Феникс

Кавех проснулся не от звуков, а от ощущения. Сознание возвращалось не резким толчком, а постепенно, голова не болела. Это было настолько неожиданно, что он на мгновение замер, ожидая подвоха. «Как хорошо поспал.» Вместо привычного похмельного ада в черепной коробке царила ватная пустота. Он лежал на боку, уткнувшись щекой и носом в подушку. Подушка была теплая от солнца, а ткань наволочки мягкой и приятно шершавой. Кавех не торопился открывать глаза. За окном слышался гул города. Судя по звукам было или раннее утро, или поздний обед. В комнате же никто не подавал признаков жизни. Кавех был один. Матрас был упругий и в теории казался двухместным, так как одеяло было слишком большим. А еще оно было непривычно тяжелым, словно обнимало архитектора. И тогда нехотя открыл веки. Свет, мягкий и золотистый лился откуда-то сбоку, широким, косым лучом, который пробивался сквозь окно и падал на пол перед кроватью. В этом луче танцевали пылинки. Он наблюдал за ними, зачарованный этой бесполезной красотой. Задумчивый взор пал на темный деревянный пол, поверх которого лежал ковер с геометрическими узорами. Цвета узора — слоновая кость, охра, тёмная бирюза. Цвета земли, песка и далёкого неба. Цвета, которые он сам когда-то любил использовать в проектах. Этот ковёр, этот пол, это тихое утро… Всё это говорило о стабильности, о достатке, о выверенном, спокойном вкусе. О жизни, которая течёт по проложенным рельсам, без срывов и катастроф. Это не было похоже на его жизнь. Внезапно кольнула острая, жгучая игла зависти. Не к богатству как таковому, а к этому самому ощущению — что пол под ногами не провалится, что стены надёжны, что утро будет таким же тихим, как и это. К уверенности, которой не было у него. Он перевернулся на спину. Потолок с добротными балками. Тишина сгущалась, становясь уже не безопасной, а давящей. В ней было слишком много места для мыслей. Первой пришла мысль, тупая и паническая: «Меня украли». Он резко приподнялся на локтях, и тело ответно заныло не похмельной ломотой, а глубокой, мышечной усталостью, как после долгого и тяжелого дня. Он был в своей же помятой рубахе. «Пить меньше надо», — мелькнуло второе, привычное и тут же отринутое. Это не объясняло, где он. Он стал лихорадочно перебирать обрывки вчерашнего: «После встречи с заказчиком направился к Ламбаду. Хорошо, что перед мостом смог закрыть один из проектов. Помню выпил 3 кувшина, вроде. Раньше от такого так не разносило. А что же было потом?» Кавех помнил о своем слабом решении, но не понимал, почему не осуществил его. Он уж надеялся, что это жизнь после смерти, но казалось слишком реалистичным. Любопытство смешалось с тревогой. Он снова приподнялся, на этот раз сел, позволив непривычной тяжести в мышцах растечься по спине. Зуд неопределенности стал невыносим. Он разжмурил глаза и осмотрелся. Комната была просторной, почти пустынной. Никаких личных вещей, только необходимый минимум: кровать, на которой он сидел, прикроватная тумбочка из тёмного дерева, массивный гардероб у стены. И книжные полки, занимавшие всю стену напротив, от пола до самого потолка. Корешки томов — разные оттенки коричневого, зелёного, синего — стояли в строгом порядке. Простой деревянный стул, стоявший у изголовья кровати. На спинке стула висел плащ. Тот самый, темно-зеленый, с характерным кроем и ромбовидными подвесками. Кавех видел его мельком в коридорах Академии, на фигуре, которая проходила мимо, не обращая ни на кого внимания, погруженная в собственные мысли или в музыку из наушников. Плащ секретаря Академии, аль-Хайтама. «Стооооп, — замерло все внутри, — Аль-Хайтам. Почему его плащ здесь? Или совпадение? Такого кроя ни у кого в Сумеру не было». Воспоминание ударило обрывком, ярким и болезненным: сквозь алкогольную пелену он видел это лицо. И чья-то рука, теплая и твердая, держала его собственную. И тихий, ровный голос, который что-то говорил, пока волны стыда и отчаяния захлестывали Кавеха. — Блять, — вырвалось из уст. Частичное осознание приводило в стыд и смущение. Ему казалось, он сейчас сгорит на месте, испарится от одного этого воспоминания. Кавех и представить не мог, что мог бы наговорить аль-Хайтаму. Больше всего тот боялся раскрыть свои чувства и эмоции перед этим бесчувственным балваном. «Нет, нет, нет, — лихорадочно стучало в висках. — Только не это. Он уже точно знает о моём провале. Но он не должен знать… всего остального. Не должен.» Он сидел, сгорбившись, пытаясь выловить из алкогольного провала хоть какие-то слова, обронённые им вчера. Но там была только тьма, прерываемая вспышками чужого лица и ощущением той тёплой, чужой руки. Рядом на том же стуле, аккуратно сложенная, лежала его собственная алая накидка. Контраст был издевательским: его помятая тряпка рядом с безупречным и дорогим плащом. Решение созрело мгновенно, инстинктивно — бежать. Пока этот человек не появился и не начал объяснять, как тому жить. Встреча с Хайтамом только доказала, насколько все безнадежно. Теперь мост казался не отчаянным шагом, а логичным завершением. Но сначала — уйти отсюда. Он резко спустился с кровати, схватил свою накидку и, почти не глядя, набросил ее на плечи. В ушах стучало: «А я заплатил вчера? Блять. Так резко хуево стало. Куда идти? Мост? Лучше не думать. Уйти». Он выскочил из комнаты в узкий, освещенный тем же рассеянным светом коридор. Стены, выкрашенные в нейтральный темно-зеленый цвет, были пусты — ни картин, ни полок, лишь ровная гладь. Под ногами слегка пружинил тот же темный паркет, что и в комнате. Воздух пахнул пылью, смешанной с едва уловимым ароматом старой бумаги — запахом библиотеки. Коридор вел в просторную гостиную. Кавех уже мысленно выругнулся, потому что на диване полулежа находился аль-Хайтам, взор которого медленно переместился с книги на старшего. Он смотрел, не отрываясь, будто наблюдал за природным явлением. Кавеху снова захотелось провалиться сквозь землю. Вместо этого из его горла вырвался неестественно громкий, фальшивый смешок. — А-ха-ха! Извини! Я не знаю, как сюда попал, честно! — он заговорил быстро, путаясь, отводя глаза. — Прости за беспокойство. Я пошел. Больше не потревожу. И, не дожидаясь ответа, он рванулся прочь от этого взгляда, пытаясь сориентироваться в незнакомом пространстве. Он потянул первую попавшуюся дверь — оказалась ванной. Вторую — кухня, где пахло кофе и печеньем. Все время он бормотал себе под нос, пытаясь заглушить панику: «Выход, где тут выход, туфли бы найти ещё…» Аль-Хайтам все это время молча наблюдал. Он не шелохнулся, только следил, как метается по его дому эта паникующая птичка в алой накидке. В его лице не было ни злорадства, ни раздражения — лишь усталая, тяжелая концентрация. Наконец, когда Кавех, отчаявшись, замер посреди гостиной, обводя ее безумным взглядом, Хайтам закрыл книгу с мягким, но отчетливым щелчком. Звук заставил Кавеха вздрогнуть и снова зациклиться на младшем. — Кавех, — произнес Хайтам ровным, низким голосом, в котором не было ни капли повышения тона, но от этого он звучал только весомее. — Ты никуда сейчас не пойдешь. Звучало как приказ. Кавех ненавидел такой тон от бывшего друга, но почти всегда находил в них нужную опору. И вообще старших нужно уважать. — Почемуууу? — протянул тот. В его широко раскрытых глазах, еще мутных от недавнего сна, но уже наливающихся новым, пока еще несобранным огнем, готовилась буря. Буря ярости, обиды, отчаяния — всего, что копилось годами и было готово выплеснуться на этого человека, который осмелился диктовать ему что-то. Аль-Хайтам видел, как дрожат тонкие пальцы Кавеха, сжимая алую ткань, как напрягаются плечи. Вчерашние слова «я не хочу жить» пугали аль-Хайтама. Он вздохнул, едва заметно, и поставил книгу на низкий столик перед диваном. Движение было медленным, преднамеренным, чтобы не спровоцировать резкой реакции. — Потому что я знаю, куда ты собираешься, — сказал он, все так же ровно, но теперь в его голосе проскользнула едва уловимая усталость. — И потому что вчера, между прочим, ты довольно убедительно и слезно просил меня не отпускать тебя. — Вздутые губки Кавеха и напряженные бровки, похожие на взъерошенные перья у птицы, соблазнили Хайтама на маленькую подколку, и он вспомнил пьяные речи вчера, полные драматизма. — Говорил что-то вроде «прикуй меня к кровати, если надо, только не дай уйти». Будучи в твоем состоянии, я счел это гиперболой, но намерение было передано достаточно четко. И аль-Хайтам увидел бурю, которую сначала хотел аккуратно обойти, но как же он скучал по их спорам и рассерженному Кавеху. — Что?! — голос взвизгнул, потеряв всякую остаточную хрипоту. Кавех сделал шаг вперед, и теперь его лицо исказила не просто злость, а яростное, оскорбленное негодование. — Что ты себе возомнил?! Я такого не говорил! Не было такого! Ты что, все выдумываешь, чтобы оправдать свое… свое похищение? Ты вообще из ума выжил, аль-Хайтам! Мне твоей опеки не нужно, ты понял?! Я не просил тебя ни о чем, особенно тебя! Ты последний, у кого я стал бы просить помощи! Он выпаливал слова, как пули, задыхаясь, его глаза горели. Каждое слово было заряжено пятилетней горечью, обидой на то давнее равнодушие и на это вечное, невыносимое превосходство. — Или тебе мало было просто понаблюдать за моим… моим… — он запнулся, не в силах выговорить «падением», — так ты ещё и придумываешь теперь? Приковать! Да ты возомнил себя кем? О, я понял! Тебе нужно было последнее, завершающее доказательство! Убедиться, что твои предсказания сбылись на все сто! Что Кавех — не просто неудачник, а ещё и истеричка, которую нужно в цепях держать! Ну что ж, поздравляю! Ты прав! Как всегда прав! Доволен? Теперь можешь записать это в свой безупречный отчёт и забыть! Аль-Хайтам выслушал, не перебивал, не пытался остановить. Он сидел, откинувшись на спинку дивана, и смотрел на бушующего Кавеха, и в его собственном взгляде, наконец, появилась твердость. Когда поток слов иссяк, и старший стоял, тяжело дыша, сжав кулаки, Хайтам медленно поднялся с дивана. Он был чуть выше, и сейчас, в тишине после крика, это различие в росте казалось значимым. — Во-первых, — произнес он тихо, но так, что каждое слово падало, как капля ледяной воды, — ты шел со мной добровольно, точнее, почти не сопротивлялся. Во-вторых, ты действительно это говорил. Возможно, не дословно, но смысл был именно таков. Ты боялся самого себя. И в-третьих… Он сделал паузу для драматизма и переложил руки у груди. — …в-третьих, Кавех, не вынуждай меня. Я и так вчера натерпелся. Сначала краснел в таверне, что ты на меня кричишь. Слушал и старался даже быть понимающим. Тащил тебя через полгорода, потому что ты спотыкался постоянно. Потом полночи провел рядом, пока ты не уснул, слушая твой… достаточно связный, кстати, для пьяного, бред о долгах и архитектуре. И спал тут, на этом диване, без одеяла и подушки, потому что постель в той комнате единственная, и я не собирался делить ее с тобой. Ты еще не отпускал вторую подушку из объятий. А больше постельного у меня нет. Я тоже могу позлиться и повозникать, знаешь ли? К тому же, я сам до конца не могу осмыслить, что вчера произошло. — А… что вчера было? — спросил он наконец, голос опустился до нормального тона, хоть и оставался настороженным. Аль-Хайтам посмотрел на него с таким выражением, будто Кавех только что заявил, что Тейват круглый, а не плоский. В его глазах мелькнуло мгновенное разочарование — придется рассказывать все. Под «рассказать все» он, конечно, имел в виду строго отредактированную версию — только то, что можно произнести, не краснея и не роняя своего достоинства. Про то, как Кавех уткнулся мокрым лицом ему в шею, как потом в полубреду плакал и ругался, что младший его бросил пять лет назад, и как тот же младший сидел рядом, держа того за руки и успокаивая гладил, — обо всем этом речи не будет. — Ты серьезно? — произнес он без интонации. Кавех развел руками в немом, искреннем недоумении. — А я откуда знаю? Я был пьян. В стельку, если ты не заметил. Уголок рта Хайтама дрогнул, среднее между усмешкой и облегченным выдохом. Улыбка, которая означала и ехидный смешок над Кавехом, и странную, глупую радость от того, что самые дурацкие откровения того были благополучно стерты алкоголем. Какая ирония. — Да, — сухо согласился он, — очень пьяный. Они помолчали, словно собираясь с мыслями, оценивая, с чего начать. Потом аль-Хайтам махнул рукой в сторону кухни. — Но сначала, раз уж ты никуда не идешь, пойдем попьем кофе. Ты же все еще любишь кофе? Или ты перешел на ... — он запнулся, ловя себя на язвительности, и закончил проще, — чай? Тон был такой повседневный, словно они просто договорились встретиться утром после вчерашней попойки. Эта бытовая, непринужденная интонация обезоружила Кавеха сильнее любых аргументов. Она создавала иллюзию нормальности, в которой так отчаянно хотелось укрыться. Он кивнул, почти машинально, ощущая, как в плечах начинает преобладать легкость и уверенность. — Да, люблю… — он пробормотал, а потом, будто проверяя почву, добавил с легким вызовом: — А помнишь, какой именно? — Конечно, экспрессо, - ехидно прищурился Хайтам. — Воровать шутки у Сайно плохо и, к тому же, несмешно уже, — Кавех неловко улыбнулся. Он последовал за аль-Хайтамом на кухню, чувствуя себя как подросток, попавший в чужой, слишком взрослый и упорядоченный мир. Кухня была такой же безупречной, как и все остальное: медные кастрюли блестели на полках, на столешнице не было ни соринки. Аль-Хайтам стоял у стойки, перед ним была маленькая медная джезва с длинной ручкой. Он отмерил ложкой мелко помолотые зерна — темные, почти черные, с маслянистым блеском. Потом он налил холодной воды из глиняного кувшина, не до самого верха, оставляя пространство для пены. Щепотка соли, брошенная со знанием дела, чтобы убрать возможную горечь и раскрыть вкус. Кавех сидел за кухонным столом, подобрав под себя ноги на стуле — детская, неуверенная поза, которая выдавала его внутреннюю потерянность. Его пальцы нервно теребили край алой накидки, которую он так и не снял. Он молча наблюдал за аль-Хайтамом. В его собственном мире готовка была хаотичным действом между чертежами, часто пропущенной и замененной едой из таверны. Его взгляд скользил по кухне, пытаясь зацепиться за детали, чтобы отвлечься от давящего груза неловкости и неопределенности. Стены были окрашены в спокойный бежево-песочный цвет, а по ним, на уровне фартука, тянулся декоративный бордюр — тот самый, с геометрическим узором из переплетающихся зеленых линий и ромбов на более темном фоне. Тот же мотив, что и на ковре в спальне. Кавех не мог не отметить удачное сочетание: теплая, успокаивающая основа и насыщенный, но сдержанный акцент, придающий пространству глубину и характер без вычурности. Это было стильно. Это ему нравилось, и это признание щекотало где-то глубоко, смешиваясь с завистью и досадой. Но тут же его взгляд, словно сам по себе, начал искать изъяны, точки приложения для критики — защитный механизм, чтобы дистанцироваться от этого чужого совершенства. Вещи на широкой каменной столешнице были расставлены слишком строго: деревянная подставка для ножей, ряд одинаковых глиняных банок для сыпучих продуктов, медный чайник, стоящий ровно по центру конфорки. Ничего лишнего. Ни единой крошки, ни случайно брошенной ложки. Это бесило, так как было неживым. В его собственной, давно утерянной мастерской царил творческий хаос: стопки бумаг, чашки с засохшей краской, разбросанные карандаши, макеты в процессе сборки. Здесь же был музейный экспонат под названием «Идеальная кухня». Но, что точно было плохо сделано — весь левый угол кухни тонул в приглушенной тени. «Здесь не хватает света», — автоматически подумал он. — «Нужно было либо еще окно делать, либо добавить подвесные светильники с теплым рассеянным светом над столешницей. Или хотя бы подвинуть этот массивный кухонный гарнитур ближе к окну, чтобы рабочие поверхности не находились в полумраке». В голове тут же возник эскиз. Он мысленно перекраивал это стерильное пространство, наполняя его жизнью, воздухом и своими собственными, неидеальными, но живыми вещами. На широкой каменной столешнице у окна, в плетеной корзине, лежали ярко-оранжевые персики зайтун и орехи аджиленах. Они выглядели нарочито живописно, как натюрморт, а не как еда, которую собираются съесть. Кавех невольно сглотнул слюну. Когда он в последний раз ел эти орешки? Он смотрел на них почти с тоской, но спросить не решался. Таким образом старший бы признал свой упад и остался бы в еще большем долгу у Хайтама. — Хочешь? — Голос младшего, все такой же ровный, прозвучал неожиданно. Он не оборачивался, помешивая кофе на медленном огне маленькой ложечкой. Казалось, он видел его взгляд затылком. Кавех вздрогнул. — Чего? — Орешки, они свежие. Вчера какой-то опездал принес вместе с отчетом об исследование в пустыне. Надеется, что полояльнее буду к нему. — А… нет, спасибо, — быстро пробормотал Кавех, отводя глаза. Гордость, тупая и бесполезная, сжала горло. — Я не голоден. Аль-Хайтам лишь слегка пожал плечом, как бы говоря «как знаешь». Он снял джезву с огня прямо перед тем, как кофе должен был закипеть, дал пене осесть, потом снова поставил на самый маленький огонь. Процесс требовал внимания. И это внимание давало им обоим передышку от необходимости говорить. Кавех уставился на пар, поднимающийся из носика джезвы. В голове вертелся один и тот же вопрос: «А что реально-то было вчера?» Он уже знал главное. Значит, аль-Хайтам знает о его желании покончить с собой. Это было ужасно, но не самое страшное. Его согревала (и одновременно пугала) мысль, что Хайтам, зная это, все-таки принес его сюда. Не оставил тогда на улице, сейчас не напоминает об этом, не читает лекцию. Кавех лихорадочно перебирал возможные варианты, и каждый был хуже предыдущего. Он мог выболтать про долги во всех подробностях — слушать его мнение, может он даже помог бы. А Кавех этого не хотел. Совсем. Быть обязанным Аль-Хайтаму? Нет, только не это. Кавех всегда был тем, кто помогает, кто поддерживает, кто бросается на амбразуру за других. Не хотелось оставаться в долгу. Но самое главное — старший все еще не понимал, где он в плане самоощущений. Выглядело, как жизнь после смерти. Абсурдно все: Хайтам, который его ненавидит, ведет себя заботливо, руки не трясутся как обычно. Если Кавех не умер вчера, то что его держит быть здесь? Почему бы не встать и не зарезать себя тем ножом? Ответ пришел быстро: «не хочу, чтобы он увидел меня мертвым». Пока он метался в этих мыслях, Аль-Хайтам разлил кофе по двум маленьким фарфоровым чашкам без ручек. Пена, густая и темно-коричневая, лежала на поверхности. Он поставил одну пиалу перед Кавехом, другую — напротив себя, и сел. — Можешь снять накидку, если хочешь, — сказал он, отпивая первый, обжигающий глоток. — Невоспитанно быть дома в уличной одежде. Фраза была произнесена нейтрально, без давления, просто как констатация домашнего правила. Он колебался секунду, потом, не глядя на Хайтама, скинул накидку с плеч. Аль-Хайтам наблюдал за ним исподволь, пока тот вешал накидку на стул. Его собственное состояние было далеко от спокойствия. Внутри бушевала своя буря — из тревоги, неуверенности и странной, непривычной ответственности. Он боялся начать. Боялся, что скажет не то, спровоцирует новую истерику или, что хуже, новое молчаливое отчаяние. Он знал, что Кавех относится к нему скептически, если не с откровенной неприязнью. И он сам отчасти это заслужил своим прошлым равнодушием. Но теперь он знал и другое: у Кавеха нет никого. Мать не отвечает, дом отняли, друзья… Тигнари, Сайно — они где-то там, но, видимо, не в курсе глубины пропасти. Оставался только он, аль-Хайтам, который случайно оказался в эпицентре. Он очень боялся как-то не так повернуть разговор, сделать еще хуже. Не хотел показывать излишнюю заботливость — это отпугнуло бы Кавеха, заставило бы заподозрить неискренность или жалость. Но и оставаться бесчувственным сейчас было равносильно предательству. Он сидел, сжимая свою чашку, ощущая ее тепло, и искал ту самую, неуловимую золотую середину. В конце концов, нужно просто изложить факты, как отчет без оценок и интерпретаций. Так он умел. Он тяжело вздохнул. Не театральный вздох, а тот, что вырывается, когда понимаешь, что откладывать больше некуда. — Ну, хорошо, — начал Аль-Хайтам, глядя на темную поверхность своего кофе. Голос его был спокойным, ровным и частично лишенный привычной лекционной интонации. — Я пришел к Ламбаду вчера вечером. Мне был нужен один писец, его не оказалось. Он сделал маленькую паузу. Пропустил тот момент, когда засмотрелся на Кавеха. — Увидел тебя. Ты был один и очень пьян. — Он отпил глоток. — Я думал подойти поздороваться или нет. Ты заметил меня, — продолжил он, стараясь, чтобы голос звучал максимально нейтрально. — Говорил, что я пришел убедиться в своей правоте. Что ненавидишь меня за расчет и эгоизм. Лицо Кавеха залилось краской стыда. Он опустил голову, тихо стучал пальцами по пиале. Что-то начало всплывать в памяти. Сейчас ему было невыносимо стыдно за тот поток брани и обвинений, что он обрушил на аль-Хайтама. — Потом ты сказал, что устал. От всего. И… что не хочешь жить. Что у тебя нет дома. Что мать не отвечает. Что в долгах. Что это твой последний вечер. Он не стал описывать, как Кавех плакал. Не стал говорить, как тот уткнулся ему в плечо. Это было слишком лично и интимно, и выкладывать это сейчас убьет Кавеха точно. Да и сам он не был готов к такому уровню откровенности. Эта ночь была для него слишком насыщенной непонятными эмоциями, которые он до сих пор не обработал. — Я позвал тебя к себе жить. У меня есть свободная комната. Этот дом мне достался засчёт нашего проекта, из которого ты вышел, — младший украдкой глянул на старшего. — Поэтому ты вправе здесь жить. Он закончил и выдохнул. Рассказал, как умел, не упоминая о том, что правда горело у него в памяти: уже дома Кавех цеплялся за него, как шептал что-то несвязное про одиночество и страх, как его тело было удивительно легким и хрупким, как держались за руки. — И все? Только это? А что было… когда мы пришли? Ты сказал, что сидел со мной. Что я… что я говорил еще? Аль-Хайтам почувствовал, как что-то сжимается у него в груди. Вот она, самая сложная часть. Он не хотел расстраивать Кавеха, видя его нынешнее шаткое состояние. Не хотел признаваться, как тот, уже в постели, в полубреду, умолял его не уходить, говорил, что боится умереть, но не видит причин жить. Как его голос дрожал от ужаса и беспомощности. Как аль-Хайтам сидел рядом с кроватью, чувствуя себя абсолютно не в своей тарелке, не зная, как утешить, как помочь, кроме как просто быть рядом. И как в какой-то момент он осознал, что этот страх одиночества, эта потребность в присутствии другого человека… она была ему знакома. Он махнул рукой, отмахиваясь от подробностей, стараясь выглядеть легкомысленным. — Да ты еще поругал меня, пожаловался. Да, долго не мог заснуть, — Хайтам сделал глоток кофе, — часа два или три сидел с тобой. Говорил об архитектуре много, сказал, что я должен передать записку Тигнари, если тот сам не найдет. Еще рассказывал, что очень много должен Дори и парочке людей. Про дворец Алькасар-сарай рассказывал, будто я его никогда не видел. Он видел, как Кавех смотрит на него, пытаясь прочитать между строк. Видел тень сомнения в его глазах. Но к правде Хайтам не был готов. Слишком свежи были в памяти эти слезы, этот страх. Вводить Кавеха в такое состояние снова он не хотел. Тот и так выглядел ужасно: впалые глаза, резкие тени на лице, слишком тонкие, почти прозрачные пальцы, обхватившие теперь чашку с кофе. Он был и так на грани. Кавех, однако, не удовлетворился таким ответом. Его взгляд стал настойчивее. — Но ты же сказал, что сидел со мной несколько часов. Неужели все это время я говорил только про долги и чертежи? — Его голос звучал с вызовом, но в нем проскальзывала тревога. Он боялся, что выдал что-то большее. — Ты был уставшим, Кавех. Уставшим до предела. Да, ты говорил более подробно, что тебя ничего не держит. Но … — он искал слово, — ничего такого. Ты заснул, потому что выдохся физически и эмоционально. Я просто ждал, пока ты уснешь крепче. Всё. Тема одиночества, потребности в другом была минным полем. Он сам молчал о ней годами, зарываясь в работу и книги. А сейчас, после смерти бабушки, он нуждался в ком-то рядом. Аль-Хайтам решил перевести разговор в практическое русло. Нужно было действовать, чтобы Кавех не застрял в этом цикле стыда и тяжелых мыслей. — Комната, в которой ты спал, — моя спальня, — сказал он, отпивая последний глоток кофе. — Вторая давно пустует, там пыльно. И тебе понадобится свое постельное. Нужно будет его купить на базаре сегодня. И, наверное, хорошо бы было перенести важные вещи из прошлого места жительства. Он видел, как при этих словах Кавех внутренне съеживается. Вспоминает о своей прежней жизни, о долгах, о выселении. Как его тело напряглось, готовое снова затрястись от паники. — Я… у меня есть немного моры, — пробормотал Кавех, лихорадочно полез в карман штанов. Он достал жалкую горсть монет, отсчитывая их на ладони дрожащими пальцами. Это были те самые моры, которые он откладывал на «последнюю выпивку» перед тем, как пойти на мост. — Но этого… этого вряд ли хватит даже на одну подушку. И тут в его глазах снова вспыхнула знакомая искра — не паники, а гнева. На сей раз направленного на себя и на ситуацию. — А в таверне? — выпалил он, вскидывая голову. — Кто заплатил за выпивку? Ты? Заплатили ли вообще? Я тебе должен или Ламбаду? — Я расплатился, потому что ты физически не мог этого сделать. Это не долг. Не бери в голову. Кавех хотел возразить, открыл рот, но слова застряли. Злиться было глупо. Аль-Хайтам был прав. Как всегда. Это бесило, но не оставляло пространства для спора. — А зачем ты это все делаешь? — спросил он вместо этого, и в его голосе прозвучала настоящая, не наигранная растерянность. — Что тебе с этого? Что ты от меня ждешь? — Я не жду ничего конкретного, — сказал он честно. — Я увидел проблему, которая требует немедленного решения. Ты лишился крова, ты в кризисе. Предоставить тебе временное убежище — логичный первый шаг. Это не требует «платы». Это просто… что нужно сделать. А что будет дальше — посмотрим. Но сначала нужно решить базовые вопросы. Если тебе не хватает на постельное, можешь взять у меня. В конце концов, оно останется в моем доме. Кавех смотрел на него, пораженный. Эта холодная, безэмоциональная логика, которая вдруг оборачивалась странной заботой, была для него чем-то непостижимым. Он кивнул, почти бессознательно. — Спасибо… Наверное, придется. Помолчав, он сглотнул и все-таки решился заговорить о другом, более страшном. — Мне… мне нужно разобраться со своими вещами. Из той комнаты. И… с долгами. И проекты есть, незаконченные. — Он произнес это, и слова, как лезвия, резали его изнутри. Незаконченные проекты. Это означало новых заказчиков, новые дедлайны, новую изматывающую гонку, новые возможности провала. Мысль об этом заставила его тело снова напрячься, мелкая дрожь пробежала по рукам. Внезапно вся реальность, от которой он пытался сбежать, обрушилась на него здесь, на этой чистой кухне. Прошедшие часы казались теперь просто случайным, мимолетным просветом в сплошной буре. — Это… это вообще реально? — вырвалось у него вдруг, тихим, сломанным шепотом. Он посмотрел на аль-Хайтама широко раскрытыми глазами, в которых читался чистый, животный ужас. — Я… я не умер? Я точно жив? Наивный вопрос, который пронзил младшего сильнее любых криков или слез. Он видел, как Кавех пытается спрятать взгляд, как его плечи сгорбились, как будто он пытался стать незаметнее. И в этот момент в голове аль-Хайтама что-то щелкнуло. Нужно возвращать старшего в реальность, потому что если он сейчас упустит его, если даст ускользнуть обратно в эту трясину мыслей о смерти, он может потерять его навсегда. Он встал. Подошел к Кавеху и, после секундного колебания, положил руку ему на плечо и слегка нагнулся. — Ты жив, — сказал он четко, глядя ему прямо в глаза, стараясь, чтобы его голос звучал неоспоримо. — Все хорошо. Ты здесь сейчас со мной в нашем доме, и ты не умрешь сегодня. И, надеюсь, завтра тоже. Он убрал руку, чувствуя, как сам дрожит. Этот шаг, физический контакт, простая, прямая фраза, был настолько непривычным для него, что он сам едва верил, что это делает. Но это сработало. Кавех замер, вглядываясь в его лицо, как будто ища большего подтверждения. И, кажется, нашел. Некое подобие спокойствия, пусть и хрупкое, вернулось в его взгляд. — Теперь слушай, — продолжил Аль-Хайтам, возвращаясь к своему стулу, но уже другим тоном — деловым, организующим. — Сегодняшняя задача проста. Сейчас мы идем на базар. Купим тебе постельное, самое необходимое. Потом сходим в твою комнату, заберем твои вещи, которые сможем унести. Сегодня вечером ты будешь спать в своей новой комнате. Своей, — он подчеркнул это слово. — Пусть она пока и не обустроена, как ты хочешь, но это будет твое место. Остальное — долги, проекты, все остальное — отложим. На завтра. На послезавтра. Сегодня только это. Понял? Кавех смотрел на него, и его разум, затуманенный паникой и стыдом, медленно начал цепляться за этот план действий. Сделал пару вдохов и выдохов, наконец твердо кивнул. — Да. Давай. Такой ответ не шел рядом с мыслями Кавеха, но будто что-то держало его в этом мире. Между смертью и компанией зануды выбрал второе, хотя даже вчера рассмеялся бы в лицо самому себе за такое. Аль-Хайтам, видя этот кивок, почувствовал, как камень с его души сдвинулся на миллиметр. Он не решил всех проблем. Он даже не знал, справится ли сам. Мыслей было слишком много: о социальных взаимодействиях, о грузе ответственности, о том, как выстроить границы, как не сойти с ума от присутствия другого человека в своем пространстве. Его мозг, привыкший к тишине и порядку, уже бил тревогу от перегрузки. Но сейчас важно было только одно — сделать следующий шаг. Вывести Кавеха из дома и тяжелого морального состояния, дать ему простую, ясную цель. Остальное он обдумает позже, может быть, вечером или ночью, главное в тишине. Он встал, убирая пиалы со стола в раковину. — Тогда пошли. Пока солнце еще не ушло за горизонт.