От нуля до ста

      Ландо был на нервах. Все еще. Он метался по комнате вихрем, переходя из угла в угол и буквально превращал номер в подобие собственного, тяжело работающего мозга.       – Сука, невозможно, – голос был взвинченным, каждая буква остро отскакивала от зубов. Он снова кинул футболку, пять минут назад сложенную в чемодан, на кресло, чуть не сбив забытую на полу банку энергетика. – Вначале эти ебливые планки, теперь аренда стратегов Феррари, у нас что, у всех квалифицированных кадров отпуск под конец сезона?       Эта тирада льется из Норриса уже вторые сутки подряд, шутки, вымученные и истеричные, повторяются, ограниченный набор фраз будто сложили в один мешочек и теперь Ландо трясет им, как лото, и достает в случайном порядке, складывая разные сочетания, но из-за скудности набора бочонков смысл сливается одним белым шумом: «Проебались. Опять. Не мы. Но поплатились именно мы».       – Чемпионат заканчивается, а мы теряем очки на такой тупой хуйне. Я точно попизжусь с Заком, так, чисто чтобы не потерять гибкость стратегии, – чужая задница снова приземлилась на пол, голова откинулась на сиденье не самого удобного дивана, а ноги вытянулись на недолгие полминуты. Ландо обожал сидеть на полу, на низких диванчиках или матах, на чем угодно, лишь бы ближе к земле. Если была такая возможность и пол в осточертевших отелях был застелен ковролином, что мерзко, но тепло, он вообще не прикасался к стульям, софам и креслам, превращая мебель в вешалки, а сам вертелся у ног беспокойным угрем. Или щенком, которого не пускают на диван.       – Стратегии по созданию образа самого отвязного чемпиона мира? – Оскар, сидевший на том самом неудобном диване снова переводит осмысленный взгляд на парня, отрываясь от своего астрала, найденного в отражении торшера на стеклянной поверхности кофейного столика, и пытается установить хоть сколько-то продолжительный зрительный контакт. Ландо дергает головой в сторону звука, уже почти цепляется, почти прилипает к медовым глазам напротив, но инерция его суеты пока слишком велика, так что взгляд отрывается от липкого марева и продолжает своё хаотичное движение по комнате, по пустоте за окном, по Оскару. Но он посмеивается невесело, хотя бы способный сосредоточится на чужих словах. Ну, уже что-то.       – Макс не очень-то отвязный, знаешь ли, – лицо корчится в гримасе недовольства, и Ландо опять хватается за банку несчастного энергетика, который давно согрелся и стоит опустошённый лишь на половину уже больше часа. – По крайне мере, в последнее время. Вот что с людьми делает старость.       – Дааа… именно старость мешает Максу обещать сотый раз за вечер подраться со своим руководителем. Отвечаю, подводят колени. – Саркастично замечает Оскар и предпринимает еще одну попытку завладеть чужим вниманием больше, чем на пару секунд. Потому что вот сейчас они начали сворачивать не туда. Жаловаться и негодовать Ландо мог сколько угодно, это было даже нужно. Ему необходимы такие микроистерики, контролируемые взрывы сверхновых, чтобы все напряжение и стресс выплеснулись полностью. Но на то они и контролируемые, чтобы не оказаться на скользкой дорожке безрадостных прогнозов, расчетов и тотальной безысходности. Так что Оскар поддаётся корпусом вперед, и находит чужую макушку ладонью, сразу зарываясь пальцами в кудри плотно и основательно. Это ведь Пиастри тут физик-ядерщик, удерживающий термоядерный взрыв в пределах допустимых границ, придется действовать. – Может тебе тоже немного подтереть их? Ну, чтобы сравнять ситуацию?       Ландо каменеет сразу, ладонь даже не успевает полностью прижаться к его черепу, как все подергивания и нервные телодвижения резко прекращаются, а глаза безошибочно находят чужие, фокусируясь. Мгновенная, чисто инстинктивная реакция на изменившийся тон голоса, на руку, сразу с ювелирной точностью сжимающую пряди и поворачивающую голову в бок, на себя. Боже. Как же быстро он реагирует. Оскару не нужно делать почти ничего, чтобы сбить чужой пульс, дыхание, мысли. Весь Ландо – это оголенный нерв для него. Настроен так тонко, как не настраивался ни один болид. Идеальное сочетание, идеальный сабмиссив.       – Как думаешь, поможет? – Оскар намеренно понижает голос еще на пол тона, меняя направление диалога, и тянет чужую голову на себя, от чего чужие зрачки начинают наползать на яркую радужку, а сам взгляд стекленеет. Ландо поддается вперед за давлением, медленно, сосредоточено, утыкается лицом в чужое колено, и, оперевшись на одну руку, меняет положение тела в пространстве, садясь перед Оскаром на колени, опустив задницу на пятки и поджав губы. Вот так он действительно любит сидеть на полу.       – Может быть…да… – Тихо отвечает он сбившимся дыханием и немного прикрывает глаза, трепеща своими блядскими ресницами, и также неотрывно смотря на Оскара, – если, конечно, ты считаешь, что это… необходимо, для уравнения шансов. Ну чтож. Траектория скорректирована. Точное попадание. Верная оценка ситуации, идеальный вход в поворот, отлов заноса до того, как он успел полноценно случиться. Оскару стоит поставить себе плюсик. Взгляд Ландо само красноречие, но он подтверждает это и своим быстро сменившимся тоном, гарантируя, что Пиастри снова угадал что ему было нужно.       – Вот что точно необходимо, так это немного освободить твою голову, – Оскар говорит глухо, оттягивает пряди волос, запрокидывая чужую голову назад, отрывая от собственной ноги, чтобы проследить, как кадык медленно дергается, проталкивая скопившуюся слюну по горлу, а глаза закатываются от ожидаемого.       Это было и правда необходимо, прямо сейчас, обоим. Это их способ справляться с пиздецом. Единственно верный и самый надежный. Способ быстро и правильно снять с Ландо напряжение, ответственность, обезвредить уже заведенную бомбу до детонации, сделать его мягким, ватным, довольным. Своим. Это был способ Оскара наконец-то почувствовать почву под ногами, абсолютный контроль над ситуацией, который недостижим на треке, да почти во всей их гребанной жизни. Но не здесь. В этих отношениях они подошли друг другу, как две очень хитровыебанные детальки механизма, с временем отклика в 0,01 секунду.       – Иди сюда, малыш. – Оскар отпускает чужие волосы, медленно оглаживая контур лица кончиками пальцев, проводит по скуле, спускается вниз на трепещущую венку шеи, пока Ландо снова влипает в медовые глаза своими. Глубоко вздыхает и приподнимается на коленях, проводя уже горячими ладонями от самых щиколоток вверх по ногам, вцепляясь в бедра пальцами крепко, как якорями, выгибает спину и упирается грудью в край сиденья дивана, пока лицо не оказывается в миллиметре от паха, а взгляд не становится просящим. Ландо быстро облизывает губы, прикусывает нижнюю, и можно было бы подумать, что он играется, намеренно выглядя, как иллюстрация греховности. Но нет. Это скорее грехопадение. Оскар знает это лучше, чем собственное имя, потому что он сам устанавливал правила. И по этим правилам Ландо остановился, хотя прекрасно понял приглашение, не потому что дразнился, а потому что ничего уже не решает.       – Можно…? – На выдохе, одним слитым звуком. Пальцы сильнее впиваются в ляжки, а на глаза уже словно наползает пелена. Ландо обожает просить. Всё, что угодно, он любит канючить, вредничать, выпрашивать, настаивать и требовать, но больше всего он, конечно, любит умолять, – пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста, – Оскар обожает, когда он просит. Обожает любой каприз, каждую поджатую губу и долгий намекающий взгляд, всегда старается исполнить любое желание этого золотого ребенка команды. Но до взрывающегося вулкана в своих венах, до поджавшихся пальцев на ногах любит, когда Ландо, как самый послушный мальчик на свете, просит и умоляет о том, что и так его. С этой его закусанной губой, замершей позой и безграничным трепетом в глазах. Потому что больше, чем умолять, Ландо любит, когда ему разрешают. Или не совсем.       – Только щекой, – спокойно проговаривает Пиастри, наблюдая, как в глазах напротив взрываются звезды и из приоткрытых губ вырывается жалобный стон, а потом эти самые губы плотно сжимаются и Ландо утыкается лицом в пах, потираясь немного носом и прислоняясь к уже стоящему члену, как и велено, мягкой кожей лица, плотно вдавливаясь в твердость под, теперь ненавистными, шортами. Рука Оскара, спокойно лежавшая на перегибе шеи и плеча, скользит ниже, вдоль всего позвоночника, игнорируя затылок, выбивая из Ландо еще один стон, полный просьбы сделать с ним уже что-нибудь. Схватиться за него, как полагается, прижать покрепче, пустить тепло от прикосновений кожа к коже, а не через ткань. Перебросить его через грань, прямо в сладостный сабспейс и держать там, в идеале, вечно. Боже, как же легко и быстро он заводился. Как же он любил все это. Они оба.       – Умничка… такой терпеливый, – тянет Оскар, продолжая до издевательства нежно водить рукой по напряженной спине, пока вторая снова зарылась в кудрявые волосы и придавила Ландо еще ближе к себе, ощущая до невозможности горячее дыхание через два слоя тонкой ткани. – Хочешь остаться в ногах, детка? Или заберешься на свое место?       Голос звучит до омерзения грязно. От смысла похвалы и вопроса. У Ландо снова закатываются глаза. Под рукой, что лежит на спине, пробегают табуны мурашек, поясница прогибается сильнее. Вообще-то, в другом эмоциональном состоянии, на другом отрезке сезона, Ландо бы еще подумал, где остаться, и в целом поспорил, где именно его место, но сегодня шёл второй ебливый день, и никаких нервов на долгие игры и тягучие сладостные часы прелюдий у них нет. Хочется быстрее очутиться там, где уже обещано. Так что он снова поднимает помутневший взгляд в эту медовую, захватывающую каждую мысль, ловушку чужих глаз и проговаривает полушепотом, обжигая кожу под губами даже сквозь одежду.       – На место… хочу в твои руки, – голос уже звучит надтреснуто, сипло, хотя еще ни одного поскуливания не было вырвано из тяжело вздымающейся грудной клетки. Ответ снова в упрашивающей форме, реснички снова хлопают в ожидании. Оскар спросил достаточно ясно, но Ландо знает, как играть, как себя вести, чтобы заставить мёд напротив разогреваться, а сильные руки дернуться резче. Более того, он хочет так отвечать, так себя чувствовать, хочет ничего не решать и ни о чем не думать. И знает, что это был последний выбор для него на сегодня.       Потому что Оскар отрывает его лицо от паха, вновь натягивая волосы до предела, смотрит на него с довольной улыбочкой, прищурив немного глаза и проскальзывает ладонью под плечо, поднимая с дивана и с колен. Рука в волосах тоже покидает своё пристанище и опускается на талию. Он, подтягивая живое и горячее тело на себя, усаживает на свои бедра, сразу плотно, горячо. И, наконец-то, втапливает обе свои ладони в бедра, впиваясь большими пальцами в выемки над тазовыми косточками.       Оглушающий стон на грани крика разносится по всему номеру отеля, Ландо не может удержать голову, откидываясь вначале назад, а сразу следом, подтянувшись за плечи Оскара, падает ему на грудь, упираясь лбом в плечо. Тело перестает слушаться моментально, обмякает, в голове становится пусто до звона в перепонках, а дыхание сбивается окончательно. Всегда как в первый раз. Боже, как же легко он проваливается. Это кажется чем-то нереальным, сколько бы Оскар не наблюдал, сколько бы не проверял границы, все равно ощущается, будто так не бывает. Люди не проваливаются в сабспейс от одного прикосновения, не оказываются выкинутыми за грань просто от того, что их прижали за бедра. Но Ландо оказывался, каждый раз, иногда вот так, с криком облегчения, иногда тихо, незаметно для всех, просто опирался Оскару спиной на грудь, пока тот держит. Держит крепко, на себе, буквально не давая упасть, пока чужое сознание медленно тонет в сладостном мареве, а тело последними проводками отключается от мозга.       Ландо и сейчас растекается сверху, каждая мышца чужого тела теряет малейшее напряжение, медленно и вязко, пока Оскар гладит чужие бедра, подушечками пальцев словно водит по клавишам рояля, не отрывая большие от своего законного места на давно уже не сходящих синячках. Это не просто метка, это свидетельство, напоминание и, вероятно, вечное признание их общей одержимости. Потому что Ландо от этого скулит, тихо, загнанно, теряя звук в чужой шее, и ведет бедрами, поддаваясь давлению, прижимаясь плотнее, оседая как пар в его прикрытых глазах. Пар всего этого пережитого уикенда, выпущенный и теперь конденсирующийся на стенках горла.       – Такой красивый тут, – Оскар прижимает свои губы к ушной раковине рядом, опаляя этим горячим шепотом похвалы, удовольствия и прикусывает легонько за хрящик перед тем, как провести языком. Спуститься им ниже, на смуглую шею вдоль всей мышцы и снова наверх, пошло размазывая свою слюну по всей доступной коже. Лижет всем языком, чтобы она блестела, отражала слабый свет в комнате, и покрывалась мурашками от прикосновения воздуха там, где мягкое влажное обожание исчезало, – такой сладкий… я бы вылизывал тебя всего сутками напролет, чтобы ты весь сверкал от меня… чувствовал это по всему телу.       И стремление исполнить это очевидно. Оскар прижимается сильнее, неудобно изворачивает голову, утыкаясь носом прямо под угол челюсти. Ландо понимает его без слов, без единого призыва отрывает свою тяжелую голову от плеча, чтобы запрокинуть, дать максимальный доступ, не разрывая контакт кожа к коже, пока язык и губы тянут дорожку прикосновений по всей челюсти, обводя острый изгиб по контуру и спускаются на кадык, прихватывая, подключая зубы. Оскар безжалостен в своей медлительности, неотвратим, и правда вылизывает его всю шею заходя на щеки, словно покрывает наэлектризованную поверхность липким мёдом, сантиметр за сантиметром вымазывает его своим вниманием. Ландо теряется только сильнее, в неге ощущений, в жаре этого осквернения, задыхается, от того как кадык вдавливают, как лишают воздуха, не отрывая рук от сокровенного, от слишком чувствительных бедер, удерживая его так, как надо. Надо только Оскару.       Грудь, живот, пах, все трется о крепкий торс, сейчас кажущийся раскаленными камнями, руки увязают на чужих плечах, оставляя полумесяцы от ногтей, пока губы Оскара наконец-то добираются до губ, втягивая в слишком захватнический, властный, почти жестокий поцелуй. Слишком хорошо. Слишком. У Ландо и так не было воздуха, легкие не наполнялись даже на половину, но теперь нет и шанса вздохнуть. Чужой язык заполняет рот, обводит десны, зубы, прижимается с силой к небу, увлекает в долгий, мучительный танец, от которого невозможно оторваться. Без шансов. Он даже не голый, но уже чувствует себя обнаженным, до интимности открытым, как украшение из хрусталя, которое достали из укромной шкатулки и поставили под яркие солнечные лучи. Чтобы каждый изгиб, каждая форма и каждый отсвет внутренних граней был виден, ощутим. Ощутим этими руками, языком, губами, взглядом. Тем самым, что тоже заполняет всю пустоту в голове, стоит только зацепиться. Ландо цепляется, мучительно тонет в карей бездне, пока его пожирают, присваивают по новой, каждым прикусыванием губ напоминая чей он. Какой он.       – Но не сегодня, прелесть… – Оск тоже тяжело дышит, когда наконец отрывает себя от чужих гланд, напоследок слизывая легкую капельку крови, выступившую на трещинке, которая никогда не заживет. – …В какой-нибудь выходной, чтобы нам не нужно было отвлекаться, – ладони, до того лишь надежно державшие безвольное тело на месте, начинают своё движение, проворачиваясь, оглаживая кожу, забираясь под футболку, переходя четырьмя пальцами на бока, пока большие все так же прижаты к тазовым косточкам, лишь немного поглаживая любимую впадинку над ними. Контакт липкий, всепоглощающий, желанный до скулежа и тихо произнесенного почти без звука и без осознания: «Пожалуйста». На чистом инстинкте, без осмысления, как стон или хрип.              – Что угодно, малыш, подними ручки. – Оскар понимает просьбу без уточнений. Он сразу скользит еще выше, цепляя подол футболки запястьями, пока проходится по талии, ребрам, пересчитывая каждое пальцами, все так же неотрывно смотря на Ландо, ловя каждое подергивание зрачков, губ и ресничек. Каждую малейшую реакцию, пока ждёт выполнения просьбы, подсказки, инструкции, приказа. Ничего из этого на самом деле. Потому что исполняют что-то осознанно, в Ландо сейчас ни капли сознания, вообще человека. Для него слова Оскара – это и есть движение, знания, целый мир. Он. Только так. Так что ватные руки покорно отрываются от плеч, и поднимаются над головой, давая возможность наконец стянуть ненужную совсем сейчас футболку.       Когда поджарый торс наконец оказывается открыт этому свету, этим липким глазам, руки безошибочно находят чужую грудь, длинным движением обводят мышцы, немного надавливая, разгоняя застоявшуюся за день усталость, и проводят большими пальцами по соскам, дразня, заставляя заметно затвердеть, пока горячий рот не накрывает один из них, снова вырывая из Ландо громкий стон. Хрип удовольствия, когда зубы ощутимо прикусывают покрасневшую твердую плоть и оттягивают ее, обильно смачивая слюнями, чтобы в следующий момент отстраниться и слегка подуть на мокрую кожу, вызывая табуны мурашек по всему телу. Контраст умопомрачительный, особенно от того, как слегка скручивают вторую бусину в длинных шершавых от бесконечных тренировок пальцах, а другая рука заползает на голую спину, надавливая на лопатки, заставляя выгнутся сильнее, поднять тяжело вздымающуюся грудную клетку к потолку, к лицу, чтобы Оскару было удобно продолжить свое исследования всей поверхности горячими, тянущими поцелуями и укусами. Удобно оставлять засосы и бесконечные метки на трепещущей коже, снова и снова по очереди вылизывать мягкие соски, точно окуная красивые хрустальные камушки во что-то невероятно тягучее и сладкое.       – Мои любимые бриллианты в совершенном украшении…– Оск выдыхает это почти шепотом, но Ландо конечно ловит чужие слова.       Ландо плавится на чужих коленях, под пристальным взглядом, таком любимом, таком нужном сейчас. Абсолютное внимание. Безукоризненное обожание. То, за чем он гнался полжизни, наконец обретенное в чужих руках, кажется бархатной обивкой в самой искусной и подходящей именно ему шкатулки. Янтарем, в котором он готов быть запечатан до скончания веков. Руки сами хватаются за командную футболку, по какому-то недоразумению все еще надетую на Оскара. Хочется прикоснутся кожа к коже, хочется вплавиться в это тело под ним, раствориться, наполнится этим жаром до краев. Слава богу Пиастри понимает его трепыхания, усмехается в очередной поцелуй на коже и отрывается от своего занятия, долго разглядывает покрасневшую плоть, раздраженные, такие чувствительные соски, все покрытые слюной, и все же стягивает с себя дурацкую ткань одной рукой через голову, сразу ловя чужой довольный взгляд в медовые ловушки, пока прижимает Ландо к себе всем корпусом, немного сползая на диване, укладывая его на себя и затягивая в очередной поцелуй. Тело трется о тело, следы укусов отдаются болью, а слишком раздраженная кожа вспыхивает с новой силой заставляя громко стонать в настырные губы, пока сильные руки, исследуя и так же разминая гибкую спину снова спускаются на любимые бедра, но на этот раз сразу проскальзывая под резинку спортивок и белья. Заходя ниже, глубже, прижимая ладони плотнее и сжимают уже полностью загорелые ягодицы, чтобы подтянуть повыше, понаглее, заставить тереться о свой собственный торс всей разворошенной и ужасно чувствительной грудью, чтобы Ландо похрипел, поскулил еще, от ощущения, от принадлежности, и от того, как правильно его собственная задница помещается в чужие ладони.       Это еще один приступ удовольствия, еще одна линия, через которую его протаскивают не напрягаясь, вдавливая не просто в тело, а в марево беспамятства, безволия и полного наслаждения. Оскар мнет любимую задницу, зная насколько она чувствительна, как много нервов в каждой клеточке Ландо здесь, и как он отзывается на прикосновения Доминанта к этой части его тела. Ни в какое сравнение с затылком. Для всех обычно там сосредоточение всех инстинктов, всех желаний и покорности. Но не для его чудесной хрустальной скульптуры. Ландо чувствует себя на своем месте именно тут, на коленях, когда бледные ладони крепко удерживают его за бедра, придавливая к давно стоящему члену, а губы на его губах точно пытаются пометить каждый уголок, высосать всю душу и заполнить освободившееся место собой. Зачем интересно, душа Ландо и так явно не тут, явно давно отдана Оскару на съедение, как дементору. Или на хранение, как самому доверенному защитнику. Не так важно, она все равно в чужих руках. Весь Ландо, без остатка.       – Такой сладкий, – выдыхает Оскар, снова отстраняясь от пылающих губ явно насытившийся всеми поглощенными стонами. Отстраняется и одна из рук, поднимаясь вверх по всему разгоряченному телу, обводя бок, ребра, плечо и останавливаясь лишь на шее, удобно фиксируя податливую голову под челюстью, вжимаясь под кости большим и безымянным пальцами, пока два свободных аккуратно ложатся на приоткрытые губы, а прелестные зубки Ландо на автомате прикусывают подушечки. – Оближи их очень хорошо, так, чтобы было отчетливо слышно, когда они будут хлюпать в тебе, – хищная улыбка ползет по красивому лицу Пиастри, пока два пальца погружаются в уже ждущую их полость, к языку, что тут же начинает свой танец вокруг, размазывая скопившуюся общую слюну по фалангам. Самого Ландо потрясывает от грязных слов, от давления теперь пальцев на языке и знания, для чего именно он это делает. Хотя он бы мог вылизывать их и просто так. Без причины, просто чтобы погладить свою оральную фиксацию, или чтобы вызвать эти усмешку и пожар в глазах напротив. Этот неотрывный довольный взгляд, когда делают ровно то, что просят. Ландо честно борется с закрывающимися глазами только чтобы смотреть в ответ, пока он старательно обсасывает пальцы. Обводит их языком по контуру, проникая между, загоняя под язык или наоборот, стараясь прижать к небу, утолкнуть глубоко за щёку, только чтобы не пропустить ни секунды этого обожания. Оно льётся на него раскаленной смолой от всего Оскара, который сильнее сжимает чужую ягодицу под мешающими штанами, и заполняя рот своими пальцами сильнее, проталкивая их до самых костяшек. Ландо кажется, что они на вкус тоже сладкие, как мёд.       – Умничка. Теперь отпусти, – Оскар отнимает всю ладонь от чужой шеи, задерживая ужасно мокрые пальцы на нижней губе чуть дольше, наслаждаясь видом стекающей по подбородку слюны и затуманенных глаз. Не отказывает себе в удовольствии и еще раз толкается ими в горячий рот проводя по всей длине языка подушечками, ощупывая мышцу, заставляя Ландо запрокинуть голову и принять до основания, давя немного на корень. Он знает, никакого рвотного рефлекса у его куколки давно нет, только довольное мычание, когда его почти трахают в рот. Но пальцы все же покидают свою влажную обитель, потому что трахать он ими собрался не только горло. Слюна быстро остывает на воздухе, пока рука тянется обратно вниз, проскальзывает под приподнятые штаны, и медленно проводит всей влагой по ложбинке между ягодиц, пристраиваясь прямо на трепещущей границе тела. Вторая ладонь снова впилась в упругие, но такие чертовски податливые ягодицы, отводя одну из них в сторону, чтобы дать пальцам на кольце мышц больше пространства, возможности надавить посильнее обводя по кругу в расслабляющем ритме.       По-хорошему, надо было бы оторваться и сходить за смазкой, или хотя бы опрокинуть Ландо на диван и начать с языка, заполняя и растягивая его в первую очередь ртом, и только потом пристраивать пальцы к уже добротно вылизанной дырочке. Слюна так себе лубрикант, но отстранять от себя это плавящееся тело казалось кощунством, и прерывать горячие ласки, которые с новой силой обрушились на шею, совсем не хотелось. Хорошо, что Норрис не был противником легкой боли. Даже наоборот, скорее ценил такой контраст. Да и они не отказывали себе в удовольствии между гран-при, так что Оскар без зазрения совести проталкивает внутрь первую фалангу, зная, что податливые стенки примут его так же легко, как и сутки назад. Ландо на нем задыхается, чувствуя первое проникновение, снова хватается за плечи и утыкает голову в шею напротив, выгибая спину так, чтобы приподнять задницу, раскрыться посильнее, получить больше. Больше он и получает, мокрый палец медленно, но упрямо скользит глубже, ощупывая горячие мышцы, надавливая на бархат внутри и легко, с первой попытки, нащупывая простату. От этого из него вырывается громкий вскрик. И повторяется, когда Оскар начинает целенаправленно гладить комок нервов внутри, уже поглаживая вход и подушечкой второго пальца, обещая чудесное наполнение совсем скоро. Ландо дрожит от настойчивого внимания к сверхчувствительной точке, и ерзает по всему торсу, потираясь мокрыми штанами, пропитанными на сквозь предэякулятом о чужой подтянутый пресс. Оскар на это шумно выдыхает, немного порыкивает, и с силой вдавливает бедра в себя, прекращая всякое движение тела и параллельно с этим тут же толкаясь вторым пальцем в жаркое нутро.       – Лежи смирно. – Он произносит слова резко, грубо, от всего этого у Ландо закатываются глаза и из недр собственной груди прорывается скулеж, настоящий задушенный вой. Слишком много, горячо, властно, правильно. Оскар как будто влил в него магмы за один раз, нутро наполнено, уже две подушечки скользят по простате, посылая волны удовольствия по всему телу, от этого сжимаются пальцы, как на ногах, так и на плечах под ладонями, точно оставляя синяки. Задница втоплена в горячее тело напротив, а член буквально зажат между двумя раскаленными животами, облепленный влажной и раздражающей тканью. Ландо не может удержатся, особенно, когда два пальца еще и начинают разводится в стороны, он хнычет в чужую шею, втирая выступившие слезы в бледную кожу и любимые родинки, сотрясаясь весь от ощущений. Это кажется немного смягчает Оскара, он снова прикусывает хрящик уха и шепчет низким, обволакивающим голосом. – Ты же знаешь, что получишь все, что захочешь детка… так что не крутись, пока я занят, тебе нужно просто принимать их поглубже…– Он ласково целует чужой кудрявый висок, наслаждаясь ароматом их общего шампуня и чего-то принадлежащего только Ландо, и на контрасте с этим резко загоняет два пальца по самые костяшки, начиная грубо растягивать его под себя. – И даже не думай кончать, пока я не окажусь в тебе.       Ландо от этого еще раз жалобно скулит. Он и так никогда в жизни не кончит, пока Оск ему не разрешит, но напоминание с силой ударяет где-то глубоко внутри, так же, как и пальцы по простате. Это буквально звон хрусталя, по которому щелкнули, не сильно задели за самую тонкую и хрупкую часть конструкции, и теперь по всему периметру пошли трещины. Красивые, глубокие, отблескивающие на свету разными цветами, рассеивающие эти самые солнечные лучи, которые заменены на пожирающие взгляды карих глаз. Медовых, тех что заполняют красивое стекло до краев своим обожанием, своей любовью, своей одержимостью. Одни только глаза словно окунают всю драгоценность в этот самый липкий, сладкий, тягучий, разгоряченный мед и именно в нем надавливают на все тонкие места, чтобы хрусталь треснул, еще не разбился, но уже обещал разлететься на тысячи кусочков.       Ландо и правда трескается, он ничего не соображает, но чувствует, как его разбирают на части умелые пальцы, губы, руки, горячее тело под ним. И, словно настоящий кристалл, от температуры он не плавится на самом деле, а расходится паутинками изломов структуры, как расходится по нему удовольствие. Он сильнее жмется к Оскару, ощущая, что в него входит уже третий палец, совсем сухой, но от того приносящий только больше мурашек. Ведь залит до краев, растянут до предела и обожаем до бесконечности. Оскар выцеловывает его висок и скулы, прикусывает ушки и буквально урчит, чувствуя, как его сабу хорошо и спокойно от крепкой руки на бедре, которая держит неподвижно, а собственные пальцы с силой заходят глубже и тянут интенсивнее.       – Боже, ты такой мягкий, такой податливый здесь… – Это звучит шепотом, как мантра, как что-то, что Пиастри просто не может удержать в себе. – …везде детка, каждой клеточкой своего тела... мой идеальный мальчик, – это буквально инстинкт, хвалить Ландо, говорить с ним, какой он хороший, правильный, лучший, совершенный. Потому что ему это нужно. Нужно не меньше, чем грязный секс или контроль, не меньше, чем огромные скорости и победы. Нужно даже больше. Ему необходимо, до дрожи в коленях, знать какой он замечательный и как он любим, как обожаем. Это то, что лечит его, склеивает грани разбитой самооценки и сливает воедино все его треснутые кусочки. – Мой совершенный дар… ангел, весь для меня… так соскучился?       Вопрос абсолютно риторический, все в этой комнате знают ответ, потому что тело Ландо говорит за него, его нутро сжимает пальцы сильно, дергано, без ритма. Он весь извивается на чужой груди, спина и плечи блестят от пота, действительно напоминающего россыпь бриллиантов на смуглой коже. Дыхание сбито безвозвратно этими хриплыми стонами и хныканьями, которые вырываются на каждый толчок внутри него, сливаясь в мелодию вместе со звуками влажного движения для одного единственного человека. Оскар обращается к господу, но для ангела на нем он и есть бог. Единственный владелец этой вселенной, замурованной в янтарь, заканчивающейся ровно там, где заканчиваются два сплетенных тела. Где заканчиваются его руки. Эти руки наконец покидают чужое тело, пальцы выскальзывают, лишь обводя кольцо мышц еще раз, с наслаждением ощущая, как растянутая бездна сжимается от потери, а голос на шее срывается на недовольное мычание от пустоты, оставленности. Но Оскар не жесток, он любит свой хрустальный приз, потому приподнимает безвольное тело за бедра одной рукой, заводя ее пониже под бедра, а второй, отрываясь от оставленного красного следа, и стягивает ненужные шорты вместе с бельем. Не полностью, лишь высвобождая собственное возбуждение, чтобы наконец опустить Ландо обратно, чуть выше паха, так что стоящий член проезжается между ягодиц, по так и не спущенной ткани штанов. Они оба стонут в унисон от этого контакта, Оскар жмурится от слишком яркого для чувствительной кожи трения и достает и вторую руку из чужой одежды, избавляя Ландо от мешающегося тряпья.       – Сейчас, моя красота, надо потерпеть, – произносит задушено, зная, как другого уже размазало от всего этого, как ему нужно просто оказаться сверху, почувствовать наконец заполненность, залить всю пустоту, что создал Оскар в его голове, во всем нем. Залить этим самым Оскаром. Штаны легко поддаются, спускаясь ровно на столько, чтобы оголить любимые бедра, плотно охватывая ляжки резинкой, сдавливая их так, что колени вжимаются в чужие бока, сплетая их в неразрывный узел. Руки снова ложатся на свое законное место, устраиваясь большими пальцами на тазобедренных косточках, пристраивая Ландо к члену, давая ощутить ему все то желание, с которым на него смотрят, всю ту любовь, что к нему питают. Все то животное, с которым его собираются брать.       – Подними глазки, хочу видеть тебя всего, – вместе со своими словами Оскар сжимает призывно пальцы, буквально чужой задницей растирает по себе всю успевшую выделиться смазку, сводя две половинки вместе поплотнее, чтобы наконец оказать внимание и себе, уже подрагивая от желания погрузится в ожидающее его марево. Головка проезжается по мокрому входу, намекая слишком ярко и Ландо снова открыто скулит от ощущения, пока тяжело приподнимается, опираясь не слушающимися руками о чужие плечи. Голову держать тяжело, все тело словно ватное, но он старается, распахивает длинные реснички без промедлений, в какой раз вязнет во взгляде напротив и прикусывает нижнюю губу. – Давай милый, побудь со мной немного, – Оск просит открыто, быстро чмокает в уголок губ, за старания, и еще немного съезжает по дивану, уже почти полностью лежа на спине, чтобы поустойчивей опереться пятками в пол и наконец, боже-блять-наконец-то, приподнимает Ландо над собой двумя руками, медленно и обдуманно опускает обратно. Упирается головкой в податливые стенки, раздвигает их собой, подныривая бедрами навстречу, и проталкивается дальше тягуче, безапелляционно. Так же не спеша загоняет всю длину, буквально спуская мягкое тело ниже, подбрасывая чужое сознание прямо в небеса. От того как жарко, горячо, идеально. Ландо трепещет, прошибленный током – его буквально поднимают любимыми руками, направляют, делают все за него, используют по назначению. Он не отрывает глаза просто потому что попросили, но никакого зрительного контакта в этом нет, его сознание все же рассыпается, нити трещин на хрустале превышают критическую отметку, структура рушиться, осколки вязнут в меду. Оскар собирает каждый этот момент, каждый хруст, каждый отсвет на стенках своего личного произведения искусства. Он входит до основания, заполняя тело в руках полностью, обволакивая своим медом, задерживая в нем каждую, даже самую малейшую крошку осколков, не давая разлететься во все стороны, бережно омывает их липким обладанием. Каждый этот кусочек его, даже с самыми острыми гранями, самыми причудливыми формами, он держит их все в своих руках и задыхается сам от того, как прекрасно выглядит разбитый Ландо.       Разбитый им, его руками, голосом, губами, телом. Его волей, его любовью, преданностью, всепоглощающим контролем. Не только сейчас, всегда, безостановочно. Оскар следит за Ландо неотрывно ровно столько, сколько знает его. Сколько знает себя. Он ловит каждый его вздох, движение, подергивания, мысль. Не может оторваться, не собирается отрываться. Он уверен, что был создан для того, чтобы быть рядом с Ландо, принадлежать ему. И владеть им. Безвозвратно. Чтобы раз за разом разбивать эту хрупкую скульптуру, создавать миллионы отсветов на поверхности, и удерживая каждый ценный кусочек в руках, даже если они будут резать ему сухожилия, собирать его обратно в еще более красивое, идеальное украшение.       Бедра наконец двигаются, Оск скользит внутри сразу с большой амплитудой, медленно, но верно набирая темп, перехватывая тело поудобнее, чтобы качать Ландо вверх и вниз, пока его руки не ослабеют окончательно. Он снова валится на широкое плечо, смуглые ладони сползают на грудь в попытке удержать себя, стоны становятся громче, на выдохе, с каждым толчком, глаза закатываются и начинают по новой слезиться от удовольствия. В голове теперь не пусто, в голове хорошо, полно, сладко. Там бесконечный янтарь, по венам течет мед, а сам Ландо может только скулить, сжиматься и принимать. Его нет здесь, он там, за гранью, в мареве наслаждения, в бесконечном безвременье, где ему просто спокойно и хорошо. Возможно, даже слишком хорошо, особенно, когда его начинают нежно целовать везде, где только могут дотянутся, разнося с собой все это сгустившееся внутри удовольствие. Оскар сам стонет от наслаждения, порыкивает, когда входит особенно глубоко и когда Ландо неосознанно сжимает его чересчур сильно.       Всё это кажется раем, хрустальный ангел разбит, голос сорван, глаза закатились, руки на плечах соскользнули к бледным предплечьям, вены на которых давно оплетают всю поверхность от напряжения. Потому что Оскар буквально катает Ландо на себе, приподнимая его каждый раз, чтобы встретить движением своих бедер, вогнать до шлепающего звука бедер о ягодицы и задержаться немного, прежде чем вновь начать скользить вниз. Это и пытка, и высшая награда. Бархатные стенки трепещут, как и все загорелое тело, сжимаются, грудные клетки, прижатые до полного слияния, вздымаются в унисон, не имея никакого ритма в попытке набрать воздуха. На ухо шепчутся бессвязные, не сложенные в предложения истины, комплименты, вымазанные в грязи, но от того еще более ценные. Никто из них не знает, сколько времени проходит. Оскар не собирается считать. Ландо не может. Даже если бы захотел, он и так уже давно не здесь. И растягивать все это они тоже не собираются. Оскар мог бы остановится, покрутить свою побрякушку в руках, продлить акт в вечность, переместиться на кровать и долго мучать себя и принцессу на грани, утыкая того лицом в подушки. Но не сегодня. И так много всего успело случиться, и так каждая неделя хуже предыдущей. Они на финишной прямой сезона, совсем скоро у них будет все время мира, чтобы отдохнуть. Чтобы поиграть по-настоящему. Так что прямо сейчас он подводит к финишной черте их, увеличивая темп и сокращая амплитуду, почти не выходя из податливого тела, лишь покачивая его на себе, немного меняя угол мягких бедер.       Член Ландо начинает тереться о горячий пресс, размазывая естественную смазку по кубикам, втираясь в Оскара от каждого толчка. Толчка, от которого распирающее возбуждение прокатывается по простате с умопомрачительной силой, а стимуляция со всех сторон, включая сверхчувствительные ягодицы, доводит до слез. Слез, что сопровождаются не тихими всхлипами, Ландо рыдает на чужом плече, проглатывая стоны и хлипы, пытается собрать в горле хотя бы одно слово. Одно единственное, такое нужное, такое всепоглощающее слово. Но губы распухли от поцелуев, язык не слушается. Все тело не слушается, он буквально пускает слюни, смешивая их со слезами, в агонии наслаждения, в состоянии полной капитуляции. Ему слишком. Чересчур. Невозможно. Но как бы сознание не было фрагментировано, как бы он не был разобран и разбит, сорваться не смеет. Не он сам, не его тело. Послушный, знающий, трепещущий, ждущий лишь разрешения, не способный сказать заветного «Пожалуйста».       Но Оскар милостив, он сам на грани от всех ощущений. Но главное – от вида, от знания что тело на нем в экстазе, а голова не чиста, а полна только им, его волей, его телом, его медом. В этой голове нет ничего, кроме него самого. Это и есть высшая милость, высшее доверие, и высшая же точка наслаждения. Он рычит, толкается резче, буквально подбрасывает Ландо вверх, прижимается губами к чужой коже в отчетливом стоне и шепчет. – Когда ты будешь полон, ты можешь спуститься, мой ангел, – голос сорван, буквы утоплены в кожу, но Ландо слышит. А потом чувствует, как его приподнимают выше, почти полностью выскальзывают только для того, чтобы с силой бросить вниз, на себя, разбить о собственное тело, об удовольствие, врезаться головкой в простату, как болидом о барьер. Чтобы разбиться им обоим.       Оскар запрокидывает голову, выгибается от нахлынувшего резко оргазма. Стенки от этого неожиданного толчка сжимаются капканом сломанного карбона, и он изливается, глубоко, обжигающе. Ландо срывается сразу за ним, сворачиваясь телом на сколько позволяет положение, его прошибает холодный пот, из горла вырывается крик, а семя пачкает их тела и криво спущенные штаны, пока он задыхается и отключается на пару долгих секунд. Когда такое случилось в первый раз, Оскар испугался не на шутку. Но сейчас он знает об этом, потому поднимает руки, сжимая резко обмякшее тело, все еще бьющееся в судорогах за плечи, пригвождая к себе, пытается отдышатся и вернуть фокус зрению. И то и другое получается плохо. Зато держит свою драгоценность он крепко, ожидая, пока хотя бы толика сознания вернется в кудрявую голову. Когда его бок слабо сжимают ладонью, их маленький условный знак, что можно двигаться, Оскар медленно разворачивает их на диване. Ложится на него наконец нормально, пользуясь тем, что колени Ландо плотно прижаты, он держит его на своей груди крепко, не выходит из обмякшего тела, запирая весь свой жар семени внутри. Только вытягивает гудящие от нагрузки ноги и опирается головой на подушку у подлокотника, гладит тяжело вздымающуюся спину, охраняя чужой сейф-спейс, как самая опасная сторожевая собака.       Они лежат так еще по меньшей мере полчаса. Или больше, Оскар никогда не считает. Ландо все так же не может. Он в своей идеальной прострации, прижат к любимому телу, в полной безопасности, наполненный и счастливый. Но когда нежные теперь руки оглаживают все расслабившиеся мышцы, стараясь сохранить тепло, Пиастри замечает, что ляжки уже побелели от натяжения резинки штанов. Так что он аккуратно приподнимается на локте вместе с Ландо, придерживая его одной рукой на себе и томно предупреждает. – Я сейчас выйду, и мы пойдем в кровать, не капризничай, – прекрасно знает, что его ангел не любит терять контакт, глубокий и всепроникающий. Обмякший член выскальзывает из тела, загустевшая дорожка спермы начинает стекать по бедрам. Оск точно помнит, как красиво это выглядит, от одной только мысли все внутри приятно гудит от собственнической гордости. Но не сейчас. Он только нежно переворачивает их, ненадолго вжимая безвольное тело в подушки дивана, отодвигаясь на самый край, чтобы наконец выпрямить ноги Ландо, безвольно сошедшиеся, как только между ними пропали бедра. Он старается не разрывать контакт груди к груди, придерживая принцессу на боку, пока одной рукой стягивает запачканную ткань. Разорваться все же приходится, и на это слышится недовольный всхлип, немного напуганный, потерянный.       – Я тут милый, сейчас заберу тебя, – голос совсем нежный, Оскар протягивает руку к чужому лицу, поглаживая большим пальцем щеку, удерживая тепло на сильной мышце шеи, пока спускается с дивана полностью и воюет второй с ненужными тряпками. Когда лодыжки наконец освобождаются, он мягко массирует поврежденные бедра, разгоняя кровь, чтобы согнать судороги, но очередной ищущий стон, совсем тихий, на грани хрипа заставляет его быстро прерваться и нависнуть над Ландо, обхватывая его снова двумя руками, и легко поднять от дивана, придерживая под бедрами. Обычно ему не хватит сил на такое, но сразу после секса вся доминантная сущность в теле просыпается, подбрасывая достаточно адреналина, чтобы это не было проблемой. Он всегда носит разморенного Ландо на руках, в глубинном желании заботиться и не отпускать от себя настолько уязвимого ангела. Так что взявшись поудобней, Оскар перемещает их в спальню, по пути захватывая из мини-бара бутылку воды. По-хорошему, конечно, его бы нести сразу в душ, отмыть от липкого пота и семени на нем и в нем, но что-то внутри подсказывает: Ландо сегодня будет в прострации до самого сна, и будет ныть, если оторвать его от себя, так что проще заняться этим позже.       Потому он укладывает их в мягкую, идеально выглаженную постель, сразу подтыкая под смуглое тело одеяло и прижимает его поближе, устраивая головой на своем бицепсе и уже теперь снова начинает разминать чувствительные ляжки, с легким довольством зная, что на утро точно найдется длинный след от резинки одежды, сразу под синяками от его пальцев на ягодицах. Ландо на это только довольно стонет, поглубже зарываясь носом в плотную грудную мышцу и хватается рукой за спину       – Засыпай детка, хорошим мальчикам нужно много сил завтра, – Оскар шепчет это куда-то в его макушку, зевая и сам, но зная, что не уснет, пока не почувствует, как тело в его объятиях не вернется из сладкого марева. Он сможет понять это даже если напротив уплывут в царствие морфея. А пока Ландо тихо и смиренно лежит, глубоко дышит и не открывает своих стеклянных красивых глаз, полностью утопленный в меду, Оскар будет сторожить чужое наслаждение и охранять спокойствие своего идеального саба. Как и положено. Как и нужно им.