я умираю от любви к тебе

напишите отзыв после прочтения! Будет приятно прочитать ❤️ Пб включена. p.s. я заливалась слезами пока писала это.

***

Мир Егора Линча был выстроен изо льда, тишины и сплавленного спокойствия — неприступная крепость, через периметр которой никому не дозволялось пройти незамеченным. Линч не позволял никому. Кроме... кроме этого парня. С бездонными голубыми глазами, словно два осколка летнего неба, с россыпью веснушек на переносице, с кучерявой головой, которую так и норовил растрепать встречный ветер. И эти очки. Проклятые, прекрасные очки, вечно сползавшие на самый кончик носа. От которых сжималось всё внутри, а пальцы сами собой складывались в тугой, сдерживающий кулак. Поправить. Просто поправить. Но нельзя. Линч был влюблён. Безнадёжно, безрассудно, до боли в груди. В каждую частичку Джона. В язвительные шутки, которые обезоруживали лучше любого пистолета. В улыбку,солнечную, искреннюю, которую Джон дарил только ему, своему напарнику. В утреннее кофе, которое Джон приносил в его кабинет со словами «Чтобы ты, наконец, проснулся, ледышка». В его верность, которая была крепче стали, и в его наивность, которая резала, как стекло. Потому что это была просто дружба. Крепкий союз. Напарники. Ничего больше. Потому что Джон, его солнце, его лучик, с лёгкой гримасой отворачивался, увидев на улице держащихся за руки парней. Потому что он говорил, пряча неловкую улыбку: «Ну, это личный выбор каждого, но мне не понять *этого*». Каждое такое слово было тонким лезвием, аккуратно вскрывающим в Линче что-то живое и беззащитное. Невзаимная любовь. Вы хоть раз чувствовали это на себе? Не томление, не симпатию — а всепоглощающее цунами, которое ты вынужден носить в себе в полной тишине, пока оно медленно разрывает тебя изнутри? Линч всё осознавал. И однажды, глядя, как Джон смеётся, запрокинув голову, он почувствовал, как в горле застрял целый сад. Мир помутнел. Он взял отгул. Диагноз «Ханахи» прозвучал как приговор. Болезнь безответной любви. Лечение одно — операция, после которой ты больше не сможешь чувствовать вообще ничего. Он не хотел этого. Лучше умереть, целым, чем жить — пустым. Первый кашель с кровью. Первые лепестки, алые, как стыд, и нежные, как тайная надежда. Он прятал их тщательнее, чем улики на самом сложном деле. Джон беспокоился, хмурил брови, тыкал в него пальцем: «Линч, ты похож на смерть. Что случилось?» «Устал, приятель. Много работы», — отмахивался Егор, чувствуя, как под языком распускается новый бутон. Предел наступил на задании. Головокружение, темнота в глазах, колени подкосились. Сильные руки Джона успели его подхватить. — Да что с тобой, чёрт возьми?! — в голосе напарника прозвучала настоящая, животная паника. Он тряс его за плечи. вучала настоящая, животная паника. Он тряс его за плечи. *Я умираю от любви к тебе*, — пронеслось в помутневшем сознании Егора. Но губы остались сжаты. Когда скрывать стало невозможно, когда цветы проступили на коже бледными, жутковатыми узорами, а кашель разрывал грудь кроваво-лепестковыми спазмами, он уволился. Но перед этим сделал так, чтобы Джона повысили. Чтобы тот получил его кабинет — тот самый, с огромным окном, который Джон так восхищённо восхвалял. *Oh, Hannah... I wanna kiss you...* — шептало что-то в его воспалённом мозгу, смешивая имя болезни с единственной запретной мечтой. Джон кричал. Ломался в его дверь. Умолял, требовал объяснений. Линч лишь молча отвернулся к окну, спиной к тому единственному свету, что у него был, и позволил двери своей жизни захлопнуться навсегда. Он лёг в больницу, не сказав никому. Но Джон нашёл. Джон всегда найдёт. — Приятель... — голос Джона дрожал, в глазах стоял ужас. Он смотрел на бледное, исхудавшее лицо, на прозрачную кожу, под которой, казалось, колыхались тени цветов. — Ты... ты серьёзно? Не врёшь? Ханахи? Я читал... я читал про... Линч лежал на больничной койке. Звук кардиомонитора рисовал на экране всё более пологие холмы. Тише. Всё тише. — Я был влюблён в тебя, — прошептал Егор, и голос его был похож на шелест засыхающих лепестков. Он не смотрел на Джона. Смотрел куда-то вдаль, где уже не было боли. — Всё время. Безнадёжно. Он закрыл глаза.Дышал редко, с трудом, будто вдыхал не воздух, а память — запах его кофе, пыль после выстрелов, аромат его шампуня. — Почему... почему ты не сказал? — голос Джона сорвался в надрывный шёпот. По его щекам текли слёзы, но он, казалось, даже не замечал их. Линч слабо, едва заметно улыбнулся. Это была его последняя улыбка. И она была всё так же обращена только к нему. — Нельзя было... поправить очки... — выдохнул он, и перед концом, протянул руки, и все таки исполнил заветное желание - поправил очки на носу джона. Джон не дернулся, не шелохнулся. Сидел, фоткая глазами, запоминая ощущение холодных рук на лице. Длинный, пронзительный звук кардиомонитора разрезал тишину палаты. Ровная зелёная линия. Рука упала на край койки. Джон завопил уже не сдерживая эмоций, зарыдал во весь голос, надрывая горло. Держал за руку уже холодного, безжизненного парня Он умер на рассвете, под сладкое, беззаботное пение птиц за окном. Небо за стеклом окрашивалось в нежный, розовый цвет — точь-в-точь как оттенок первых лепестков, что вырвались из его груди. Цвет его бесконечной, немой любви. Он умер под громкие, горькие рыдания своего напарника, под слёзы, в которых смешались шок, ужас, вина и какое-то новое, невыносимое, опьяняющее чувство, осознание которого пришло слишком поздно. А на тумбочке у койки, в луче восходящего солнца, стояла фотография. С последнего успешного задания. Они стоят, закинув руки друг другу на плечи, в дыму и пыли. Джон смеётся во весь рот, глаза его щурятся от счастья. А Линч... Линч смотрит не в камеру. Он смотрит на Джона. Тем самым взглядом. С тем самым выражением тихого, обречённого обожания, которое теперь, наконец, было не скрыть. Оно осталось там, навсегда застывшее в бумаге и памяти — немой свидетель того, как один человек может быть целым миром для другого. И как этот мир можно убить, даже не подозревая, что он существует. Oh, Hannah, I wanna feel you close Oh, Hannah, come lie with my bones Oh, Hannah, don't look away Oh, Hannah, just look at me the same