Отравленные

      Мир сузился до пульсирующей, кислотно-зеленой точки боли, что выжигала сознание эффективнее любой Мары. Блейд не помнил, как добрался сюда; память милосердно стерла путь от грязных переулков, где засада борисинцев обернулась кровавой бойней, до высоких стен резиденции Божественного Предвидения. Яд — мерзкая дрянь, созданная специально для того, чтобы гнить заживо даже долгоживущих — жрал его изнутри, и проклятая плоть Шуху, латающая любую дыру за секунды, сейчас лишь беспомощно корчилась, не успевая за разложением. Вместо привычного холода внутри бушевал пожар: вены вздулись, чернея под кожей, а дыхание вырывалось из груди с влажным, сиплым свистом, словно легкие были набиты битым стеклом.       Почему ноги принесли его именно сюда? Инстинкт раненного зверя, ползущего в единственную известную ему нору, где не добьют, а… Блейд не успел додумать. Окно поддалось не сразу, замок хрустнул под напором отчаянной силы, и Охотник за Стелларонами, тяжело перевалившись через подоконник, с грохотом рухнул на пол.       В комнате пахло сандалом и старой бумагой — запахи, от которых в груди защемило сильнее, чем от яда.       Чутко спящий Цзин Юань проснулся мгновенно, — резкий рывок, и рука уже материализовала Сон звёздных искр. Золотистые глаза, привыкшие к полумраку, выхватили темный силуэт, пытающийся подняться с ковра. Но стоило генералу разглядеть знакомые, пусть и искаженные мукой черты, как напряжение боевой стойки сменилось чем-то тревожным. Глефа в руках дрогнула и исчезла.       — Блейд? — имя тихо сорвалось с губ.       Цзин Юань соскочил и опустился на пол рядом с незваным гостем прежде, чем тот успел окончательно потерять сознание. От тела мечника исходил жар, как от раскаленной печи; кожа была липкой от пота, а плащ насквозь пропитался чем-то темным и едким.       — Гхх… — Блейд попытался оттолкнуть протянутые руки, но пальцы лишь бессильно скользнули по шелковой ткани ночной рубашки генерала. Взгляд его красных глаз был мутным, расфокусированным, блуждающим где-то между реальностью и бредом. — Не… трогай…       — Тише, — голос Цзин Юаня был спокоен, той особенной, гранитной спокойностью, которая удерживала солдат от паники. Он ловко перехватил обмякшее тело, не обращая внимания на то, что кровь и ядовитая слизь пачкают его собственную одежду. — Ты горишь. Борисинцы? Этот запах…       Генерал не ждал ответа. Он одним движением, используя инерцию и свою немалую силу, затащил Блейда на кровать, игнорируя слабые попытки сопротивления. Свет ночника, включенного щелчком пальцев, озарил страшную картину: на боку мужчины зияла рваная рана, края которой дымились, а регенерация, обычно мгновенная, буксовала, выращивая и тут же растворяя новые ткани в бесконечном цикле агонии.       — Дурак, — выдохнул Цзин Юань, но в этом слове не было злости, лишь горькая нежность. Он быстро поднялся, подходя к скрытому шкафчику в стене, где хранились не только стратегические карты, но и редкие медикаменты. — Терпи. Сейчас станет легче.       Вернувшись с флаконом прозрачной, светящейся жидкости и чистыми бинтами, Цзин Юань сел на край кровати. Блейд сжимал простыни так, что ткань трещала; его зубы были стиснуты до скрипа, а по виску катилась крупная капля пота. Он смотрел на Цзин Юаня снизу вверх — взгляд затравленного зверя, который ждет удара, но вместо этого получает заботу.       — Пей, — генерал приподнял голову мечника, прижимая холодное стекло к его сухим, потрескавшимся губам. — Это выведет токсины. Плоть Шуху справится, но ей нужна помощь. Ну же, Инсин.       Знакомое имя, произнесенное этим голосом, подействовало лучше любого приказа. Блейд судорожно глотнул, закашлялся, но лекарство — горькое, вяжущее — попало внутрь. Цзин Юань не отстранился. Теперь его пальцы уверенно расстёгивали застежки грязного плаща и отрывали старые бинты вокруг раны, очищая место для обработки.       — Зачем… — хрип Блейда был едва слышен. Боль начала менять свой характер: от острого жара к тупой, ноющей тяжести. — Ты…       — Затем, что ты ввалился в мое окно посреди ночи, — мягко отрезал Цзин Юань, накладывая пропитанную антидотом повязку. Его глаза встретились с глазами Блейда. — Спи. Ты в безопасности.       И как бы Блейд ни хотел возразить, огрызнуться или уйти, тепло чужой ладони на лбу и исчезающая агония утянули его в темноту — на этот раз спокойную, без сновидений.       Тишина вернулась в комнату, но теперь она была другой — тяжелой, насыщенной запахом лекарственных трав и металлическим привкусом крови. Цзин Юань не лег обратно. Сон покинул его окончательно, уступив место привычной, въевшейся в кости бдительности. Он сидел в кресле и наблюдал за тем, как грудь Блейда мерно вздымается и опадает.       Дыхание мечника выровнялось. То чудодейственное снадобье, что Цзин Юань когда-то выменял у Байлу за годовой запас ягодных леденцов, сделало свое дело: яд отступил, позволив проклятому бессмертию залатать плоть. Теперь, когда гримаса боли исчезла с лица, он выглядел почти так же, как в те времена, когда они делили вино под луной. Почти. Если не смотреть на бинты, пропитавшиеся сукровицей, алые глаза и такие же концы, что мешались с вороновым крылом волос.       Цзин Юань тихо вздохнул, потирая переносицу. Ситуация была, мягко говоря, скверная. Укрывать в своей спальне одного из самых разыскиваемых преступников КММ и Альянса, члена Охотников за Стелларонами — это не просто нарушение протокола, это государственная измена, за которую Комиссия Десяти Владык с радостью упекла бы его в Дом Кандалов по соседству с самим Блейдом. Ирония судьбы: генерал, призванный карать, стал хранителем преступника. Но разве мог он поступить иначе?       Взгляд золотых глаз скользнул по расслабленной руке Блейда, свесившейся с края кровати. Бинты на пальцах, старые шрамы, мозоли от меча — карта жизни, полной насилия и боли.       «Ты всегда выбираешь самые сложные пути, Инсин», — подумал Цзин Юань, поднимаясь с кресла. Его шаги по мягкому ковру были совершенно беззвучны. Он подошел к постели, осторожно, стараясь не разбудить, поправил одеяло, укрывая мужчину по самый подбородок. — «И всегда приходишь ко мне, когда идти больше некуда».       Эта мысль отозвалась в груди теплым, но болезненным уколом. Блейд, потерявший память, потерявший себя, гонимый Марой и местью, все равно подсознательно помнил дорогу к нему. Это было доказательством связи, которую не смогли разорвать ни смерть, ни безумие, ни трое из пяти. И эта связь пугала Цзин Юаня не меньше, чем радовала.       Сам он спать не собирался. Ложиться рядом было бы слишком рискованно — не из-за опасности, а из-за того, что искушение обнять этого невозможного человека и забыть обо всем мире было слишком велико. А генерал Лофу не имеет права на такие слабости.       Цзин Юань взял со столика трактат по древней стратегии, прочитанный десятки раз, и вернулся в кресло. Он будет читать, будет слушать дыхание Блейда и придумывать, как объяснить Яньцину сломанный замок на окне и подозрительные пятна на ковре, когда тот придет с утренним докладом.       В это время для Блейда сон не был милосердной тьмой. Они всегда были изощренной пыткой, словно осколки зеркала, в которое он боялся смотреть.       Звон молота. Ритмичный, тяжелый, как биение сердца самой звезды. Жар печи опалял лицо, но этот жар был приятным — живым, созидающим. Инсин, тогда еще гордый, с черными, как смоль, волосами, собранными в небрежный пучок, вытирал пот со лба тыльной стороной ладони. В воздухе пахло раскаленным металлом.       — Снова хмуришься, — голос раздался прямо над ухом, ленивый и тягучий, как мед. — Будешь так напрягаться, морщины появятся раньше, чем скуешь это копье.       Инсин фыркнул, не оборачиваясь, но уголки его губ предательски дрогнули. Он знал, кто это, даже не глядя. Только один человек во всем Сяньчжоу мог так бесшумно прокрасться в святыню мастерской, игнорируя грохот и искры.       — А ты снова бездельничаешь, лейтенант, — Инсин опустил молот, поворачиваясь.             Перед ним, прислонившись к верстаку и скрестив руки на груди, стоял Цзин Юань. Молодой, невыносимо сияющий в форме Облачных рыцарей, с глазами, в которых плясали смешинки. Никакой тяжести веков, никакой меланхолии генерала — только дерзость юности. — Разве Тен Сяо не отправил тебя патрулировать доки?       — Доки никуда не денутся, — Цзин Юань протянул руку, касаясь пальцем раскаленного клинка, — Инсин успел перехватить его запястье в миллиметре от металла. — А вот гениальный мастер Инсин, говорят, третий день подряд забывает поесть. Я принес пирожки с лотосом.       — Я занят, — буркнул Инсин, но руку не отпустил. Пульс под его пальцами бился ровно и сильно. — Это копье… должно быть идеальным.       — Для меня? — Цзин Юань наклонился ближе, так близко, что его дыхание коснулось щеки ремесленника. В этом вопросе не было самовлюбленности, только та особенная, теплая интонация, от которой у Инсина внутри все переворачивалось. — Ты ведь куешь его для меня, Инсин?       — Для того, кто сможет его поднять, — уклончиво ответил он, чувствуя, как краска приливает к лицу. — А ты, кажется, способен поднять только свой зад со скамьи.       Цзин Юань рассмеялся — звонко, открыто. Этот смех заполнил собой все пространство, вытесняя тени, вытесняя страх…       Но затем смех начал искажаться. Он стал ниже, глуше, превращаясь в треск ломающихся костей. Золотой свет в глазах Цзин Юаня погас, сменившись кровавой пеленой. Копье в руках Инсина вдруг стало тяжелым, неподъемным, а рукоять стала скользкой от крови.       — Инсин… — голос теперь звучал не насмешливо, а умоляюще. — Почему ты это сделал?       Стены мастерской рухнули, открывая вид на выжженное поле битвы. И Цзин Юань стоял там, но уже не юный, а генерал, с глефой в руках, направленной в сердце Инсина.       Блейд дернулся, вскидываясь на кровати, как от удара током. Реальность обрушилась на него лавиной ощущений: резкая боль в боку, где заживала рана, холодный пот, струящийся по спине, и бешеный бой сердца, которое, казалось, пыталось проломить ребра.       Он слепо шарил рукой перед собой, пытаясь нащупать рукоять меча, но пальцы хватали лишь мягкую ткань одеяла. Дыхание срывалось, в глазах все еще плясали красные пятна сна. Где он? Дом Кандалов? Корабль Охотников? Ад?       — Тише. Ты в безопасности.       Голос. Тот самый голос из сна, но ниже, глубже, спокойнее. Для Блейда он прозвучал не с обвинением, а как попытка удержать рассудок от падения в бездну безумия.       Мечник замер, медленно поворачивая голову. Зрение фокусировалось с трудом. Сначала он увидел лишь размытое пятно белого и золотого в полумраке комнаты. Затем очертания стали четче. Цзин Юань сидел в кресле, книга лежала у него на коленях, но смотрел он не на страницы, а на Блейда. В его взгляде не было той юношеской беззаботности из сна, но была та же теплая, всепрощающая глубина.       — Цзин… Юань… — имя царапнуло горло, словно осколок стекла. Блейд обессиленно откинулся на подушки, чувствуя, как адреналин отступает, оставляя после себя опустошающую слабость. — Что я… здесь…       — Кричал, — просто ответил генерал, поднимаясь и наливая воды в стакан из графина. Он подошел к кровати, двигаясь с той кошачьей грацией, которую Блейд помнил даже сквозь туман столетий. — Кошмары?       Блейд принял стакан дрожащей рукой. Вода была прохладной и чистой, она смыла привкус пепла во рту.       — Воспоминания, — поправил он, возвращая пустой стакан. Его взгляд скользнул по фигуре Цзин Юаня, по его домашней одежде, по распущенным волосам. Это было… слишком интимно. Слишком «нормально» для двух людей, которыми они стали. — Почему я здесь? Ты должен был сдать меня Владыкам.       — Должен был, — согласился Цзин Юань, присаживаясь на край постели. — Но ты разбил мое окно и испачкал ковер. Смерть была бы слишком легким выходом для такого вандализма. Тебе придется отработать ремонт.       Уголок губ Блейда дернулся в слабом подобии усмешки. Это была их старая игра — маскироваться за язвительностью, прятать чувства за шутками. Спорить ради спора.       — Ты все такой же… — Блейд не закончил фразу. «Невыносимый»? «Родной»? Слова застряли где-то между сердцем и языком. Вместо этого он выдохнул, глядя на свои забинтованные руки. — Мастерская. Мне снилась мастерская. И ты… с твоими дурацкими пирожками.       В комнате повисла тишина, но в этот раз она не давила. Она была наполнена чем-то хрупким, почти забытым.       — Я помню те пирожки, — тихо сказал Цзин Юань, и его глаза на мгновение потеплели, отражая тот же далекий свет, что видел Блейд во сне. — Ты тогда ворчал, что они жирные и испачкают чертежи. Но съел все до единого. Кстати, о них…       Он поднялся с кровати, но не отошел далеко, лишь потянулся к прикроватной тумбочке, где стоял поднос, который Блейд в своей дезориентации сначала не заметил.       Запах свежей выпечки, теплый и сладковатый, внезапно стал почти агрессивным, перебивая остатки лекарственного аромата. Живот Блейда предательски заурчал, разрушая всю атмосферу трагичного молчания, которую он так старательно пытался выстроить.       Цзин Юань не стал комментировать этот звук, проявив тактичность, граничащую с чудом. Вместо этого он повернулся обратно, держа в руках тарелку с еще дымящимися булочками. Но прежде, чем предложить еду, его лицо приобрело то выражение профессиональной серьезности, которое Блейд помнил со времен квинтета.       — Как рана? Жжет? Головокружение осталось?       Блейд моргнул, на мгновение потеряв нить разговора. За последние семьсот лет вопросы, обращенные к нему, обычно касались либо того, где найти Элио, либо того, как быстро он сможет кого-то убить. Кафка спрашивала о его состоянии, но это всегда было продиктовано прагматизмом миссии: способен ли клинок слушаться и рубить? А здесь…       Здесь кто-то спрашивал, больно ли ему. И, что самое страшное, этому «кому-то» было не все равно.       — Это не имеет значения, — прохрипел Блейд, отводя взгляд к окну, где серый рассвет медленно перетекал в золото утра. Привычка игнорировать собственное тело въелась в подкорку. — Оно заживет. Все заживает. К сожалению.       — Для меня имеет, — мягко, но непреклонно возразил Цзин Юань. Он поставил тарелку на колени Блейда, заставляя того вздрогнуть от неожиданной тяжести фарфора. — Борисинский яд та еще проблема. Даже с твоей… особенностью, восстановление требует энергии. А энергия берется из еды, а не мрачных мыслей.       Блейд посмотрел на булочки. Они были аккуратными, пухлыми, с золотистой корочкой — точь-в-точь как те, из сна. Или из памяти. Граница была слишком размытой.       — Ты их где достал в такую рань? — буркнул он, беря одну булочку. Пальцы все еще плохо слушались, подрагивая от слабости. — Ограбил кухню?       — У меня свои источники, — уклончиво ответил генерал, садясь рядом так близко, что их колени соприкоснулись через одеяло. Блейд дернулся было отодвинуться, но замер, поняв, что не хочется. Тепло чужого тела было странно притягательным, как огонь в холодную ночь. — Ешь. Или мне тебя покормить, как в тот раз, когда ты обжег обе руки, пытаясь достать меч из печи раньше времени?       Слова ударили под дых. Его израненная память пыталась вычислить было ли это воспоминание правдивым. Он застыл с булочкой у рта, глядя на Цзин Юаня широко раскрытыми глазами.       — Ты…       — Не отвлекайся, — тихо произнес Цзин Юань. Он потянулся и чуть подтолкнул руку Блейда ко рту, побуждая сделать укус. — Ешь.       Блейд откусил. Вкус был… ошеломляющим. Сладкая паста из лотоса, мягкое тесто — это был вкус дома, которого у него больше не было. Вкус времени, когда он был человеком, а не чудовищем. Он жевал медленно, чувствуя, как ком в горле мешает глотать, но не от еды, а от непролитых слез.       Цзин Юань наблюдал за ним с тем выражением лица, которое обычно приберегал для Яньцина или своих любимых зябликов — смесью гордости и нежности.       — Вкусно? — спросил он шепотом.       Блейд кивнул, не в силах говорить. Он чувствовал себя разбитым, голым, лишенным всей своей брони. Здесь, в этой комнате, пахнущей сандалом, с этим невозможным мужчиной, который помнил его глупости и кормил завтраком, вся его ярость и жажда смерти казались чем-то далеким и несущественным.       Вторая булочка улетела следом, а третья в него просто не влезла. Желудок, отвыкший от нормальной пищи, и привыкший переваривать лишь собственную желчь, да говяжьи потроха, сжался от приятной тяжести. Блейд откинулся на подушки, чувствуя, как по телу разливается ленивая, тягучая истома. Это было предательски, постыдно приятно.       Цзин Юань, словно прочитав его мысли, убрал тарелку на столик. Без упреков и просьб доесть — он просто принял отказ как данность, налил еще воды и снова сел в кресло.       Блейд смотрел на профиль генерала, подсвеченный слабым утренним светом, и в голове крутилась одна и та же мысль, назойливая, как муха: «Почему?»       Почему за все эти десятилетия, когда он скитался по галактике, оставляя за собой кровавый след, он ни разу не попытался вернуться сюда не с мечом в руке? Почему он позволял себе думать о Цзин Юане только сквозь призму ненависти к Квинтету, старательно вымарывая из памяти вот такие моменты? Шутливые передразнивания, запах лотосовой пасты, тепло чужого плеча рядом.       Ведь сейчас, когда яд выветрился, а боль в боку стала тупой и далекой, ему было… хорошо. Настолько хорошо, что хотелось зарычать от досады или, что еще хуже, замурлыкать, как тот глупый лев, которого Цзин Юань когда-то таскал за собой. Это чувство безопасности обволакивало, убаюкивало бдительность, заставляло забыть о сценарии Элио, о Маре, о мести, о том, что он — сломанный инструмент, а не человек.       — У меня что-то на лице? — голос Цзин Юаня вырвал его из раздумий. Генерал повернулся, и в его глазах плясали смешинки, но в уголках губ затаилась грусть. — Или размышляешь, не подсыпал ли я снотворного в начинку?       — Не подсыпал, — буркнул Блейд, закрывая глаза. Веки были тяжелыми, налитыми свинцом. — Снотворное на меня не действует. Ты знаешь.       — Не знаю наверняка, но предполагаю, — эхом отозвался Цзин Юань. — Лучше тебе не засматриваться на меня, а спать. Яньцин придет через два часа и не постесняется шуметь под моей дверью.       — Яньцин… — Блейд фыркнул, не открывая глаз. — Тот мелкий все еще бегает за тобой хвостиком?       — Он подрос с вашей последней встречи, — в голосе генерала прозвучала нотка гордости. — И характером и ростом. Но все еще учится не втягиваться в заведомо проигрышные сражения.       Блейд почувствовал, как рука Цзин Юаня коснулась его лба, проверяя температуру. Ладонь была прохладной, сухой, уверенной. Этот жест был таким обыденным, таким домашним, что у Блейда перехватило дыхание. Он должен был отдернуться, огрызнуться, сказать, что он не ребенок и не больной щенок. Но вместо этого он лишь чуть подался навстречу, позволяя этому прикосновению продлиться на секунду дольше.       Почему он бежал от этого? Страх? Страх того, что если он позволит себе это тепло, то уже не сможет вернуться в холод космоса? Что месть потеряет смысл, если рядом будет кто-то, кто смотрит на него не как на монстра, а как на… Инсина?       — Ты слишком много думаешь, — тихо произнес Цзин Юань, убирая руку, но не далеко — он начал поправлять одеяло. — Я слышу, как скрипят твои шестеренки. Расслабься. Здесь тебя никто не побеспокоит. Я позаботился об этом.       — Самоуверенный болван, — беззлобно прошептал Блейд. Язык уже заплетался. Сытость и усталость брали свое.       — Какой есть, — согласился Цзин Юань.       Это было последней каплей. Тело Блейда обмякло, окончательно сдаваясь в плен этому уютному, пахнущему сандалом и выпечкой плену.       — Цзин Юань… — пробормотал он уже на грани сна.       — Мм?       — Спасибо… за булки.       Тихий смех генерала стал последним, что он услышал перед тем, как провалиться в глубокий, на этот раз действительно спокойный сон без сновидений.       Цзин Юань еще долго сидел неподвижно, глядя на спящего мужчину. Улыбка медленно сползла с его лица, уступая место выражению глубокой, застарелой печали. Он осторожно, чтобы не разбудить, погладил Блейда по волосам, избегая касаться алых кончиков, словно они могли обжечь.       — Глупый Инсин, — прошептал он в тишину. — Не стоит благодарить меня за мой эгоизм. Вот если бы только…       Он не закончил фразу. В истории не бывает сослагательного наклонения. Было только «сейчас». И сейчас Блейд спал в его постели, живой и сытый. И Цзин Юань собирался охранять эти мгновения покоя в жизни его беспокойного друга.

***

      Солнце уже заливало комнату золотом, безжалостно высвечивая каждую пылинку в воздухе, каждую складку на брошенном у кровати плаще. Цзин Юань не шевелился уже больше часа. Его ноги затекли, спина ныла от неудобной позы в кресле, но он боялся нарушить хрупкий ритм чужого дыхания.       Он смотрел на Блейда. Смотрел не как генерал на преступника, не как старый друг на призрак прошлого, а просто как мужчина на того, кто был центром его гравитации вот уже семьсот лет.       Любовь ли это? Цзин Юань часто задавал себе этот вопрос во время долгих ночных бдений над картами или шахматной доской. Слово «любовь» казалось слишком простым, слишком плоским для того клубка из боли, вины, нежности и желания уберечь, что скручивался у него в груди каждый раз при мысли об Инсине. Это было похоже на старую рану, которая срослась неправильно: она всегда ныла перед дождем, всегда напоминала о себе при резком движении, но стала такой неотъемлемой частью тела, что без нее он уже не чувствовал бы себя целым.       Взгляд генерала скользнул по лицу спящего. Во сне морщины разгладились, исчезла та вечная складка меж бровей, что делала взгляд Блейда тяжелым и злым. Сейчас он был похож на того молодого Инсина, который мог часами молчаливо трудиться в мастерской, а потом по пьяни размахивать руками и сверкать глазами от предвкушения создать новый шедевр. Только чернь в волосах и шрамы, бегущие по телу, напоминали о цене, которую они оба заплатили за свои ошибки.       Цзин Юань протянул руку, но остановился в миллиметре от лица мечника. Он хотел коснуться, провести пальцем по линии скулы, убрать упавшую на лоб прядь. Хотел почувствовать тепло живой кожи, убедиться, что это не очередной морок, насланный усталостью. Но он одернул руку, сжав пальцы в кулак.       «Не имеешь права, — прошептал внутренний голос, звучащий подозрительно похоже на голос Цзинлю. — Ты отпустил. Ты позволил ему упасть в эту бездну и пропасть».       Но разве сердце спрашивает о правах? Оно просто бьется — глупое, упрямое, игнорирующее логику и законы Сяньчжоу. Цзин Юань знал: если бы Блейд сейчас проснулся и попросил сжечь Лофу дотла, он бы отказал. Но если бы Блейд попросил его сердце он вырезал бы его собственной глефой и положил бы в эти забинтованные руки.       Это пугало. Генерал Альянса не должен быть так привязан к одному человеку. Это слабость. Уязвимость, которой могут воспользоваться враги. Но глядя на то, как ресницы Блейда подрагивают во сне, Цзин Юань понимал: поздно бояться. Он уже проиграл эту битву столетия назад, в тот день, когда впервые увидел гордого подмастерья с глазами цвета аметиста.       — «Ты мой самый страшный грех, Инсин», — подумал Цзин Юань, и губы его тронула горькая, но нежная улыбка. — «И тебя мне не искупить».       Он осторожно поднялся, морщась от хруста в суставах. Время не щадило даже долгоживущих, хотя внешне он все еще мог сойти за тридцатилетнего. Нужно было приводить себя в порядок. Утреннее собрание Шести Колесничих никто не отменял, а вид генерала в помятой пижаме и с кругами под глазами вызовет слишком много ненужных вопросов у Фу Сюань.       Внезапный, резкий стук в дверь разорвал тишину, как выстрел.       — Генерал! — звонкий, полный юношеского энтузиазма голос Яньцина пробился сквозь толстое дерево. — Генерал, вы проснулись? Там срочное донесение из Комиссии по Полетам! И я принес вам чай, как вы любите!       Цзин Юань замер. Сердце пропустило удар, а затем забилось ровно и холодно — в режиме боевой готовности. Он метнул взгляд на кровать. Блейд даже не шелохнулся, погруженный в глубокий, лекарственный сон. Слава Эонам.       — Одну минуту, Яньцин! — крикнул он, стараясь, чтобы голос звучал сонно и лениво, как обычно по утрам. — Я только что встал. Оставь чай у двери, я сейчас выйду.       — Но, генерал, это срочно! — не унимался лейтенант. Ручка двери дернулась. — Касательно того неопознанного сигнала на подлете к Лофу…       Замок был заперт, но Яньцин имел дурную привычку думать, что для него закрытых дверей не существует. Цзин Юань метнулся к кровати, одним движением задергивая плотный балдахин, скрывая спящего мужчину от посторонних глаз. Затем он схватил первый попавшийся свиток со стола, растрепал волосы еще сильнее для правдоподобности и, глубоко вздохнув, открыл дверь ровно настолько, чтобы просунуть голову.       Яньцин стоял в коридоре, сияя, как начищенный меч, с подносом в одной руке и планшетом в другой.       — Доброе утро! — он попытался заглянуть через плечо наставника. — Вы сегодня поздно. Обычно вы уже кормите зябликов или поливаете сад.       — Старость не радость, Яньцин, — Цзин Юань зевнул, прикрыв рот рукой. Он блокировал проход своим телом, расслабленно опираясь о косяк, но каждая мышца под одеждой была напряжена. — Иногда генералу нужно чуть больше времени, чтобы собрать свою мудрость в кучу. Что там за сигнал?       — Странная вспышка энергии, — Яньцин нахмурился, глядя в планшет. — Похожа на след телепортации, но с примесью… знакомых частот. Комиссия подозревает проникновение Охотников за Стелларонами.       Цзин Юань удержал лицо. Ни один мускул не дрогнул.       — Охотники? — переспросил он с легким скепсисом. — Опять? Нашли еще один Стелларон? Ладно, давай сюда планшет. И чай. Изучу за завтраком. Иди пока к Фу Сюань, передай, что я задержусь на полчаса. Скажи… скажи, что я медитирую над стратегией.       Яньцин подозрительно прищурился.       — Медитируете? Или снова спите?       — Одно другому не мешает, — улыбнулся Цзин Юань, забирая поднос и мягко, но настойчиво вытесняя ученика в коридор. — Иди, Яньцин. Не заставляй Провидицу ждать, ты же знаешь, какая она бывает по утрам.       Закрыв дверь и повернув замок на два оборота, Цзин Юань выдохнул. Адреналин забурлил в крови. Это было близко. Он взглянул на закрытый балдахин, за которым спал источник всех его бед и счетчик нарушений устава Сяньчжоу.       — Ты даже во сне умудряешься создавать мне проблемы, — прошептал он, чувствуя, как губы снова растягиваются в улыбке — на этот раз шальной, почти мальчишеской.

***

      Тишина. Это было первое, что ударило по ушам, когда сознание Блейда вынырнуло из вязкого, бездонного сна. Не было гула двигателей космического корабля, не было стонов умирающих, не было даже привычного шепота Мары на границе слышимости. Только тишина, нарушаемая далеким приглушенным шумом города где-то далеко внизу.       Блейд открыл глаза, уставившись в потолок, расписанный стилизованными облаками. Несколько секунд он просто лежал, позволяя реальности собраться воедино. Он в Сяньчжоу. В покоях генерала.       Он резко сел, ожидая вспышки боли в боку, но тело отозвалось лишь тупой, ноющей скованностью. Рука привычно метнулась к боку, пальцы ощупали место под повязкой. Кожа была неровной, бугристой от шрама, но горячей и сухой. Затянулось. Проклятие Шуху, подстегнутое лекарствами Цзин Юаня, сделало свое дело с пугающей эффективностью.       Комната была пуста.       Странное чувство разочарования кольнуло где-то под ребрами, и Блейд тут же с отвращением задавил его. Чего он ждал? Что генерал Альянса бросит все дела, чтобы сидеть у постели беглого преступника и держать его за руку? Цзин Юань ушел. Вероятно, спасать Лофу от очередной бюрократической катастрофы или пить чай с Фу Сюань, обсуждая стратегии.       Блейд спустил ноги с кровати, чувствуя мягкость ворсистого ковра босыми ступнями.       Ему следовало уйти. Прямо сейчас. Окно было рядом, его меч стоял у стены, — а системы безопасности Сяньчжоу он знал достаточно хорошо, чтобы обойти их. Элио наверняка уже переписал сценарий, учитывая его исчезновение. Кафка, возможно, ищет его.       Взгляд упал на тумбочку. Тарелка с пирожками. Рядом записка, написанная тем самым летящим, невозможным почерком генерала, подписывающим сотый документ за день: «Поешь. Если уйдешь, не попрощавшись, я расстроюсь. И запру окно на засов от самого Клипота. Ц.Ю.»       Блейд фыркнул, беря пирожок. Холодный, но все равно вкусный. Он жевал медленно, вставая и начиная бесцельно бродить по комнате. Это было похоже на вторжение в святилище. Везде были следы жизни Цзин Юаня: стопки отчетов, сваленные в художественном беспорядке на столе (некоторые использовались как подставки под чашки), коллекция кистей, шахматная доска с незаконченной партией (он играл сам с собой?), цветы в вазе.       Это был не музей героя. Это была комната одинокого человека.       Блейд остановился у книжного шкафа, лениво скользя взглядом по корешкам. «Трактат о стратегии», «История видьядхара», «100 способов ухода за шерстью львов»… Блейд закатил глаза. Типично.       И тут его взгляд зацепился за что-то маленькое, металлическое, стоящее на самой верхней полке, в тени, подальше от любопытных глаз.       Сердце пропустило удар.       Он протянул руку, осторожно, словно боясь, что предмет рассыплется в прах, и снял его с полки. Механический лев. Маленький, размером с ладонь, собранный из бракованных остатков и обрезков стали. Грубый, угловатый, с несоразмерно большой головой и смешным хвостом-пружинкой.       Только увидев воочию, он смог вспомнить, пусть смутно и расплывчато. Память ударила не болью, а волной тепла, от которой закружилась голова.       — Это кошка? — молодой Цзин Юань с сомнением тыкнул пальцем в кучку деталей на столе.       — Это лев, балбес, — Инсин, гордый своим вызовом Комиссии по ремеслам, щелкнул мальца по носу запачканным в масле пальцем. — Смотри.       Он повернул крошечный ключик в боку зверя. Шестеренки заскрежетали, пружина распрямилась, и лев сделал неуклюжий шаг вперед, клацнув металлической челюстью и издав звук, похожий на чихание.       Цзин Юань хихикнул, спрятав улыбку в кулак.       — А столько вороха было, мол, как живой. Грозный зверь! Зачихает добычу до смерти.       — Зато он никогда тебя не предаст, — буркнул Инсин, пряча улыбку. — И не попросит еды.       — Я назову его… Буран Младший, — торжественно объявил Цзин Юань, осторожно беря игрушку в руки, словно это была величайшая драгоценность Сяньчжоу. — Нужен же Бурану младший братик, верно?       Блейд стоял посреди комнаты генерала, сжимая в руке холодный металл. Прошло семь веков. Семь веков войн, предательств, безумия, огня и крови. Империи падали, звезды гасли. А этот дурацкий лев стоял здесь. На полке.       Он перевернул игрушку. На брюхе, едва различимая под слоем патины, была выгравирована надпись: «Для будущего генерала». Юань тогда признался, что не хотел бы такой ответственности, но подарок принял.       Пальцы Блейда дрогнули. Он нащупал крошечный, почти стершийся от времени рычажок завода. Не может быть. Механизм должен был заржаветь, пружина — лопнуть сотни лет назад. Никто не чинит такие безделушки.       Он повернул ключ. Один оборот. Туго, со скрипом. Второй.       Щелк.       Лев в его ладони ожил. Крошечные поршни задвигались, шестеренки, смазанные свежим маслом (Цзин Юань смазывал его?!), зашуршали. Лев сделал шаг по ладони Блейда, потом второй, и его челюсть клацнула с тем же смешным звуком, что и в тот день в мастерской.       Блейд смотрел на это маленькое чудо, и чувствовал, как что-то внутри него, то, что он считал давно мертвым и выжженным Марой, начинает болезненно, судорожно оттаивать.       Он не выбросил его. Он хранил его. Он чинил его. Все эти годы.       — Сентиментальный старый дурак, — прошептал Блейд, и его голос сорвался.       Он опустился в кресло генерала — то самое, в котором Цзин Юань провел ночь, охраняя его сон. Лев теперь топал по подлокотнику, смешно мотая головой. Блейд откинулся на спинку, закрывая глаза. Стоит уйти? Но куда? В холодный космос, где ждут только сценарии и смерть?       Нет уж. Подождет до завтра.       Пусть Цзин Юань вернется и объяснит, какого черта он хранит этот мусор. Пусть попробует оправдаться. Блейд подождет и съест все его пирожки. Но останется. Потому что этот чертов лев все еще ходил. И потому что в этой комнате, впервые за вечность, Блейд не слышал шепота мертвецов. Он слышал только тиканье механического сердца, которое билось в унисон с его собственным.