных манер. Эти здания — легкие, прозрачные и парадоксально прочные — были прекрасны.       — Крис... — выдохнула она, и на этот раз в её голосе не было и тени протеста. — Это... это невероятно. Почему ты не показывал их? — Она подняла на него взгляд и увидела в его глазах странную, почти детскую смесь гордости и уязвимости. В этот момент она осознала всю тяжесть момента: он только что впустил её в свою настоящую душу, даже не подозревая, что она в ответ прячет от него свою пугающую истину.                     — Я никому их не показываю, — признался он, так и не решившись встретиться с ней взглядом. Его пальцы нервно прошлись по срезу бумаги, оставляя едва заметный след. — Отец спит и видит, как я по локоть погружаюсь в прикладную науку и бесконечную работу над нашей компанией. Он хочет, чтобы я управлял империей, но я... Я вижу мир иначе. В конструкциях. В опорах, в изгибах. Он не в курсе, но я записался на дополнительные курсы здесь по архитектуре. Узнает — вынесет мозг монологом о том, что я глупо трачу свою жизнь и все возможности. — Петра почувствовала, как по коже, под тонкой тканью майки, пробежали колючие мурашки. Она смотрела на его эскизы и видела в них ту же пугающую и прекрасную сложность, что теперь пульсировала в её собственной ДНК. Его линии на бумаге были как её нити в пустоте: отчаянная попытка внести порядок в хаос, создать что-то прочное там, где всё стремится рухнуть вниз.              — Это потрясающе, Крис, — прошептала она. Её голос, обычно звонкий и уверенный, сейчас прозвучал как надтреснутое, предельно честное признание. — Ты не просто рисуешь здания. Ты строишь целые миры, и это... это по-настоящему удивительно. У тебя настоящий талант. — Она протянула руку и на мгновение коснулась чертежа, там, где лайнер вывел особенно тонкую, парящую арку. Её обостренное осязание чувствовало рельеф застывшей туши на бумаге. В этот миг ей захотелось во всем признаться. Как тут же эта мысль улетучилась, словно она отрезвела после долгого пьянства.       — Послушай, Петс... — Кристиан замялся. Он начал медленно сворачивать чертежи, пряча свою уязвимость обратно в кожаную папку. — Раз уж мы заговорили о таких личных вещах... Скоро намечается один из тех вечеров, которые я ненавижу всей душой. У отца день рождения, будет светский вечер в SI, — Петра замерла, уже предчувствуя, к чему он клонит. — Я хотел попросить тебя об одном одолжении, — он поднял на неё взгляд, в котором читалась почти мальчишеская надежда. — Пойдем со мной. Я не вынесу этого вечера в одиночку, а с тобой... с тобой я хотя бы буду чувствовать, что я на земле, а не в открытом космосе. Я правда ненавижу эти сборища инвесторов и подхалимов отца, но не могу не пойти.              — Чего? — тихо переспросила она, хотя ответ уже был ясно дан.       — Стань моей спутницей на очередном бенефисе в честь моего отца, — он криво усмехнулся. — Просто один вечер. Я буду бесконечно тебе благодарен. — Петра почувствовала, как внутри всё сжалось. Банкет Старка. Место, где будет вся элита страны, Мстители, камеры, системы безопасности и — что самое страшное — Тони Старк. Это было последним местом на земле, где ей стоило появляться, не потому что она «недостойна», а потому что в её теле происходят неподвластные ей изменения.              — Крис, я... я не думаю, что это хорошая идея, — начала она, лихорадочно подбирая слова для отказа. — Посмотри на меня. Я не вписываюсь в ваш мир глянца. Я там буду как... Как не знаю кто даже. К тому же, у меня учеба, хвосты по работе, я два заказа не успела отправить до дедлайна, и я совсем не умею ходить на каблуках, честно. — Она говорила быстро, пытаясь возвести между ними стену из логичных доводов. Но Кристиан не отступал. Он сократил расстояние между ними, накрыв её ладонь своей.              — Мне плевать на то «вписываешься» ты или нет, — Он прочертил в воздеху кавычки, продолжая. — Ты — единственный человек в моем окружении, который облегчил бы мне вечер, Петра. Пожалуйста. Тебе не нужно ничего играть, просто будь собой. Я сам подберу и организую всё! Только скажи «да». — Она посмотрела в его глаза, где уверенность мешалась с немой мольбой. Она знала, что это опасно. Знала, что риск раскрыться там, под прицелом сотен глаз, возрастает в геометрической прогрессии. Но тепло его руки и этот редкий момент его искренности сломали её защиту. Паркер была должна ему за этот вечер, за это доверие, за этот новый телефон, который всё еще лежал на столе как немой упрек её лжи. За то отношение к ней, которого не было никогда.              — Хорошо, — выдохнула она, сдаваясь. — Я пойду. Но если я споткнусь и опрокину поднос с закусками на твоего отца — не говори, что я не предупреждала. — Кристиан облегченно рассмеялся, притягивая её к себе для крепкого объятия. А Петра, уткнувшись носом в его плечо, почувствовала, как её «чутье» в основании черепа отозвалось коротким, тревожным импульсом. Она только что согласилась войти в клетку со львами.        *       Нью-Йорк за окном лимузина превратился в смазанную ленту неоновых огней, но для Петры мир сузился до размеров душного кожаного салона, пропахшего чем-то слишком сладким, похожим на аромат вишни, от чего живот противно крутило. Подготовка к этому вечеру напоминала не девичьи сборы, а экзекуцию: Аврора, чей профессионализм граничил с садизмом, три часа создавала образ, бесцеремонно вторгаясь в личное пространство Паркер. Приглашенный стилист Озборн действовала слишком активно — её пальцы, ужасно сильное пахнущие ментоловыми сигаретами и антисептиком, туго вплетали невидимые шпильки в волосы. Облака лака для волос окутывали её липким коконом, заставляя рецепторы носа буквально кричать от химической атаки, а кисти с пудрой казались ей шершавыми лапами насекомых, оставляющими на лице меловую пыль. Накрасили её, вероятно, самой дорогой косметикой в её жизни и, взглянув в зеркало, Паркер была готова поклясться, что никогда не выглядела так красиво. Идеальный тон, естественный легкий румянец, красиво подведенные глаза блестящими тенями, и так длинные ресницы были ещё длиннее — она впервые понравилась себе абсолютно полностью.       Платье, подаренное Кристианом, было шедевром высокой моды и одновременно изощренным сдерживающим фактором. Серо-лавандовый шелк, переливающийся под светом уличных фонарей, словно чешуя диковинной рыбы, мягко обволакивал бедра, но выше начинался настоящий кошмар. Корсет, скрытый под слоями жемчужного фатина, впился в её ребра беспощадными тисками. Жесткие косточки давили, превращая каждый вдох в осознанное усилие; её легкие, привыкшие перерабатывать огромное количество кислорода, теперь работали вполсилы, толкаясь в стальную клетку платья. Она чувствовала себя куклой, которую выставили на витрину. Неестественно красивой, неестественно худой, просто куклой, которую красиво одели, уложили волосы и поставили под стекло. Отчего-то этот подарок ей было принять ещё тяжелее.       Хуже всего были туфли. Восьмисантиметровые шпильки восхитительной красоты лишили её главного — связи с поверхностью. Она не чувствовала пола, не чувствовала опоры; новый вестибулярный аппарат, способный ориентировать её в свободном падении спиной вниз, сейчас протестовал, посылая в мозг сигналы о ложной неустойчивости. Икры ныли от неестественного изгиба, а каждый стык отзывался ноющей болью. Они будто были выбраны для издевательства над ней, что ей и казалось таким, когда она узнала, что Аврора лично подобрала их. Паркер почувствовала неприятный укол, когда Озборн, вероятно проболтавшись, сказала, что сама подобрала для неё и платье, и туфли, и сумочку. Черт возьми, стилист накрасил и уложил ей волосы так как сказала Аврора. Нет, конечно, она понимала, что Кристиан будучи парнем явно не был бы в восторге заниматься этими хлопотами, хоть и в качестве подарка, но узнавать это от другой девушки было странно.       Кристиан сидел рядом, олицетворяя собой ту самую безупречную стабильность, которой ей так не хватало. Классический черный смокинг из сидел на нем с той небрежной элегантностью, которая доступна лишь тем, кто с рождения носил их. Он выглядел как истинный Старк — хищный профиль, расслабленная поза, идеально выглаженные манжеты сорочки, выглядывающие ровно на полдюйма. В его взгляде, скользившем по Петре, смешивались восхищение и привычное спокойствие хозяина положения.              — Ты выглядишь так, будто собираешься не на банкет, а на собственную казнь, Петс, — голос парня, низкий и вибрирующий, перекрыл тихий шелест шин. — Твои зрачки очень расширены. Ты вообще дышишь?              — Пытаюсь, — выдохнула она, и этот звук получился свистящим из-за сдавленных легких. Она нервно сжала клатч; тонкая лаковая кожа жалобно хрустнула под её пальцами, наделенными силой, способной гнуть арматуру. — Крис, это... это слишком. Аврора едва не сняла с меня скальп, пока делала прическу. Она идеальна, правда, — прическа действительно была что надо: небрежно, но в тоже время аккуратно и естественно. — А это платье... Оно красивое, правда, но я чувствую себя в нем, как в смирительной рубашке. Я не могу двигаться. Я не могу чувствовать землю под ногами. Я дышать не могу!       — В этом и весь фокус высокой моды, — Старк усмехнулся, глядя, как она пытается поудобнее устроиться на кожаном сиденье, не помяв при этом слои тончайшего фатина. В его взгляде не было самолюбования — только легкая, усталая ирония человека, который привык к этим правилам игры. — Платье должно быть достаточно тесным, чтобы ты не забывала держать спину, и достаточно дорогим, чтобы никто не посмел спросить, кто ты такая. Мой отец по горло сыт моделями и дочками инвесторов, которые выглядят как под копирку. На их фоне ты… Ты настоящая, но при этом роскошная. И это его выбесит больше всего!              — Вот именно этого я и боюсь, — Петра прижалась горячим лбом к прохладному, вибрирующему стеклу окна, надеясь, что холод немного утихомирит пульсацию в висках. Его слова повторялись в её голове, неужели он имеет в виду, что она здесь лишь для того, чтобы позлить мистера Старка? Кристиан подался вперед, сокращая расстояние между ними. Его рука, тяжелая и теплая, легла на её колено, и это было единственное прикосновение за весь вечер, которое не причиняло боли.       — Он увидит только то, что я позволю ему увидеть, — твердо произнес он, глядя ей прямо в глаза. — Ты со мной. Ты — гостья Кристиана Старка. Никто в этом здании не посмеет задавать тебе лишних вопросов, пока я рядом. Просто доверься мне. Улыбайся, пей шампанское, и если увидишь, что я трижды поправляю запонку на левом рукаве — значит, пришло время уходить. Мы зайдем через служебный ход, там нет папарацци, можешь не волноваться. Лимузин плавно замедлил ход, проезжая мимо ослепительного света. Вспышки камер начали бить по стеклам, словно микроскопические молнии, пытаясь виловить тех, кто сидит в автомобиле. Петра почувствовала, как её «чутье» в основании черепа отозвалось резким, колючим импульсом — Башня Старка встретила её миллионами сенсоров, каждый из которых сейчас сканировал её тело. Чем больше они отдалялись от толпы журналистов и фотографов, тем спокойней ей становилось. Служебный вход находился в слепой зоне и здесь не было никого и ничего.       — Мы на месте, — Кристиан поправил галстук-бабочку и первым вышел из машины, подставляя ей руку. Петра сделала глубокий — насколько позволял корсет — вдох и шагнула в ревущий поток света и шума, понимая: игра началась.       Когда двери лифта открылись на сотом этаже, Петру встретила плотная, почти осязаемая стена влажного тропического жара, едва пахнущая живой землей, чем-то экзотически-сладким и сладким. Обычный человек вряд ли бы смог прочувствовать эти ароматы. Огромный стеклянный купол Башни Старка превратился в вызывающе роскошный террариум, подвешенный в ночном небе Манхэттена. Среди сотен редчайших тропических растений, исполинских веерных пальм и папоротников, чьи вайи лениво царапали прозрачное стекло, кипела жизнь высшего света. Повсюду, словно застывшие лужи ртути, возвышались столы из черного зеркального стекла, в которых дробились огни ночного города и мерцание золоченых ваз. В них, туго стянутые невидимой проволокой, стояли композиции из белоснежных антуриумов и калл — их глянцевые лепестки казались восковыми, а тяжелый, приторный аромат цветов смешивался с острым запахом шампанского, которое, кажется, лилось рекой и морской соли от экзотических закусок. Огромные конусообразные бокалы в центре зала были наполнены какой-то перламутрово-розовой жидкостью. Внутри них медленно и бесстыдно танцевали молодые девушки, завораживая выверенностью своих движений. Их тела, покрытые лишь тысячами страз, привлекали внимание гостей, гипнотизируя в особенности мужчин. Кристиан тоже на секунду засмотрелся, а после вернулся свой взгляд на неестественно бледную Паркер.       Официанты в безупречных белоснежных костюмах проплывали мимо, то и дело предлагая жемчужные ложки с черной белужьей икрой и свежевыловленными устрицами, покрытые в тающее на языке сусальное золото на блестящих подносах. От одного их вида Паркер чуть не затошнило, живот противно завыл, напоминая, что в этой спешку она не съела абсолютно ничего. Кажется, все те новообретенные мыщцы после укуса паука не имели смысла, если она всё также продолжала скидывать вес. Голова снова затрещала. Её обостренный слух превращал этот вечер в пытку: она слышала, как лопается каждый пузырек газа в хрустале Baccarat, как трется персидский шелк о шелк на бедрах светских львиц и как фальшиво вибрирует смех мужчин, чьи счета исчислялись миллиардами. Паучье чутье ныло, превращая праздник в невыносимую какофонию. Она видела каждую пылинку, танцующую в свете прожекторов, и чувствовала, себя такой же пылинкой, абсолютно неуместной. Здесь, среди вычурного изобилия, где даже лед в бокалах был выточен в форме идеальных сфер, Петра ощущала себя подвальным насекомым, запертым в самой дорогой клетке мира. Она видела, как Кристиан идеально соответствует этому блеску, как он ведёт короткие светские беседы с гостями, которые здороваются с ними, как он выбирает из сотен вариантов самое лучшее шампанское, чуть ли не мурлыча название на французском языке. Но для неё всё это великолепие было лишь декорацией — хрупкой стеклянной скорлупой, готовой треснуть под тяжестью человеческого эго и неминуемой угрозы, которую она уже чувствовала в душном, перенасыщенном кислородом воздухе.              — Кристиан, милый, здравствуй! — Если бы Петра сейчас не контролировала каждый дюйм своего тела, её челюсть просто бы рухнула на этот мраморный пол. Перед ней стояла Вирджиния Поттс. Вблизи она казалась не человеком, а безупречно отлитой статуей, на которую просто хочется любоваться. Она всегда представляла её идеалом, «женщиной нового времени», у которой даже случайные жесты выверены по линейке. Глядя на неё, Паркер ощущала себя как-то странно, словно её по ошибке одели в платье, стоимость которого она даже не хотела представлять. Крис разжал пальцы, и Петра почувствовала себя так, словно у неё отобрали спасательный круг в открытом океане, который кешил акулами. Он шагнул навстречу Пеппер, и в этот момент слух Петры, обострённый до предела шумом толпы, совершил предательский рывок. Тихий, сухой шелест дорогого атласа на платье Поттс ударил по перепонкам, как скрежет металла. Мурашки пробежали по спине не от холода, а от того, как этот звук вибрировал в её костях. Каждая нитка, каждый шов этого наряда гудел в её голове.       — Дорогой, тебя не было всего два месяца, а ты уже так вырос. Даже взгляд… Стал взрослее, — она потянулась поправить его бабочку. Её движения были плавными, идеальными и одновременно бесконечно нежными. — Мы с Хэппи места себе не находили, всё время хотели тебе позвонить, узнать как там твои дела, но не хотели мешать, —Петра отвела взгляд, надеясь спрятаться, но её зрение работало против неё. Она видела слишком много: капли пота, скатывающиеся по виску сенатора в десяти метрах отсюда; микроскопические трещинки на бокалах; то, как неестественно белы зубы у принца Гарри, когда он улыбается жене и выпирающий филлер под её кожей. Воздух в зале был тяжёлым, перенасыщенным ароматами еды, алкоголя, растений, селективного парфюма и сигар — этот коктейль забивал ноздри, вызывая фантомный зуд. Со стороны бара к ним шёл мужчина. Плотный, уверенный, он нёс два бокала красного вина, и Петра видела, как жидкость едва заметно подрагивает в такт его шагам. Его лицо было ей слишком знакомым, но она никак не могла объяснить себе почему.       — Дорогая, ты так стремительно сбежала. Твоё вино, — он аккуратным поцелуем коснулся щеки Вирджинии, передавая бокал, а затем так же тепло, можно сказать по-отцовски обнял Кристиана. — Слушай, парень, ты уже на голову выше Тони. Хватит, честное слово. Он и так в депрессии от своих сорока с лишним, а тут ты — его улучшенная версия! — Троица негромко рассмеялась, и этот смех показался Петре слишком громким, ей не нравилось здесь от слова совсем. Как будто здание Башни с каждой секундой, миллиметр за миллиметром сживается. Корсет платья впивался в рёбра, ограничивая глубокий вдох. Для неё, привыкшей к свободе движений эта одежда была настоящим испытанием. Она чувствовала, как кожа под слоями ткани зудит от желания сорвать всё это и улететь на паутине, подальше от оценивающих взглядов. — Ты не представишь нас? — Хоган перевёл взгляд на Петру. Его глаза не были злыми, но в них читалась привычка выверенная годами — мгновенно считывать потенциальную угрозу.              — Да, конечно, — Крис собственническим жестом приобнял её. Его ладонь на её бедре ощущалась как горячее клеймо сквозь тонкую ткань, чтобы все видели с кем она. — Это моя девушка, Петра Паркер. Петс, знакомься: мои крёстные родители — мистер Гарольд Хоган и миссис Вирджиния Поттс-Хоган. — Взгляд Пеппер впился в Петру. Это не было просто «приятно познакомиться». Это был рентген. Поттс смотрела так, словно видела не симпатичную брюнетку в кутюрном платье, а все её секреты: старые синяки на костяшках, ускоренный метаболизм и то, как бешено сейчас колотилось сердце Паркер, отдаваясь пульсацией по всему телу. Петра почувствовала себя бабочкой, которую прикололи булавкой к пробковой доске.              — Рад знакомству. Вы очень… гармонично смотритесь, — Хэппи расплылся в дружелюбной улыбке, но профессиональная цепкость из его глаз никуда не делась. Пеппер лишь коротко, почти официально кивнула.              — О-очень приятно, — выдавила Петра. Голос подвёл, прозвучав тише, чем шёпот.              — Ладно, мы пойдём поздравим отца, обязательно ещё поболтаем. Хорошего вечера! — Кристиан потянул её за собой, мастерски лавируя между гостями, всё время здороваясь с кем-то. Петра уже была готова выдохнуть, когда они отошли на добрых пять метров. Но её слух — её личное проклятие в этот вечер — уловил за спиной приглушённый, хрипловатый голос Хэппи, сказанный на грани слышимости:              — Тони убьёт его, когда увидит их вместе...       — Ты заметила как сильно она похожа на… Она споткнулась. Ноги на секунду стали ватными, а каблуки обрели ещё больший вес. В этой фразе не было шутки. Только усталое, мрачное предчувствие катастрофы, которая уже начала обратный отсчёт. — Кристиан, — она едва шевелила губами, стараясь, чтобы это не выглядело как паническая мольба, хотя внутри всё кричало именно об этом. — Слушай, пока не поздно, может всё-таки я поеду обратно? Я здесь совсем неуместна, твоему отцу не понравится моё присутствие, — Старк-младший сам понимал какой скандал последует, но он решил для себя — чтобы отец не говорил, он достойный сын, каким и был всегда, и имеет право хоть раз в жизни сделать так как хочет сам. Парень лишь сильнее прижал её к себе, пытаясь подобрать подходящие слова. — Петра, послушай, это моё решение, понравится ему это или нет абсолютно не имеет значения. Я рад, что на сегодняшнем празднике ты моя спутница, — он поцеловал её в висок, секундно вздыхая сладкий аромат парфюма, подаренный им же. — А вот и он, не переживай! — Мистер Тони, мать его, Старк о чём-то беседовал с темнокожим мужчиной на глазу которого была повязка, прям как у пиратов. Рядом с ним стояла, кажется, Наташа Романофф и ещё один мужчина, очень знакомый, точно из Мстителей, она видела его фотку. Как там его зовут?.. Она забыла, всё напрочь вылетело из головы, если так дальше продолжит, то точно опозорится. Выпрямив спину, Паркер глубоко вздохнула, первое впечатление самое важное, да и, честно говоря, мистер Старк очень бы помог ей разобраться с тем, что произошло с ней, может сделает какой-то антидот и она снова станет нормальным человеком. Было бы славно. Тот темнокожий мужчина заметил их первым, и кивнул в знак приветствия Старку-младшему. Крис заметно напрягся, он не любил Ника Фьюри, и каждое его присутствие вносило хаос и возможную смерть его отца. Он помнит очень отчетливо своё знакомство с Директором ЩИТ’а, помнит как, ещё детский на тот момент, мозг осознал закономерную цепочку, где после присутствия Фьюри в их доме после пропадал его отец на долгие дни, а то и недели без ответов. И пусть он сейчас этому привык, но это явно отдалило их.       — Подписание этого проклятого договора — единственный способ выкупить нам право на спокойный сон, — голос Тони, охрипший от бесконечных споров с самого утра, резал, словно скальпель. На фоне лениво тянулся саксофон: живой джаз обволакивал гостей, создавая иллюзию безмятежности, которая так дико контрастировала с его словами. — Если мы подпишем, никто не посмеет тыкать в нас пальцем и обвинять в руинах Заковии. Это наш шанс заставить правительство вытащить поводок из кобуры и наконец-то нам довериться. Глупо разбрасываться такой возможностью. Вы должны дожать остальных. Я, Наташа, Вижн — костяк готов. Брюс тоже подпишет, никуда не денется. Останутся Стив и Клинт, но у нас есть рычаги, на которые можно надавить так, что они сами принесут ручки. Тони нервно крутил в пальцах почти пустой бокал. Его взгляд, подернутый лихорадочным блеском, метался по залу, будто он искал в толпе скрытую угрозу. Он выглядел как человек, который строит забор вокруг бушующего лесного пожара, надеясь, что пламя его не заметит.       — Тони, оставь Брюса в покое, — Наташа едва заметно выдохнула, и этот звук был похож на рычания. Её пальцы, сжимавшие ножку бокала с её любимым мартини, побелели. — Он ясно дал понять, что завязал. Альтрон выжег его дотла, мы едва нашли его. Он не готов снова становиться пешкой в ваших играх, — при упоминании Беннера у шпионки в горле встал ком. В голове вспыхнула картинка, которую она лелеяла по ночам: крошечный фермерский домик, запах свежескошенной травы и тишина, в которой не нужно ждать удара в спину. Они бы поженились, усыновили детей и жили спокойно. Но реальность была совсем иной. Теперь они с Брюсом были как два спутника на разных орбитах — изредка обменивались сухими фразами в лифте Башни, стараясь не смотреть друг другу в глаза. Весь этот пафосный прием, организованный Тони сразу после заковианской бойни, казался ей дурным фарсом, пиром во время чумы. Но она стояла здесь, втиснутая в элегантное платье, которое скрывало пару ножей на бедре, и слушала этот бред только ради того, чтобы удержать команду от окончательного краха.       — Давайте перенесем дебаты на завтра в конференц-зал, — внезапно подал голос Ник Фьюри. — У меня сегодня в планах только две вещи: выпить что-то и поглазеть на тех девиц, что танцуют в гигантских бокалах. Тони, скинешь мне номерок тот рыжей потом. Это куда полезнее для психики, чем ваша грызня. — Одноглазый тяжело припечатал ладонь к плечу Кристиана, обдав его запахом крепкого табака, и, не дожидаясь ответа, скрылся в толпе. Петра почувствовала, как её суперслух сыграл с ней злую шутку: она слышала бешеное сердцебиение Тони сквозь игру музыкальных инструментов и то, как скрипит его кожаная обувь по мрамору. Девушка замерла, не в силах оторвать взгляда от именинника. В свете софитов Старк казался измотаннее, чем на снимках в интернете, но до безумия красивым, настолько, что колени дрожат, а низ живота так и тянет. Она попыталась выдавить из себя приветливую улыбку, но от волнения губы словно присохли к зубам, и вместо «очарования» получилась натянутая, почти болезненная гримаса.       — С днём рождения, отец, — голос Кристиана прозвучал ровно, но Паркер чувствовала, как напряглось его плечо. Он стоял по струнке, словно ждал, что Тони сейчас обернется и одним взглядом прожжет в нём дыру. Крис знал: когда отец находится в режиме «спасителя мира», любой неучтенный фактор — будь то недопитый бокал или внезапная спутница сына — воспринимается как личное оскорбление его идеальному плану. — Сынок, — Энтони произнес это слово так, словно из его легких разом вышибли весь воздух. Голос, всегда сочившийся уверенностью, сталью и едкой иронией, теперь звучал неестественно глухо, надломлено. Она стояла прямо перед ним — живое, дышащее наваждение, возникшее из полумрака. Тони смотрел на Петру, и в его зрачках, расширившихся от подступающего желания, отражался не мягкий свет хрустальных люстр или блики тысяч свечей расположенных на разных поверхностях, а ледяные призраки прошлого. Снимки не врали, но реальность оказалась куда беспощаднее того злополучного вечера, когда он впервые увидел её фото. Сходство не просто бросалось в глаза — оно было анатомическим, пугающим до дрожи в коленях. Перед ним застыла точная копия его покойной жены, словно кто-то искусным движением вырезал её силуэт из старой кинопленки и поместил в этот шумный зал. Грудь сдавило знакомым стальным обручем — паническая атака обещала накрыть его в ближайшие секунды. Старк сделал непроизвольный, почти судорожный шаг вперед, едва не нарушая границы пространства девушки. В нос ударил аромат её духов — легкий, цветочный, с едва уловимой ноткой утренней свежести. Этот запах подействовал сильнее любого наркоза, мгновенно вскрывая застарелые раны: Лив обожала такой парфюм, она терпеть не могла сложные и тяжелые композиции.       Тони резко сжал свободную руку в кулак, до боли вонзая ногти в ладонь. Это была единственная нить, удерживающая его в реальности. Он знал: если не возьмет себя в руки сейчас, то сорвется. Прикоснется к её щеке, окончательно потеряет связь с миром и поверит, что это она. Его Оливия. Его покойная жена, будто вернувшаяся из небытия. Наташа Романофф, стоявшая чуть поодаль, медленно и бесшумно опустила хрустальный бокал на барную стойку, инкрустированную янтарем и сусальным золотом. Она никогда не была лично знакома с миссис Старк; лишь мельком видела её лицо на архивных снимках в секретных досье Щ.И.Т.’а, не придавая этому значения. Рыжеволосая не понимала истинной причины оцепенения коллеги, но её шпионское чутье вопило об опасности. Только слепец бы не заметил, что с «железным» Старком в эту минуту происходит нечто катастрофическое. Его маска светского льва треснула, обнажая беззащитную, кровоточащую душу.       — Ты решил, что это чертовски удачная шутка? — Тони наконец обрел дар речи, но его голос стал похожим на сталь, твердым и грубым. Он медленно перевел взгляд на сына. В глубине его зрачков, охваченных лихорадочным блеском, вспыхнула гремучая смесь из обжигающей ярости и почти непереносимой, древней боли, которую он годами заливал элитным алкоголем и прятал за броней.       — Притащить её сюда именно сегодня? В мой день рождения? — каждое слово Старк выплевывал, словно кровь из разбитых губ. — Чтобы что, Кристиан? Какого эффекта ты добивался? — Петра почувствовала, как по позвоночнику пробежала колючая волна холода. Она стояла, замерев, совершенно не понимая причин этой внезапной словесной бури. Хрупкое внутреннее равновесие, которое она так бережно выстраивала перед этим вечером, рассыпалось в прах. Ей казалось, что стены роскошного зала начинают сужаться, сдавливая её в тисках чужой ненависти.       — Отец, хватит! — Кристиан произнес это подчеркнуто твердо, почти вызывающе, перебивая нарастающий гнев родителя. — Познакомься, это Петра. — Он чуть сильнее прижал девушку к своему боку, будто собственным телом закрывая её от тяжелого, выжигающего взгляда Тони. В этом жесте было столько же защиты, сколько и мальчишеского бунта. Сын смотрел отцу прямо в глаза, принимая удар на себя. Тони снова посмотрел на неё. Но теперь в его глазах читалось ядовитое любопытство хищника. Он изучал её черты — знакомый изгиб бровей, линию подбородка, форму губ — с такой тщательностью, будто собирался вот-вот наброситься на свою жертву и разорвать её на части, чтобы убедиться: она настоящая.       — С днём рождения, мистер Старк… — выдавила из себя Петра. Ей стало физически дурно от того, как он на неё смотрел. Он не просто изучал её — он «пялился». Нагло, бессовестно, с каким-то собственническим правом хозяина этой жизни. Но, несмотря на страх, что-то в этом мужчине, в этой пульсирующей вокруг него ауре власти, заставило странный электрический ток пройтись по всему её юному телу, отзываясь покалыванием в кончиках пальцев.       — Петра, значит… — он выдавил подобие ухмылки, которая больше напоминала хищный оскал. — Что ж, Петра. Хорошего вечера. Наслаждайтесь… если получится. Меня ждут гости. — Не дожидаясь ответа и даже не взглянув больше на сына, Тони резко развернулся. Его походка была обманчиво ровной, хотя внутри всё выло от желания немедленно исчезнуть. Он направился к центральному столику, где его уже заждались сливки общества.              Огромный банкетный зал был заставлен десятью массивными столами, каждый из которых был рассчитан на десять-двенадцать персон. Сто с лишним человек — элита: политики и бизнесмены — кто стоял у фуршета, кто пил у бара, кто сидел за скатертями, вышитыми тонкими золотистыми нитка, уставленными изысканными блюдами. Среди этого блеска и напускного веселья Старк чувствовал себя так, будто его заживо замуровали в склепе, полном призраков.              Наташа Романофф, до этого момента казавшаяся лишь частью изысканного интерьера, плавно отделилась от барной стойки. Её расшитое бисером платье мерцало в свете люстр, словно чешуя фантастической рыбы, а походка была настолько легкой, что каблуки почти не издавали звука. Она вовремя поймала ту звенящую, болезненную тишину, которая воцарилась после ухода Тони, не дав ей окончательно раздавить Петру.              — Ну и ну, Крис! — Наташа возникла рядом с ними как доброе видение. Она по-хозяйски, но мягко приобняла парня за плечи, а затем перевела взгляд на Петру. Её улыбка была настолько лучезарной и искренней, что ледяной кокон, в который девушку только что заковал Старк-старший, начал стремительно таять.              — Решил сорвать джекпот и забрать все призы этого вечера разом? — Наташа весело прищурилась, глядя на ошеломленную Петру. — Привет, я Наташа. И не бери в голову этот концерт. Наш именинник всегда был паршивым актером, когда дело касалось неожиданных сюрпризов, так что не обращай внимания на его кислую мину и театральные уходы в закат. У него что-то типо мужской менопаузы смешанной с кризисом среднего возраста, они все через это проходят! — Она тепло взяла Петру за руку. Ладонь Наташи была сухой и это простое человеческое прикосновение подействовало на девушку лучше любого успокоительного. — Поверь мне на слово, — Наташа заговорщически понизила голос и подмигнула, заставляя Петру невольно улыбнуться в ответ. — Видела бы ты его лицо, когда ему подарили обычные шерстяные носки. Там гримаса посильнее будет, настоящий триллер. — Романофф обернулась к Старку-младшему, её губы сохраняли легкую, подбадривающую усмешку, которая словно говорила: «Я прикрою, всё под контролем». — Так, юный бунтарь, не стой столбом. Веди свою прекрасную даму к бару, тут очень вкусные коктейли— Наташа проводила взглядом Кристиана и Петру, которые под её мягким натиском отступили вглубь барной зоны, подальше от эпицентра угрозы. Убедившись, что пара заняла относительно безопасную позицию у высокой стойки, Нат резко сменила выражение лица. Дружелюбная маска «заботливой тети» мгновенно сползла, обнажив холодную сосредоточенность.              Черная Вдова наблюдала за Тони со стороны. Он не сидел в оцепенении — напротив, Старк-старший развил лихорадочную деятельность, переходя от одного стола к другому и обменивая дежурными шутками с акционерами, картинно хохотал над несмешным анекдотом сенатора и то и дело поправлял запонки, словно те внезапно стали ему малы. Его движения были рваными, а улыбка — слишком широкой, чтобы быть настоящей.              Когда он наконец притормозил у своего стола, Наташа бесшумно скользнула на соседний стул.              — Обаяние на максимум, Тони? — негромко спросила она, глядя на него. — Даже для тебя это чересчур.              — А что ты прикажешь делать, Нат? — Тони обернулся к ней, и его лицо мгновенно растеряло весь праздничный лоск. Глаза лихорадочно блестели. — Веселиться и делать вид, что мой сын не устроил здесь концерт? Посмотри на него. Притащить девчонку в такой вечер, даже не поставив меня в известность... Это просто вопиющее отсутствие манер. Я не так его воспитывал и не для этого тратил сотни тысяч долларов на лучших гувернанток! — Он раздраженно отодвинул от себя приборы, которые и так лежали ровно.              — Он ведет себя так, будто этот зал — его личная игровая площадка, а не торжественный прием. Я пытаюсь держать марку перед сотней людей, а он стоит там, у бара, и всем видом показывает, что ему плевать на протокол. Мне необходимо, чтобы все, кто сейчас сидят здесь могли бы в нужный момент сделать то, что необходимо! Скоро подписание договора, который я пытаюсь всеми силами адаптировать под ваши, блять, запросы, — Наташа спокойно накрыла его ладонь своей, останавливая его нервную жестикуляцию.              — Хватит, Тони. Ты сейчас заводишься на пустом месте, — её голос был тихим, но твердым. — Кристиан просто привел свою девушку. Он гордится ею и хочет, чтобы ты её увидел. А ты вместо того, чтобы быть отцом, превращаешь это в личное оскорбление. Так нельзя. Ты сейчас на ровном месте выстраиваешь между вами стену, которую потом сам же не сможешь пробить. — Старк дернул плечом, но спорить не стал, лишь бросил короткий, полный раздражения взгляд в ту сторону, где Кристиан что-то шептал на ухо Петре, поглаживая её спину.              — Ему стоит научиться выбирать время и место, — буркнул Тони, но градус его ярости заметно спал под холодным взглядом Романофф. *       Банкетный зал начал постепенно менять свою тональность. Мажорные аккорды оркестра стихли, сменившись едва уловимым, меланхоличным ропотом рояля, который доносился из дальнего угла подиума. Пианист перебирал клавиши так мягко, словно боялся спугнуть само время. Гости понемногу потянулись к своим столам, оставляя после себя шлейфы дорогих духов и эхо пустых светских разговоров, но главный стол оставался нетронутым островком напряжения, вокруг которого застыла сама реальность. Спустя немого времени, за огромным круглым столом, застланным тяжелой скатертью из египетского хлопка, в самом его центре возвышались величественные, почти избыточные композиции из редких тропических цветов. Они венчали массивные золотые вазы, расписанными тонкими витиеватыми узорами. Экзотические бутоны — идеально-белые орхидеи и каллы, алые протеи и нежные, похожие на фарфор лилии — источали густой, дурманящий аромат. Эти цветочные «стены» создавали иллюзию уединения для каждого сектора стола.       Тони Старк сидел, глубоко откинувшись на спинку своего стула. Его смокинг, сшитый по канонам старой школы, казался ему сейчас тесной клеткой. Он не пытался «восседать» или демонстрировать мощь — напротив, в его позе читалась лихорадочная, выматывающая усталость. Его пальцы, привыкшие к точности лабораторных инструментов, сейчас мелко и методично постукивали по краю тарелки из тончайшего фарфора. Он то и дело подносил к губам бокал, где на дне плескался густой янтарный виски; лед тихо и жалобно звякал о хрустальные стенки, выдавая его внутренний тремор.              Справа от Тони, вальяжно расположившись в кресле, сидел Норман Озборн. Его лицо, освещенное мерцанием свечей, казалось высеченным из камня — таким острым и чётким. Если Старк боролся с собой, то Озборн откровенно наслаждался моментом. Он не скрывал своего хищного интереса к Петре, глядя на неё так вовлечено, разглядывая каждый дюйм. Его взгляд, тяжелый и липкий, скользил по её лицу, задерживаясь на линии шеи, а потом секундно опускался ниже, словно он уже мысленно препарировал её в одной из своих секретных лабораторий. Он знал правду об укусе, и это знание давало ему пугающее превосходство над всеми присутствующими. Рядом с ним сидела Аврора, воплощая собой ледяное, почти нечеловеческое совершенство. Она выехала чуть позже, из-за чего Паркер не знала как та будет в итоге выглядеть. На ней было черное платье-комбинация в пол из тяжелого шелка, бретели которого, тонкие, как паутинка, удерживали ткань на её безупречных плечах. Платье не скрывало, а подчеркивало её хрупкость, которая в сочетании с прямой, как струна, спиной выглядела даже угрожающе. Аврора не шевелилась, её лицо напоминало маску античной богини, а губы, накрашенные глубоким алым цветом, казались единственной яркой деталью в этом монохромном образе. Она не была вульгарна — она была элегантна и роскошна, но беспокойство выдавали иногда подрагивающие пальцы, чего Паркер не замечала раньше за ней. Справа от Авроры сидела Наташа, чьи зеленые глаза постоянно скакали от одного гостя к другому. Дальше по кругу сидели министр обороны со своей женой, чьи бриллианты в ушах при каждом движении бросали острые блики на лица присутствующих. Министр негромко обсуждал что-то с сенатором, сидевшим рядом, но даже их привычный политический бубнеж казался натянутым. Ощущение, будто все были напряжены в ожидании чего-то. Слева от Тони сидел Кристиан, явно недовольный началом приёма. Он толком не притрагивался к еде, лишь изредка делая глоток красного вина в бокале, чувствуя лишь злость на отца. Он сидел, чуть развернувшись к Петре, будто закрывая её своим плечом от выжигающих взглядов. Рядом с ней сидела Вирджиния, которая явно старалась сохранить лицо, мягко улыбаясь и изредка бросая на Тони предупреждающие взгляды. Хэппи, находившийся на соседнем от супруги кресле явно не чувствовал этого натянутого между всеми раздражения, то и дело кидая шутки, которые проходили мимо Паркер, желавшей лишь сбежать отсюда.

«Господи, и зачем я согласилась на это?...»

      — Замечательная музыка, не находите? — Норман Озборн наконец заговорил, и его голос, глубокий и вкрадчивый, заставил Петру почему-то вздрогнуть. — Такая... умиротворяющая. Словно затишье перед настоящим штормом. Похоже на «Весну» Вивальди. — Тони Старк медленно повернул голову к Озборну, и в его взгляде вспыхнуло предупреждение, которое не нуждалось в словах. Они были настолько давними друзьями, что явно не нуждались в фамильярности и в случае чего могли посылать друг другу такие сигналы. Честно говоря, их дружба была странной: будучи прямыми конкурентами во многих областях, эти двое не один десяток лет доказывали верность друг другу. И пусть для других это казалось напыщенным, фальшивым, но только Тони и Норман знали через какое дерьмо прошел каждый и насколько временами их судьбы были схожи.       — Знаешь, Кристиан, — голос Нормана, низкий и вкрадчивый, разрезал меланхоличные переборы рояля. — У тебя чутье на... Прекрасные экземпляры. — Озборн смотрел на Паркер, и в его зрачках отражалось не просто любопытство, а торжество охотника, загнавшего добычу в золотую клетку. Аврора аккуратно наступило туфелькой на ногу отца, тем самым призывая остановиться. Ей самой было дурно здесь находится, в особенности перед Паркер. Она знала своего отца, знала его мотивы и мысли, знала всё о нём, и то, что он хотел получить — пугало. — Мисс... Петра, верно? — он смаковал её имя, словно пробуя на вкус дорогое вино. — У вас на редкость живой взгляд. В наше время такая... — мужчина секундно запнулся, подбирая подходящие слова. — Витальность встречается крайне редко. Особенно после определенных потрясений в жизни, не так ли? — Тони Старк замер. Его пальцы, только что направляющие вилку для разреза куска краба, застыли. Он медленно поднял голову, и его взгляд, до этого метавшийся, внезапно стал тяжелым и холодным, как орудийная сталь.              — Норман, — произнес Тони, и в этом коротком слове послышался предупреждающий гул реактора. — Мне казалось, мы здесь собрались обсуждать мой прекрасный возраст и уникальный мозг, а не проводить психоанализ гостей.       — О, помилуй, Энтони, я лишь выражаю восхищение этой юной леди и вкусом твоего сына, — Озборн слегка улыбнулся, но его глаза оставались неподвижными, прикованными к Петре, которая была готова в любой момент рвануть отсюда. — Просто я всегда ценил биологическое совершенство. В Oscorp’е мы тратим миллиарды, чтобы воссоздать то, что природа иногда дарит по чистой случайности. Или вследствие крайне удачного стечения обстоятельств. — Паркер не понимала              — Мистер Озборн, — голос Пеппер Поттс прозвучал чисто и уверенно, мгновенно разрезая гул светской беседы. — Как обстоят дела с вашим последним исследованием в сфере лечения онкологии? Я вчера мельком просмотрела статью в «Медикал Джорнал», показатели выглядели просто великолепными. — Петра замерла, стараясь дышать ровно, но в ушах нарастал странный звон. Внезапно резкий звук со стороны стола в дальнем углу ударил по барабанным перепонкам, словно выстрел. Кто-то из гостей небрежно провел ножом по фарфоровой тарелке. Для обычного человека — секундный скрип, который он бы даже и не услышал, для Петры — скрежет металла по обнаженным нервам. Девушка непроизвольно поёжилась, плечи дернулись, а по предплечьям мгновенно рассыпались колючие мурашки. Ей хотелось закрыть уши руками и убежать подальше от всех находившихся здесь.       — Да, Вирджиния, ты права, в этом проекте всё действительно идет по плану, — Норман Озборн слегка повернул голову, и свет люстр отразился в его глазах холодным блеском. — У нас девять полных ремиссий из десяти пациентов. Грандиозный успех для науки. К сожалению... — он сделал паузу, драматично понизив голос, — десятому уже не помочь. — Он медленно поднес бокал к губам, не сводя глаз с Петры. Звук плещущейся о стекло жидкости казался ей рокотом прибоя. — Но, увы, триумф омрачился досадным инцидентом внутри компании, — продолжил Озборн, сделав глоток. — Один из наших опытных образцов, уникальный результат многолетней работы — и, не скрою, моей личной гордости — просто-напросто... исчез. Сбежал из лаборатории, если можно так выразиться о существе. — В этот момент Норман посмотрел на Паркер в упор. Это не был случайный взгляд. В его глазах читалось торжество.       Пазл в голове Петры с треском сложился. Холодная волна ужаса окатила её с головы до ног: он знал. Знал про укус, про лабораторию, про её состояние. Каждое его слово было нацелено прямо в неё, как отравленная стрела. Он не просто вел светскую беседу — он издевался, наслаждаясь тем, как она бледнеет под слоем макияжа. Паркер почувствовала, как во рту мгновенно пересохло. Сердце заколотилось о ребра так сильно, что, казалось, корсет платья сейчас треснет по швам. Ей хотелось верить, что это просто тесная одежда, что ей не хватает кислорода из-за духоты в зале, но тело не обманешь. Паучье чутьё не просто покалывало — оно вопило об опасности, превращаясь в тупую боль в основании черепа. Озборн не просто догадывался. Он знал. И сейчас он наслаждался этой паузой, глядя, как она пытается не выдать свой ужас перед всеми.       — Какая потеря для науки, — вкрадчиво добавил он, не отрывая глаз от Петры. — Представляете, Петра? Столько труда, вложенного в одно маленькое, хрупкое существо... которое решило, что может просто уйти. — Паркер сжала пальцы в кулаки так сильно, что ногти впились в ладони. Нужно было что-то ответить, как-то разрядить обстановку, но горло словно зацементировали.              Петра чувствовала, как мир вокруг неё начинает плавиться, превращаясь в сюрреалистичный кошмар. Взгляд Нормана Озборна: тяжёлый и липкий, словно патока, казался физически ощутимым. Каждое его слово о «сбежавшем образце» отдавалось в её голове оглушительным звоном. Ей казалось, что все в зале — и Наташа, и миссис Хоган, и официанты, и холеные гости — вдруг замолчали, чтобы послушать, как быстро колотится её сердце. Она была уверена: его стук слышен даже в дальнем конце помещения.              — Извините… мне нужно… я сейчас вернусь, — голос Петры надломился, превратившись в едва слышный шелест. Она резко, почти по-птичьи дернулась и встала. Тяжелый стул с противным, надрывным скрежетом проехался по мрамору. Не дожидаясь ответа, не видя ничего, кроме расплывающихся золотых пятен света, Петра почти бегом направилась к выходу. Подол её вечернего платья, еще полчаса назад казавшийся верхом элегантности, теперь безнадежно мешал ей. Ткань неприятно шуршала, а каблуки мешали, превращая каждый шаг в унизительную борьбу.       Кое-как найдя нужное помещение, ей должно было стать спокойнее, но этого не случилось. Ворвавшись в дамскую комнату, она первым делом заперла дверь на защелку и привалилась к ней спиной. Здесь, в тишине, паника накрыла её окончательно. Петра доковыляла до раковины и вцепилась в её края. Пальцы, обладающие способностью удерживать её на стенах, сейчас дрожали так сильно, что она едва ли не заплакала. Петра открыла кран на полную мощность. Ледяная вода с глухим рокотом ударила в фаянсовую чашу, и этот звук — монотонный, тяжелый, заполняющий всё пространство небольшой комнаты — внезапно стал для неё спасением. Она замерла, не сводя глаз с бурлящего потока. Брызги мелко летели на её, оседали каплями на тщательно уложенных локонах и падали на шелк лифа, оставляя темные пятна, но ей было плевать. Она жадно глотала ртом воздух, чувствуя, как легкие горят от недостатка кислорода, но постепенно ритм падающей воды начал синхронизироваться с её бешеным пульсом. Шум потока вытеснил из головы вкрадчивый голос Озборна, противный взгляд Старка и скрежет ножей в банкетном зале. Петра закрыла глаза, полностью концентрируясь на вибрации раковины под пальцами и монотонном гуле струи. Мир сузился до этого звука. С каждым всплеском паника отступала, оставляя после себя лишь звенящую пустоту и холод. Когда она снова открыла глаза, в зеркале на неё всё еще смотрело бледное лицо с лихорадочно расширенными зрачками, почти поглотившими радужку, но взгляд стал четче. Дрожь в руках утихла. Она медленно выпрямилась, чувствуя, как внутри снова собирается стальной стержень, который не позволял ей сломаться раньше.              — Он знает. Он всё знает, — шептала она, и её дыхание оседало паром на зеркальной поверхности. — Это конец. — Кто-то постучал, тихо и коротко, но девушка почему-то вздрогунла, испугвашись. Она быстро открыла дверь, замирая от удивления. Аврора вошла бесшумно, прикрыв за собой дверь. Она остановилась у зеркала, достала помаду из маленькой черной сумочки и начала медленно, с пугающей методичностью обводить контур губ.              — Ты выглядишь так, Паркер, будто только что увидела собственное вскрытие, — голос её был ровным, лишенным всяких эмоций, кроме легкого налета скуки.              — Просто… корсет. Я переоценила свои возможности в этом наряде, — Петра судорожно вытирала капли воды на платье бумажными полотенцами, стараясь не смотреть подруге в глаза.              — Брось этот цирк. Ты побелела не от корсета, а когда папа заговорил о своей пропавшей зверушке, — Аврора наконец повернулась к ней, и в её взгляде блеснула сталь. — Ты ведь понимаешь, что он не просто так это сказал? — мисс Озборн закрыла помаду, убирая её поглубже в специальный отсек. Ей самой было дурно, но годы жизни с отцом натренировали девушку. — Петра, я не дам ему причинить тебе вред, поверь. — Им не нужно было говорить ещё что-то: каждая всё понимала и знала. Паркер лишь кивнула, тут же уходя… Куда бы та не сбегала, ей всё равно будет плохо, а в зале Кристиан хотя бы будет рядом.              Когда Петра вернулась в зал, её встретила иная, почти неузнаваемая картина. Свет приглушили до интимного золотистого полумрака, из-за чего лица гостей превратились в безликие размытые маски, а блеск бриллиантов на их шеях стал похож на холодные искры. Оркестр заиграл «Moon River» — тягучую, до боли знакомую мелодию, которая в этой напряженной обстановке звучала почти издевательски приятно. В центре зала кружились пары; их тени, увеличенные мягким светом, метались по стенам, напоминая крылья огромных черных птиц, кружащих над добычей. Паркер двигалась вдоль стены, стараясь слиться с тяжелыми бархатными портьерами. Каждое случайное касание чужого плеча или подол платья заставляло её вздрагивать. Ей отчаянно нужен был Крис. Его надежное плечо, запах его одеколона, его привычные действия — ей нужно было хоть что-то нормальное, знакомое. Но молодой человек никак не появлялся в поле её зрения, словно растворившись. Она осторожно заглянула на балкон, надеясь увидеть его там, но наткнулась лишь на двоих курильщиков. Сигаретный дым кольцами поднимался в ночное небо, а их резкий, захлебывающийся смех в тишине показался Петре лаем гиен, почуявших кровь. Она поспешно прошла через барную зону, где звон хрусталя и шипение открываемого шампанского били по её обостренному слуху. Возле фуршетных столов официанты в белых перчатках с бесстрастными лицами убирали недопитые бокалы, заменяя их полными. Криса не было нигде. Его отсутствие ощущалось как тупая физическая боль под дыхом, как звенящая, неестественная тишина за секунду до взрыва.       Внезапно чья-то рука, тяжелая и холодная, словно стальной захват, мертвой хваткой обхватила её запястье. Петра дернулась, её приобретённое чутьё отозвалось резкой, обжигающей судорогой в затылке — сигнал об опасности был таким яростным, что она едва не вскрикнула. Она обернулась и замерла, столкнувшись взглядом с мистером Старком. От неожиданности у неё перехватило дыхание. Тони выглядел пугающе: лицо застыло каменной маской, под глазами залегли глубокие, почти черные тени, а челюсти были сжаты так сильно, что на скулах отчетливо перекатывались желваки. В его глазах не осталось и следа от привычного азарта или иронии — там пульсировала только холодная, колючая ярость.       — Мистер Старк? Вы… мне больно! — Петра попыталась выдернуть руку, но он лишь сильнее впился пальцами в кожу. Она почувствовала, как кости запястья начинают ныть под этим железным давлением.              — За мной. Живо, — его голос был тихим, но в нём чувствовалась такая неописуемая ярость. От этого тона по спине Петры пробежал настоящий мороз. Тони не стал дожидаться согласия. Он буквально потащил её за собой, бесцеремонно прокладывая путь сквозь толпу танцующих. Он шел быстро, чеканя каждый шаг, совершенно не заботясь о том, что Петра на своих тонких каблуках едва поспевает за ним, спотыкаясь о подолы чужих платьев и едва не падая. Гости испуганно расступались, провожая их недоуменными взглядами и шепотками, но Старку было плевать на репутацию и приличия. Его хватка была властной, абсолютно неуместной для светского раута — так ведут пойманного преступника.       — Вы ведете себя грубо! Отпустите! — прошипела она, пытаясь упереться ногами в гладкий паркет. Но вся та невероятная сила, что обычно бурлила в её жилах, куда-то испарилась, сменившись ватной слабостью от страха.       — Ты даже не представляешь, Паркер, насколько грубым я могу быть, — бросил он через плечо, не оборачиваясь. Его голос вибрировал от сдерживаемого, клокочущего гнева. В коридоре она столкнулась взглядом с удивленной Авророй и лишь мотнула головой, мол «Ничего, всё в порядке.», хоть это и было не так. Он втащил её в лифт, который уже замер с открытыми дверями, словно ожидая их. Когда металлические створки сомкнулись с тихим шелестом, отсекая приглушенные звуки музыки и голоса гостей, в тесной кабине повисла тяжелая, душная тишина. Петре показалось, что само давление воздуха в замкнутом пространстве сейчас раздавит её, не оставив ни единого шанса на побег. * — Мистер Старк, отпустите, мне больно, — Паркер еле перебирала своими каблуками, не успевая за мужчиной. Она не понимала, что происходит, не понимала почему не оттолкнёт его, ведь сил у неё явно было больше. Звуки праздника не доходили до этого этажа, да и людей здесь не было, даже охраны, поэтому никто бы не застал эту странную сцену. Сердце девушки бешено билось, хотелось бежать, но она всё продолжала идти за мужчиной. — Куда вы меня ведёте? — Она уже сорвалась на крик, чувствуя смесь страха и нарастающего интереса. Чутье странно замолчало, будто сейчас всё было в порядке, и угроза её миновало, что ещё больше путало: всего минуту назад оно вопило, а сейчас лишь тишина. — Сейчас узнаешь, — он втолкнул её в помещение, плотно закрывая за собой дверь. После того как мужчина дважды хлопнул в ладони, яркий свет озарил комнату. Они были в его кабинете, и снова — ни единой души. — Какова твоя цена, Паркер? — Старк подошел к ней вплотную. Так близко, что они чуть ли не дышали одним воздухом. Это было так неправильно, можно сказать даже интимно.       — Что? — голос Паркер прозвучал надтреснуто. Она невольно поправила сборку платья, чувствуя себя здесь неуместно, хоть и будучи в дорогом кутюрном образе. Она не понимала: то ли ей послышалось, то ли этот человек, чей портрет печатали на обложках Forbes чуть ли не каждую неделю, сейчас всерьез решил оценить её, как подержанный автомобиль. Резко отойдя от нее, мистер Старк направился к огромной картине какого-то современного художника, за рамой которой скрывался сейф — подарок Вирджинии и Хэппи на очередной праздник. В этой тишине каждый писк кнопок отдавался в ушах Петры коротким ударом пульса.       — Сколько ты стоишь, Паркер? — Тони наконец повернулся. В руках он держал две увесистые пачки, перетянутые тугими банковскими резинками. С глухим хлопком он бросил их на полированную поверхность стола. Взгляд Старка был тяжелым, свинцовым: в нем читалась не просто неприязнь, а болезненное отвращение, перемешанное с усталостью. — Сколько мне нужно заплатить, чтобы ты исчезла из жизни моего сына? У всего есть цена, я просто хочу узнать твою. Назови цифру, которая заставит тебя оставить нашу семью. — Петру будто хлестнули по лицу ледяным полотенцем. Кожу по всему телу обожгло, а в груди стало так тесно, что каждый вдох давался с хрипом, а этот дурацкий корсет просто убьет её сегодня. Её унижали и раньше — в детском доме к оскорблениям привыкаешь быстро, они становятся фоновым шумом. Но здесь, в этом кабинете, её не просто обижали — её вычеркивали из списка людей. К горлу подступил горький, колючий ком. В голове вспыхнули десятки хлестких ответов, но губы словно онемели. Зрение поплыло, лицо Старка расплылось в неясное пятно, и только свет ламп больно резал глаза. Слезы обещали вот-вот скатиться.       — Что ты молчишь? Будем торговаться? — Тони чувствовал, как внутри всё сворачивается в тугой узел от собственного голоса. Ему было тошно, хоть совесть и вопила, но ему плевать, лишь бы она ушла поскорее. Он смотрел на неё и видел не «подружку Кристиана», а призрак. Петра смотрела на него, немного наклонив голову, и эта дурацкая привычка тереть запястье — точь-в-точь как у Лив. А ещё эта прическа… Его покойная жена укладывала так же волосы во время светских раутов, только вот её волосы были чуть короче чем у той, что стояла сейчас перед ним. Сходство было почти физически невыносимым, поэтому он не мог позволить ей стать частью этой семьи, этой маленькой и так треснутой семьи.       — Ладно, здесь двадцать тысяч «зеленых». Мало? — Старк сорвался. Потеряв терпение, он выхватил из сейфа еще одну пачку и, быстро сократив расстояние между ними, силой вложил их в холодные, словно безжизненные ладони девушки. — Бери и уходи. Считай это грантом на обучение или билетом в один конец. Только никогда, слышишь меня, никогда не возвращайся в нашу семью. Петра вздрогнула, словно от удара током. Запах типографской краски и пыли, исходящий от купюр, показался ей зловонным, раньше никогда бы его не почувствовала, но теперь с укусом паука изменилось всё. Она резко отдернула руки, и пачки, которые могли бы решить все её проблемы с жильем, хоть и съемным, но достойным и едой на пару лет вперед, с шелестом рассыпались по полу. Её одолела неописуемая злость.       Минутную тишину в кабинете прервал громкий и резкий звук. Удар Петры не был пощечиной — это был неконтролируемый выброс силы и гнева накопленного, кажется, годами. Голову Тони мотнуло с такой чудовищной скоростью, что его тело не успело среагировать — он просто рухнул боком, сильно ударившись плечом и спиной об стол, сбивая стоявший на нём графин и два бокала с коньяком. Стекло упало, разбиваясь на сотни острых игл, и по кабинету мгновенно пролетел густой, обжигающий запах выдержанного алкоголя. Петра застыла, тут же приходя в себя. Гнев, только что выжигавший её изнутри, испарился, оставив после себя парализующий ужас и дрожь в ногах. Она посмотрела на свою ладонь — та мелко тряслась и горела от боли.       — О боже… — сорвалось с её губ осипшим шепотом. — Мистер Старк! Я… я не хотела, я… Извините! — Она сделала порывистый шаг к нему, протягивая руку, чтобы помочь, но тут же отпрянула, испугавшись его возможной реакции. Из глаз хлынули слезы, мгновенно прочертив дорожки по бледным щекам. — Простите меня, пожалуйста… я просто… я не сообразила… — она задыхалась, слова застревали в горле вместе со всхлипами. Тони медленно, через силу, приподнялся на одном локте. Левая сторона его лица стремительно превращалась в багровое месиво, глаз заплывал, а из рассеченной скулы на белоснежный воротник рубашки густо капала кровь. Он тяжело дышал, сплевывая на пропитанный виски пол вязкую, красную слюну. Старк поднял на неё взгляд — мутный, полный такой обжигающей ненависти и холода, что Петра невольно вздрогнула.       — Вон, — прохрипел он. Голос мужчины сорвался на свистящий шепот из-за поврежденной челюсти. — Убирайся из моего дома.       — Мистер Старк, позвольте мне… Я помогу…              — Пошла вон! — взревел он, и этот крик явно причинил ему нестерпимую боль. Тони судорожно поморщился. Он инстинктивно схватился за край стола рукой, которая уже была вся в мелкой хрустальной крошке — острые грани впивались в кожу, оставляя крошечные алые точки, но он, кажется, даже не чувствовал этого из-за шока. Петра всхлипнула, задыхаясь от едкого чувства вины и собственного бессилия. Воздух в кабинете стал густым и тяжелым. Она резко развернулась, едва не споткнувшись от того что намокшие купюры прилипли к подошве, такие мерзкие и скользкие, словно чешуя дохлой рыбы. В этот момент они казались ей самым грязным, что вообще существовало во вселенной. Она бросилась к дверям. Ритмичный, истеричный звон её каблуков по дорогому паркету холла словно разрывал стены Башни, как удары молота. Этот звук преследовал её, смешиваясь с пульсацией в висках.       Паркер бежала по бесконечным стеклянным коридорам в поисках лифта, не видя ничего из-за жгучей пелены слез. Перед глазами, как заевшая пленка, прокручивался один и тот же момент: страшный, сухой хруст, с которым голова Тони дернулась от её удара. Девушка знала анатомию слишком хорошо — такой звук означал повреждение шейных позвонков. Она могла его убить! Убить отца своего парня и лишь из-за того, что не смогла сдержать силы. Наконец найдя лифт, Петра выдохнула. Стеклянные двери сомкнулись с едва слышным шелестом, отсекая её от кабинета, пропахшего виски и кровью. Как только кабина пришла в движение, тишина рухнула на брюнетку всей своей тяжестью. Девушка сползла по холодному стеклу, чувствуя, как вибрирует пол под ногами. Рыдания вырвались из груди некрасивым, хриплым воем, который она больше не могла сдерживать. Она закрыла лицо ладонями, но пальцы всё еще покалывало от того самого удара — подушечки пальцев казались чужими, оскверненными силой, которую не просила. Громкий писк оповестил об остановке на первом этаже. Хэппи стоял у широкой стойки ресепшена, лениво перекидываясь парой фраз с кем-то из гостей мистера Старка, прибывших с неприличным опозданием. Он как раз заканчивал разговор, коротко кивнув, когда звук лифта отвлёк его. Петра не вышла — она буквально вывалилась из кабины, пошатнувшись на каблуках. Хоган застыл, вид Паркер выбивал почву из-под ног: волосы спутались, прилипнув к мокрым от слез щекам, тушь размазалась по лицу грязными угольными разводами, да и она сама вся тряслась.              — Петра? Ты чего?.. — Хэппи сделал шаг к ней, его голос из обыденного мгновенно стал тревожным. Она даже не подняла головы. Мистер Хогган успел заметить, как та судорожно прижимает к груди правую руку. — Эй, постой! Что наверху? — он попытался преградить ей путь, но она метнулась в сторону с какой-то дикой, животной быстротой.              — Не трогайте меня! — вскрикнула та, и этот звук, надтреснутый и полный ужаса, заставил Хогана вздрогнуть. Охранник у турникетов дернулся было перехватить её, но Хэппи резко вскинул ладонь, останавливая подчиненного. Он проводил её взглядом, чувствуя, как внутри всё холодеет. Двери вестибюля разъехались, впуская внутрь свист ледяного ветра, и фигура девушки мгновенно растворилась в серой стене ливня и ночной темноты. Мужчина остался стоять посреди пустого холла, не понимая, что же случилось.