Феникс

Воздух в пустой аудитории Академии был спёртым от пыли и гнева. Солнечный луч, пробивавшийся сквозь высокое окно, резал комнату пополам в свете пылинки. Они оседали на исписанную доску после практического занятия истории у группы Хараватата. — Да почему ты не хочешь подумать о чувствах других людей? — Кавех, стиснув зубы, прорычал. — Почему ты решил, что мне не нужно сообщать о том, что нам предложили отправиться на раскопки гробницы Царя Дешрета? На кой ты отказал им, не спросив меня? И, блять, как обычно! Ну, давай, прочитай лекцию, твоё мнение самое важное, как всегда! Руки, сжатые в кулаки, взмыли вверх. Торс Кавеха наклонился. Казалось, он физически пытался добиться ответа. Безучастное, отстраненное выражение аль-Хайтама заставило лицо старшего исказиться. Брови сдвинулись к переносице. Хайтам держал руки сложенными у груди, готовый обороняться от вспыльчивости оппонента. Лучший студент факультета Хараватат молчал. – Это я старший, и ты обязан был посоветоваться со мной! – Кавех продолжил, переходя на крик. Будущий архитектор, украшение факультета Кшахревар, снова угодил в ловушку, где приманкой была его же избыточная эмоциональность, а охотником — непробиваемое спокойствие друга. Их дуэт знала вся Академия: то блистательный союз на проектах, то жаркие споры, от которых другие студенты шарахались в стороны. Хорошо, что никогда не доходило до драк. У Кавеха кулаки давно чесались. Хайтам снова вывел его из себя. – Да к тому же тот, кто обладает талантом, должен делиться им, помогать, вести за собой! Не случайно нас позвали. Мы нужны им! Аль-Хайтам тоже попал в ловушку, но два года назад, когда к нему подсел этот старший. До Кавеха в его мире царила предсказуемая, комфортная ясность. Было приятное, стимулирующее интеллект общение с Cайно из факультета Спантамад, а с Кавехом же он знакомился почти каждый день заново. Его поведение напоминало игру с непредсказуемыми правилами: «угадай, что сегодня выкинет». Это могла быть или гениальная идея, которую Хайтам выписывал жирным шрифтом в своей работе, или же глупейшая ссора на пустом месте. И тем не менее, Кавех оставался единственным, кого аль-Хайтам хотел видеть и слушать каждый день. Его собственная гордыня возводила незримые стены между ним и большинством студентов. Он презирал интеллектуальную вялость, его раздражала неспособность отличить цитату Гесиода от изречения Платона. Могли бы они хотя бы понять, в чем разница между метафорой и олицетворением или построить аргумент прочнее карточного домика. Мир был разделен на тех, кто мыслил здраво по мнению Хайтама, и на неинтересный фон. — Мозг создан, — голос младшего был ледяным контрастом горячности Кавеха, — для того, чтобы постигать истину мира. Для развития интеллекта. Люди… большинство из них не желают, чтобы их «вели». — Хайтам сделал паузу, чтобы убедиться, что Кавех понял, что значит «вели». Однако лицо Кавеха, с которого эмоции читались быстрее, чем любой из двадцати выученных аль-Хайтамом языков, не изменилось. — Они хотят, чтобы за них думали. Твоё «должен» – всего лишь порождение твоего идеализма и нежелания видеть мир таким, какой он есть. Ты тратишь свои ресурсы на тех, кто даже не скажет тебе спасибо. Аль-Хайтам и Кавех вели совместные проекты, и часто к ним любили присоединяться одногруппники старшего. Хайтам сразу же нашел разгадку их прилипчивости. Причина — Кавех и его желание всем помочь. Для Хайтама это был парадокс: блестящий ум архитектора был совершенно лишён простейшего защитного механизма — умения сказать «нет». Сколько раз он, стиснув зубы, вёл эти безнадёжные беседы, пытался на пальцах объяснить, что время и талант — не безликий ресурс, а потом шипел: «Ты что, благотворительный фонд?». Классическим примером стал провал перед весенним просмотром Кшахревар: Кавех, вместо того чтобы доводить до совершенства собственный макет, всю ночь просидел в общей мастерской, буквально водя руками однокурсников, чей талант оставлял желать лучшего. Результат был закономерен и болезнен. Измученный Кавех дважды проспал сигнал будильника и явился на защиту с тёмными кругами под глазами и работой, в которой даже неискушённый взгляд мог найти следы поспешности и усталости. Минус-баллы в ведомости стали не просто снижением оценки — они стали подтверждением правоты Хайтама. – А ты тратишь их только на себя! – парировал Кавех. – Ты строишь башню и любуешься на мир свысока, считая всех идиотами! Это не знание, Хайтам, это высокомерие! Кавех был прав. Аль-Хайтама действительно многие обходили стороной, будто он был не человеком, а холодной, отполированной до зеркального блеска глыбой мрамора — красиво, но потрогаешь и чувствуешь лишь леденящий холод. Он не понимал, что он слишком прямолинеен с другими. Даже в их совместной работе этот принцип был нерушим. Хайтам отклонял просьбы друзей Кавеха вступить к ним в команду или саботировал уход тех. Старший много раз пытался стать мостом между Хайтамом и остальным миром. Притаскивал его на общие посиделки, старался вовлечь в разговор, ловил его редкие, по-настоящему заинтересованные взгляды и пытался их продлить. Но каждый раз что-то шло не так: шутка Хайтама оказывалась слишком сложной или, наоборот, безнадёжно плоской, его молчание воспринималось как безразличие, а прямота — как грубость. Кавех наблюдал, как искра гаснет в глазах собеседников, и чувствовал странную, двойственную волну. С одной стороны, он огорчался, что не смог помочь младшему, а с другой — радовался, что ни с кем не нужно будет его делить. Эта мысль приходила неосознанно, но от её осознания становилось по-настоящему страшно, потому что это было уже не просто дружеское участие. – Это рациональность, – подняв нос выше, процедил аль-Хайтам. – Ты же, со своим желанием всех спасти, в итоге сгоришь, как свечка, и тебя забудут. А твои «благодарные» люди просто найдут следующего дурака, готового таскать за них каштаны из огня. Это задело за живое. Слова застряли комом в горле, горячие и колючие. Вместо речи его тело среагировало само — Кавех отвернулся, разрывая зрительный контакт. Его взгляд уставился в исписанную с занятия по лингвистике поверхность классной доски слева. — Кавех, ты же сам понимаешь, что у тебя два месяца до диплома. — Аль-Хайтам развёл руки в стороны, как бы очерчивая невидимую логическую схему между ними. — Закончи сначала учёбу успешно. Кавех не реагировал. Хайтам тихо выдохнул. В этом вздохе слышалась не раздражение, а усталая, знакомая тяжесть. Он сделал паузу, давая тишине поработать за него. — Кавех, я переживаю за тебя, пойми и ты мое решение. Проект заберёт много сил, ты опять не справишься со всем. Кавех не повёл и носом, лишь дрогнули ресницы. Фраза «ты не справишься» отзывалась в нём глухим и ноющим эхом. Он слышал её от наставников, видел в скептических взглядах однокурсников, ловил её на собственных губах в минуты сомнений. И он, словно подчиняясь, уже начал ей соответствовать: проваленные дедлайны, работа, сделанная впопыхах, усталость, которая копилась и превращалась в апатию. Больше всего злило и обижало, что он услышал эти слова снова от аль-Хайтама. «Боже, был же таким милым послушным мальчиком пару лет назад, зачем он стал таким», — пронеслось меж тревожных мыслей Кавеха. Он бы не смог вынести этого взгляда и этого «переживания» и не начать рыдать. Хайтам сделал шаг вперёд, сократив расстояние, и наклонился, стараясь поймать взгляд Кавеха, заглянуть в уже мокрые глаза. Он искал хоть что-то — искру гнева, тень сомнения, намёк на понимание. Не сдаваясь, младший осторожно приподнял руку, намереваясь прикосновением к предплечью вернуть того в реальность, установить хоть какой-то контакт. Но Кавех, точно не обладая даром предвидения, отвернулся ещё до того, как пальцы коснулись ткани его туники. Он развернулся резко, всем корпусом, демонстративно, отрезав себя от Хайтама физически. И, сделав два неровных шага прочь, замер, сгорбив плечи. Полное, демонстративное игнорирование вывело аль-Хайтама из себя. Он же только зря старается для него. Парень сделал два резких шага вперед. Его рука поднялась почти без участия сознания. Пальцы вцепились в плечо Кавеха, грубо повернув его к себе. – Ты меня слушаешь, когда я с тобой говорю? – прозвучало низко, сдавленно, прямо у самого его лица. Расстояние между ними исчезло. Они дышали одним воздухом, смешанным с мелом, пылью и сладким парфюмом Кавеха с нотками падисары. Старший вздрогнул всем телом. Его глаза, ещё секунду назад затуманенные обиженной влагой, широко распахнулись от неожиданности. Дрожь, что только что сотрясала его от сдерживаемых слёз, резко сменилась волнением, которое поднялось от самого желудка и сжало горло. Видеть спокойные глаза так близко было непривычно. Кавех ненавидел себя в этот миг. Ненавидел за то, как его гнев и обида вмиг ушли, превратившись в это глупое таяние от одного лишь взгляда. Младший увидел влажный отблеск в глазах. Железная хватка пальцев на плече Кавеха ослабла почти против воли, враждебность постепенно переходила в сочувствие. «Снова довёл его», — констатировал сам себе Хайтам. Кавех почувствовал, как напряглось тело, готовясь к удару или падению. Его взгляд, сорвавшись, скользнул вниз — на ровные, слегка сжатые губы Хайтама, — и замер там на опасно долгую секунду. Потом медленно вернулся, обратно к глазам. Маска бесстрастия уже почти вернулась, но тело отказалось подчиняться железной воле. Частота ударов сердца резко возросла, что он слышал его в собственных ушах. Тонкая дрожь, неконтролируемая и живая, заструилась в его пальцах, все еще касавшихся Кавеха. Ноздри чуть расширились. А взгляд не хотел отрываться. Кавех увидел, как под почти безупречным спокойствием на лице Хайтама пробивается живая краска — яркий румянец зажег кожу на скулах. Это было красноречивее любых слов. И он, застигнутый этим немым признанием, не мог и не хотел отводить глаз. – Да, слушаю. Разум, кажется, отключился у обоих. Вторая рука Аль-Хайтама, не отдавая отчёта мозгу, нервно захватила блузку Кавеха в районе талии и рванула его к себе, стирая и тот последний сантиметр. В то же мгновенье старший поднял руки, готовясь запутать пальцы в пепельных волосах аль-Хайтама. Они были такие же мягкие как в вечера, когда удавалось поперебирать их на скамьях Академии. Их губы столкнулись. Кавех вскрикнул прямо ему в рот — звук, полный неожиданности и внезапного облегчения. Первый поцелуй сопровождался болезненным столкновением зубов. Он оторвался всего на сантиметр, его глаза, распахнутые от изумления, встретились с глазами Хайтама, такими же потерянными. — Хайтам, — в его голосе чувствовался страх, но сладость губ умягчила, — не так резко. Рука Кавеха, до этого вцепившаяся в пепельные пряди, скользнула вниз, и его ладонь, тёплая и чуть шершавая от работы с материалами, нежно прильнула к щеке Хайтама, заставляя того бессознательно прижаться к этому прикосновению. А потом его губы, мягкие, увлажнённые бальзамом со сладковато-терпким вкусом ягоды хны, вернулись. Сначала лёгкое и ласковое прикосновение к нижней губе. Затем — к верхней, с едва уловимым, затягивающим движением. Вкус был обманчиво нежным. Хайтаму хотелось возразить, но не получалось оторваться от желанных губ. Младший наконец-то стал «послушным мальчиком» и повиновался движениям старшего и, видимо, более опытного. Хайтам пробовал повторять за Кавехом: менять угол наклона головы и сильнее прижимать его к себе в порыве, который и сам не до конца понимал. Кавех, почувствовав, как его ученик быстро учится, усмехнулся и нарастил темп. Его поцелуй стал увереннее, глубже, требовательнее. После первой передышки Кавех, придя немного в себя и вспомнив, где они, стал пятиться, тянуть младшего за собой. Спиной он нащупал стену в дальнем углу аудитории, и они, продолжив осваивать новый способ переговоров, почти рухнули на пол, в пыльную нишу между шкафом и стеной. Кавех уселся спиной к стене, между его ног на четвереньках опустился аль-Хайтам, не отпуская его лица. Оба горели. Лица, шеи, уши — всё было алым. Старший водил губами по его, кусал, вновь и вновь сливаясь в жарком соприкосновении, словно пытаясь через этот контакт передать всё, что не решался сказать. В глазах аль-Хайтама, от невыносимой интенсивности чувств, от страха, от осознания того, что происходит, навернулись слёзы. Он яростно моргнул, пытаясь их согнать, и сильнее тянул воротник Кавеха на себя, словно доказывая себе, что старший с ним здесь. Кавех углублял поцелуй, его пальцы впились в волосы аль-Хайтама, но мешались наушники. Первая попытка была почти машинальной. Кавех потянулся к наушникам. Но пальцы не успели коснуться пластика. Рука Хайтама перехватила его запястье, сжала его. Вторая попытка была иной. Кавех не стал торопить. Он просто углубил поцелуй, сделав его томным, влажным, затягивающим, и позволил себе тихий, сдавленный стон, отданный прямо в губы младшего. Это сработало лучше любого слова. Хайтам вздрогнул, и Кавех протянул пальцы за ухо, снимая ненавистный аксессуар и отбрасывая его. Его ладонь, влажная от нервного пота, прикоснулась к обнажённому уху. Ощущение было горячим и пульсирующим. Кавех начал с осторожного, кругового массажа мочки. Из-под сомкнутых ресниц Хайтама, по щеке, залитой румянцем, прокатилась слеза. Слабый, надтреснутый полустон вырвался у него из груди и разорвал поцелуй, дав Кавеху пространство для манёвра. Он прикоснулся к ушку губами, почувствовав, как оно вздрагивает. Хайтам дрожал. Затем следовал лёгкий укус за мочку, и Хайтам ещё сильнее прижался к Кавеху, стараясь куда-то спрятать лицо от смущения. Он уронил голову на плечо старшего, тяжело и горячо дыша ему в шею, его тело пылало, а разум, видимо, окончательно отключился, захлёстнутый шквалом новых ощущений. Его губы нашли шею Кавеха: целовал, посасывал кожу и кусал, заглушая собственные стоны в солоноватой на вкус коже. Он ещё не догадывался в тот момент, что его усердные исследования оставят на этом холсте сине-бордовые метки, которые ещё неделю будут свидетельством того, что здесь происходило. Руки аль-Хайтама скользнули под свободную академическую тунику Кавеха, наткнулись на горячую кожу на боку. Кавех вздрогнул всем телом и прошептал что-то нечленораздельное, щекоча ухо, его бёдра дёрнулись. И если бы не этот шёпот, если бы не холодный пол под коленями, если бы не далёкий скрип двери в коридоре, то они бы, наверное, и вправду не остановились. Страх — не моральный, а чисто практический страх быть застигнутыми, быть отчисленными — впился в аль-Хайтама когтями и заставил замереть. Он оторвался, тяжело дыша. Губы горели, распухли. Кавех сидел перед ним, в полумраке угла, с растрёпанным воротником, с сумасшедшим блеском в глазах и таким же потерянным, испуганным, но счастливым выражением лица, что аль-Хайтаму снова захотелось его целовать, просто чтобы стереть эту уязвимость. Он прошептал, задыхаясь: — Я влюблён в тебя. Я боюсь этого. Глаза Кавеха, широко распахнутые, блестели в полумгле угла. В них не было ни торжества, ни насмешки. Его пальцы, запутанные в пепельных волосах Аль-Хайтама, разжались, и ладонь мягко легла на его щеку, большой палец провёл по скуле, смахивая след влаги. — Я тоже, — прошептал Кавех, и его голос дрогнул. — Я тоже всего этого боюсь. Мне страшно от того, как сильно я хочу этого. Как сильно хочу тебя. Он снова притянул его к себе, и их губы встретились вновь — теперь медленнее, слаще, с дрожью. Пока была возможность, пока страх не вернулся и не заморозил всё обратно, Кавех целовал всё, до чего мог дотянуться: уголок его рта, скулу, горячее веко. Его губы опустились ниже, к шее аль-Хайтама, оставляя влажные, горячие следы, чуть кусая, заставляя того вздрагивать и глухо стонать. Кавех был уверен, что завтра, нет, через час, этот зануда уже не будет таким смелым. Старший не в первый раз сталкивался с таким. Он вспоминал как сон, как Хайтам лежал у него на коленях в зелени у Академии, как однажды под дождём ночью младший взял старшего за руку и сплёл пальцы. И каждый раз потом возводил стены. Аль-Хайтам часто закрывался в себе. Кавех впитывал каждое прикосновение, каждый вздох, каждый стук сердца, пытаясь сохранить это в себе навсегда. Аль-Хайтам же тонул с головой в этом нахлынувшем чувстве, в ответных ласках, но думал о том, как стыдно ему за тягу к Кавеху. В глубине сознания, там, где даже сейчас не умолкал холодный голос рассудка, вёлся безжалостный подсчёт. Каждый прерывистый вздох Кавеха у его шеи, каждый влажный след от его губ, каждый подаренный им самим сдавленный стон — всё это аль-Хайтам мысленно складывал в копилку будущего страха. «Завтра не смогу на него посмотреть, да и через месяц тоже». Выходила уже целая вечность, на которую он сам себя обрекал. И от этого его руки, обнимающие Кавеха, сжимались ещё крепче, с отчаянной, почти болезненной силой. Он пытался физически вжать это мгновение в память, удержать силой мускулов то, что было обречено ускользнуть. Солнечный луч давно пропал, Академию заполнила синева сумерек. Они сидели молча, плечом к плечу, не глядя друг на друга. Жар спал, оставив после себя леденящую пустоту и паническое непонимание: что теперь? Аль-Хайтам первым зашевелился. Он встал, тело тряслось, ноги еле держали, разум не мыслил, голова кружилась. Пошёл искать свои наушники, собирать тетради и учебник со стола в сумку. Действия были механическими. – Мне нужно идти, – сказал он в тишину, голос звучал чужим, хриплым. – Бабушка… будет волноваться. Кавех, всё ещё сидящий на полу, лишь фыркнул. Но в этом звуке не было насмешки. Была та же растерянность. Аль-Хайтам, не оглядываясь, вышел из аудитории. Ноги несли его домой сами, а голова была пустой и гудеющей, как ракушка. Он не знал, что Кавех ещё полчаса сидел в том углу, прижав ладони к горящим от смущения щекам, пытаясь понять, что только что произошло и как теперь смотреть в глаза тому, чей вкус всё ещё был у него на губах.

***

На следующей неделе они избегали друг друга как чумы. Встретившись взглядами в коридоре, оба моментально отводили глаза, лицо заливала краска. Хайтам слышал сплетни про Кавеха и его синяки на шее. Разговор откладывался дальше. Спустя неделю старший подал прошение о выходе из их совместного проекта. Руководство удивилось, но препятствовать не стало. Младший узнал об этом от научного руководителя и лишь кивнул, не проронив ни слова. Это было логично. После выпуска Кавеха их пути разошлись на пять долгих лет. Случайные новости доходили окольными путями: «Кавех, кажется, взял большой заказ в деревне», «Аль-Хайтам поступил на службу в писцы, его сразу заметили». Они жили в одном городе, но в параллельных реальностях, и та аудитория, тот пыльный угол, казались сном наяву. Грубой, нелепой ошибкой юности, которую, кажется, лучше забыть.