Феникс

Они собрались в таверне Ламбада втроём впервые за долгое время. Сайно вернулся из пустыни только этим утром, пропылённый, уставший, но с особенным блеском в глазах, который появлялся у него после долгих рейдов. Тигнари, узнав о его возвращении, тут же отпросился из лесного дозора на вечер, сославшись на «неотложные дела в городе», хотя на самом деле просто хотел увидеть парня живым и невредимым. Кавех присоединился к ним почти сразу — ему отчаянно требовалось выпить. Стол был уставлен тарелками с закусками: ломтики вяленого мяса, оливки, запечённые в травах, лепёшки, ещё тёплые, с хрустящей корочкой, которые Ламбад принёс лично, хлопнув Кавеха по плечу и буркнув что-то ободряющее. Бокалы наполнялись уже не в первый раз. Вино было терпким, с привкусом граната и лёгкой горчинкой. Последний месяц вымотал архитектора до предела. Нет, «вымотал» — неправильное слово. Оно звучит как жалоба, а у него не было права жаловаться. Он сам выбрал эту работу, этот проект и эту жизнь. Первое письмо из Порт-Ормоса пришло утром с недели две назад. «В ходе предварительного анализа выявлены расхождения в расчётах несущих конструкций. Просим прибыть для консультации». Он перепроверил расчёты дважды, трижды, четыре раза. Он не спал ночами именно для того, чтобы исключить любую возможность ошибки. И всё же — они нашли что-то. Или сделали вид, что нашли. Или он действительно ошибся. С того дня начался ад изматывающий, состоящий из бесконечной переписки, уточнений и правок. Последнюю неделю он провёл так: просыпался, проверял почту и находил очередное письмо с пометкой «срочно». «Выявлены расхождения в расчётах». «Просим уточнить». «Требуется ваше присутствие». Он садился оценивать текущую ситуацию, перепроверял каждую цифру, каждый угол, каждую нагрузку, и не находил ошибки. Отправлял результаты — получал ответ: «Благодарим, но наши специалисты выявили дополнительные несоответствия». Теперь ему предстояло ехать туда лично снова несмотря даже на то, что через несколько дней уже были планы: поездка в пустыню. — Ты вообще нас слушаешь? — голос Тигнари выдернул его из размышлений. Кавех моргнул и обнаружил, что его бокал пуст, а на столе перед ним лежит надкусанная лепёшка. Он совершенно не помнил, как её взял. Сайно, сидевший напротив, закатывал рукав, демонстрируя длинную розовую полосу, тянувшуюся от плеча почти до локтя, — свежий шрам, ещё не заживший до конца, с едва заметными следами мази по краям. — Извини, — Кавех потёр лицо ладонями, — задумался. Что я пропустил? — Сайно рассказывал, как его полоснули хадараппским ножом. Говорит, «по касательной». По касательной, — повторил он с нажимом, — это когда задевают край. А у него разрез от плеча до локтя, и он ещё называет это «обычным боевым шрамом». — Контрабандист оказался быстрее, чем предполагалось, — возразил вернувшийся, опуская рукав обратно. — Я учту в следующий раз. — В следующий раз, — Тигнари втянул воздух сквозь зубы, его уши дёрнулись: сначала назад, потом резко вперёд. — Ты вообще слышишь себя со стороны? «В следующий раз». Как будто это неизбежно. — Работа такая, — Сайно пожал плечами, — ты же не перестаёшь ходить в лес из-за того, что там бывают ядовитые грибы. — Ядовитые грибы не размахивают ножами. — Но у всех грибов есть НОЖки. Тигнари протяжно выдохнул, словно выпускал из себя напряжение, накопившееся за те недели, пока Сайно пропадал в пустыне. Кавех наблюдал за ними и чувствовал странную смесь облегчения и чего-то ещё — может, зависти, а может, просто усталой радости от того, что они всё ещё здесь, живые, рядом, и можно сидеть с ними за одним столом и никуда не спешить. — Ладно, — Тигнари повернулся к Кавеху. — Как твои дела? Давно не слышал, что нового построил. Он налил себе ещё и на этот раз щедрее, чем следовало. Вино плеснулось в бокал, едва не перелившись через край. — У меня бардак, — сказал он просто. — Даже не знаю, с чего начать. — Начни с начала, — предложил Тигнари. — У меня два направления и оба проблемные, — на самом деле было больше, но об третьем Кавех решил пока промолчать. — Первое: проект в Порт-Ормосе. Это погрузочный механизм для порта. Здоровенная конструкция, которая должна разгружать корабли с особо тяжёлым грузом. Обычные краны не справляются с некоторыми партиями: руда, камень, оборудование. Я спроектировал систему противовесов и распределения нагрузки, которая может брать вес почти в два раза больше стандартного, — Кавех поднял руку и начал зажимать пальцы по очереди. — Утвердили. Эскизы приняли. Расчёты проверили. А потом начали писать. Он отпил глоток. — Сначала одно письмо, потом второе, потом третье. Якобы расхождения в расчётах несущих балок. Якобы противовесы не выдержат заявленной нагрузки. Якобы нужно перепроверить то, это, пятое, десятое. Я перепроверил. Но они продолжают писать. И чем дольше это тянется, тем больше я сомневаюсь в себе... Ошибки нет на девяносто девять процентов. Но этот один процент... — Кавех потёр переносицу. — Он не даёт мне спать. Потому что если ошибка всё-таки есть, если я что-то упустил, то это повторится. Алькасар-сарай, долги, всё по новой. Я не могу себе этого позволить. У меня сейчас нет подушки безопасности. Я живу у аль-Хайтама, я только-только начал выбираться из долговой ямы, если и этот проект провалится... — А второе направление? — спросил друг в надежде, что проблема будет менее проблемной. — Второе: пустыня, — Кавех скривился. — Мне нужно провести исследование, чтобы подать заявку на должность преподавателя в Академии. Я очень переживаю с учётом того, что сейчас там пропадают учёные. — Это правда, — кивнул Сайно. — Но должность преподавателя — это стабильность. Это доход, который не зависит от того, утвердят ли заказчики мой следующий проект. Это возможность не висеть на волоске каждый раз, когда я сдаю чертежи. Аль-Хайтам говорит, что мне это поможет не только финансово, но и морально. Я сплю в последние дни плохо. Вырубаюсь, как только подушку почувствую под собой, просыпаюсь каждые два-три часа. Он допил бокал и потянулся за бутылкой. Тигнари перехватил его руку. — Ты уже седьмой наливаешь. Может, притормозишь? — Я ещё трезво себя чувствую, — Кавех высвободил руку и всё-таки налил. Вино плескалось в бокале тёмно-красным, почти чёрным, в тусклом свете таверны. Тигнари проводил бутылку взглядом. Наверное, хотел что-то сказать. Кавех видел это по его ушам, по тому, как они качнулись вперёд, но в последний момент передумал. Вместо этого он отломил половину лепёшки, положил на тарелку перед архитектором и сказал буднично: — Ты когда ел в последний раз? — Не помню, — честно ответил Кавех, — Хайтам точно сегодня завтрак приносил в кабинет и на меня. Тигнари дождался, пока Кавех прожуёт первый кусок, откинулся на спинку стула и скрестил руки на груди. Пауза, которую он выдержал, была ровно на секунду длиннее обычной — так, что архитектор сразу понял: сейчас будет что-то, что лесник обдумывал последние несколько минут. — И что, — сказал он, интонация была обманчиво лёгкой, почти светской, — аль-Хайтам так и лезет в твою жизнь? Кавех замер с лепёшкой у самых губ. — В смысле «лезет»? — В прямом. Повисла пауза. Сайно перевёл взгляд с Тигнари на Кавеха и обратно, но вмешиваться не стал. — Всё нормально, — откусил булку архитектор. — Правда. — «Нормально», — повторил Тигнари, съёжив губы. — Я помню, как ты говорил «нормально» в Академии. После каждой вашей ссоры. «Всё нормально, мы просто поговорили». А потом ты не спал три ночи и переделывал проект, потому что не мог сосредоточиться. — Это было шесть лет назад. — И что изменилось? Рассказать? Прямо сейчас, в таверне, после седьмого бокала, с головой, гудящей от недосыпа и стресса? Рассказать про то, что случилось вчера на кухне? Про то, как Хайтам, выслушав очередную порцию его жалоб на проект, отложил книгу и сказал: «Если они утвердили чертежи, а теперь находят расхождения, это их проблема, а не твоя. Ты сделал свою работу хорошо. Перестань сомневаться в том, что уже проверено». Рассказать про медленные поцелуи на кухне после этого разговора? Как будто Хайтам спрашивал «Можно?» с каждым прикосновением губ? Как аккуратно придерживал Кавеха за плечи? Как дрожал он сам? Признаться, что снова влюблён? Рассказать про то, как уже больше месяца засыпает и вместо темноты, видит лицо Хайтама в тусклом свете лампы: расслабленное, открытое, с приоткрытыми губами? Как он прокручивал в голове их разговоры, их прикосновения, и тело всё горело просто от воспоминаний? Рассказать всё это? Нет. Проблем и так было много. А вдруг аль-Хайтам завтра выгонит его из дома? Вдруг запах алкоголя, который Кавех принесёт с собой из таверны, станет причиной? Разбираться в этом сейчас с навалом работы, с предстоящей поездкой в пустыню, с недосыпом и стрессом — нет, это было выше его сил. За соседним столом компания студентов обсуждала экзамены, не обращая на них внимания. Кавех смотрел в свой бокал. — Ничего не происходит, — устало сказал он наконец. — Мы работаем. Пересекаемся на час-полтора в день, не больше. Утром я ухожу раньше, вечером он приходит позже. Или наоборот. — И как тебе живётся в таком графике? Кавех сделал глоток. Пожал плечами. Сайно допил свой бокал, поставил его на стол и повернулся к Тигнари, заинтересовавшись этим конфликтом как никогда: — Почему ты так не любишь аль-Хайтама? — Я не то чтобы не люблю, — начал лесник, по его тону было слышно, что он сам ещё не до конца сформулировал ответ. — Я... — Тигнари, — перебил его Кавех. Голос прозвучал тише, чем он рассчитывал. — Не начинай. Пожалуйста. Тема была правда больная, особенно из-за последних событий. Честно говоря, всё, на что хватало Кавеха в последние недели вне работы — это привлечь внимание или расплыться в чужом тепле. Ресурса на рефлексию не оставалось. Его голос. Его запах. Его тепло. Было слишком хорошо. — Я просто не хочу снова всё это переживать. Те эмоции, те разговоры, тот вечер, когда я пришёл к тебе и сказал... Я не хочу. У меня сейчас работы по горло, через несколько дней мне ехать в пустыню. Не хочу портить жизнь ещё сильнее. Тигнари выдохнул. Сайно тем временем перекинул колоду карт из левой руки в правую. — Дома расскажу, — сказал он примирительно и, вскинув руку в сторону Кавеха, добавил, — не против, если я расскажу? — Рассказывай. Это... это уже не тайна для Сайно. Но не при мне. — Хорошо, — Тигнари кивнул и оглядел Кавеха тем самым взглядом, каким самый внимательный врач изучает своего трудного пациента. Привычка лесного стража оценивать ситуацию, просчитывать риски — выдержит или сломается. Но сейчас, поверх профессиональной призмы, там было и понимание, выстроенное годами. В ответ архитектор чуть склонил голову, всматриваясь в лицо друга благодарным и чуть усталым взглядом. Тигнари видел: Кавех справляется. Прежний контроль, который когда-то добивал Кавеха, казалось, не меньше разрушенного дворца, превратился в мягкое наставление и беспокойство. Забота лесника теперь ограничивалась лишь тем, чтобы направлять друга к трезвости и строгой оценке окружающего мира. А Кавех видел: Тигнари до сих пор за него боится. Помнит его того — разбитого, потерянного, приходящего среди ночи с опустошённым лицом. Помнит и не хочет повторения. И от этого осознания в груди разливалось приятное тепло. Этот взгляд напоминал вспышку света сквозь листву из того самого дня, когда Тигнари чистил зону Увядания над разрушенными стенами старого Алькасар-сарай. Разбитые надежды ударили тогда в самую душу, а монстры, сопутствующие Увяданию, оставили повреждения на теле. И позже, уже в Гандхарве, Тигнари придерживал его за локоть и смотрел на него так же, как сейчас. Кавех моргнул, возвращаясь в настоящее, опустил взгляд в опустевший бокал и помолчал. Потом вдруг невесело усмехнулся: — Я с вами больше пить не буду. — Будешь, — спокойно произнёс Тигнари, расплываясь в улыбке, — одного тебя не оставим. Кавех, подняв взор и потянувшись за бутылкой, замер. Его взгляд, скользнув за спины друзей, зацепился за знакомый, неспешный силуэт, направляющийся к барной стойке. Высокий, прямой, погруженный в себя. Аль-Хайтам ни на кого не смотрел, как всегда. По всему телу раздалось мгновенное и хлесткое отрезвление, будто его окатили ледяной водой. «Что, если он увидит? Что, если решит, что я снова взялся за старое? Что, если начнёт очередную лекцию о безответственности, и всё это — на глазах у друзей?» Испуг в его глазах, уставленных куда-то вдаль, был так ярок, что Тигнари и Сайно моментально обернулись, проследив за его взглядом. Словно почувствовав тяжесть сразу нескольких взглядов, Хайтам у барной стойки обернулся. Его вдумчивый взор скользнул по их столику, задержавшись на Кавехе, затем на Тигнари, и наконец — на Сайно. Кавех и Тигнари синхронно, беззвучно выдохнули одно и то же слово, прочитав его по губам друг у друга: «БЛЯТЬ». Сайно же, уже изрядно разогретый алкоголем и недавним разговором про секретаря, лишь бодро замахал рукой, подзывая аль-Хайтама к их столику. — Сайно, не надо… — шикнул лесник, но было поздно. Аль-Хайтам что-то коротко сказал Ламбаду и направился к ним ровной, неторопливой походкой. Кавех и Тигнари погрузились в гробовое молчание, злобно уставившись на Сайно. Архитектор машинально передвинул алкоголь в противоположную от него сторону. — Аль-Хайтам! Присаживайся, — раздался немного громковатый, но радушный голос Сайно. — Как дела в Академии? — В обычном режиме, — начал секретарь, приближаясь к столу. Тигнари, чуть поджав губы, сухо, но без открытой враждебности кивнул ему. Аль-Хайтам ответил ему таким же коротким, едва заметным кивком, и этого оказалось достаточно. Кавех растянул губы в улыбке старательно вежливой. Он аккуратно отвёл взгляд в сторону, в окно, главное — не выдать, что он выпил. Хайтам, прежде чем сесть, задержал взгляд на Кавехе на секунду-другую. Но Кавех кожей почувствовал его и мгновенно покраснел то ли от стыда, то ли от влюбленности. — Я думал, что увижу тебя сегодня в Академии. — А, дела, — Сайно махнул рукой, его щёки были румяными от вина. — Утром заглянул — у тебя там какой-то студент с папкой размером с дом маячил, решил не мешать. Да и у меня свои задачи были. Кавех слушал их разговор краем уха. Все мысли были заняты тем, как скрыть своё опьянение и как притвориться абсолютно трезвым. Аль-Хайтам вдруг потянулся к бутылке. Взял её за горлышко, приподнял, оценивая, сколько осталось на дне. Затем перевёл взгляд на Кавеха и чуть приподнял бутылку в немом жесте с предложением: «Налить?» Сердце пропустило удар. Он помотал головой. Губы всё ещё держали улыбку, но глаза — глаза, наверное, выглядели испуганными. Как у студента, пойманного со шпаргалкой. — Тогда, возможно, сейчас настал подходящий момент для отчёта? — спросил Аль-Хайтам, вернув алкоголь на место. Сайно наклонился через стол, понизив голос до конфиденциального шёпота и сделав выразительный жест рукой у своего уха, явно намекая на аппарат Акаши. Хайтам лишь вопросительно приподнял бровь, как будто не понимая намёка. Его собственный аппарат Акаши поблёскивал на виске, как всегда. — Ладно, — Сайно отмахнулся, сдаваясь, и продолжил уже в полный голос: — В общем, во время последней вылазки в пустыню поймали одного контрабандиста капсул знаний. Их устройство — диагностическое, самодельное, но по чертежам… — он сделал паузу для драматизма, — по чертежам, которые изготавливаются в мастерских при самой Академии. Вывод сделан по бумаге и отличительным печатям. Источник нужно искать у вас же, в стенах. Он снова попытался кивком и взглядом дать понять Хайтаму, что тему лучше обсуждать приватно. Тот в ответ лишь медленно, с почти незаметным сарказмом, покачал головой. Сайно, видя, что тонкой игры не выходит, махнул рукой и выложил козырь: — Так вот, самое главное... Я ухожу с должности. Мне не близка практика отсылки «неудобных» учёных. Один раз съездил — хватит. Забирать людей из их домов, чтобы отправить в песчаную могилу… Не моё. — Твоё решение, — начал он своим ровным, лекторским тоном. — Однако следует понимать, что процесс изоляции диссидентов и тех, кто злоупотребляет запретными знаниями, является системной необходимостью. Я с две недели назад весь день провёл над отчётами твоих коллег об этой поездке. Очень интересен тот факт, почему ты задержался в пустыне... — его взгляд на мгновение скользнул по уху Сайно, на котором не было аппарата, — … и демонстративно отказался от базовых инструментов наблюдения и коммуникации, ставя под угрозу не только конкретную операцию, но и целостность всей системы знаний. Эмоциональная солидарность с нарушителями — это не добродетель, а слабость, размывающая границы дозволенного. Сайно резко приподнялся с места. — То есть, ты согласен с действиями Академии, которая уже превращается в... Он не закончил. Тигнари вскочил и буквально навалился на Сайно, зажав ему рот ладонью, бубня что-то вроде: «Ты пьян, заткнись, не здесь». — Всё! Всё хорошо! — Кавех замахал руками, привстав. — Никаких систем! Никаких ссыльных! Давайте просто… выпьем! Или не будем! Можно вообще разойтись! Наступила неловкая тишина, нарушаемая только внешним гулом таверны. Хайтам смотрел на эту суматоху с тем же невозмутимым, слегка отстранённым выражением, будто наблюдал за интересным, но в целом предсказуемым экспериментом. Со временем Тигнари отпустил ладонь, но не отодвинулся, готовый в любой момент снова заткнуть Сайно. — Тюрьму, аль-Хайтам. Ты оправдываешь создание тюрьмы. И не для преступников, а для тех, кто не согласен с откровенно странными правилами Академии об ограничении доступа к знаниям. Хайтам, не моргнув глазом, принял вызов. Его поза уже не оставалась расслабленной, а голос приобрёл отчётливую, стальную твёрдость. — Это не Академия ограничивает знания, а Ирминсуль. Прежде чем говорить такое, вспомни первое занятие на Спантамаде. Запретные знания основаны на секретах Селестии. Запретны они, как помнишь, потому что могут свести с ума. Академия не создаёт ограничений — она лишь обеспечивает соблюдение тех правил, что уже существуют. Или ты предлагаешь раздавать смертельные тайны каждому желающему? Сайно выслушал эту тираду с каменным лицом. Пальцы его сжались в кулак на столе. — Ты, кажется, не знаком с политикой Академии за пределами своего кабинета. Половина моих отчётов из пустыни, отправленных через Акашу, так и не дошла до адресатов. Я видел, как людям меняли воспоминания прямо во время допросов не за нарушения, а за то, что они узнали информацию, невыгодную Академии. Учёные, которые задавали неудобные вопросы, попадали в списки на ссылку быстрее, чем заканчивалось расследование их дел, — он взял короткую паузу, но взгляда не отвёл. — И я даже не упоминаю того, за что ты тоже выступаешь. Академия никогда не признает пустынников полноценно. У нас попросту нет такого же доступа к знаниям, как здесь. Может, это и к лучшему. Академия уже создала культ поклонения этим знаниям и воспитала рабов своей системы. — Значит, я раб? — аль-Хайтам отпил из бокала, его голос звучал ледяной насмешкой. — По этой логике ты должен бы быть неспособным пустынником. — Ты слышишь, о чём я говорю? — раздался стук кулака об деревянный стол. — Твой пост даёт тебе доступ к документам, которых не видит никто, кроме Совета Мудрецов. Скажи, ты когда-нибудь натыкался там на отчёты о сотрудничестве определённых структур Академии с Фатуи? Или эти папки проходят по тому же ведомству, что и половина моих отчётов, которые «не дошли до адресатов»? Слова повисли в воздухе, как удар грома. Даже Тигнари ахнул. Кавех впился обратно в стул. «Фатуи? В Академии?» — архитектор пододвинулся к аль-Хайтаму, готовясь, если что, одёрнуть секретаря на себя и закрыть ему рот рукой. — В любом крупном учреждении есть структуры, действующие в обход официальных протоколов. Я этого не отрицаю. Более того, мне самому было бы интересно узнать, кто именно сотрудничает с Фатуи и на каком уровне, — он говорил ровно, без вызова, глядя Сайно прямо в глаза. — Но «интересно» и «верю на слово» — разные вещи. Ты делаешь серьёзное заявление. Серьёзное настолько, что без подтверждающих документов оно останется просто словами. У меня нет оснований верить тебе или считать, что это просто эмоциональная риторика обиженного, который, к тому же, — его взгляд снова скользнул по уху Сайно, — добровольно полностью отключил себя от основного информационного поля. — Информационное поле? Ты называешь тотальную слежку и промывку мозгов «информационным полем»? Наступила мёртвая тишина. Аль-Хайтам медленно поставил бокал. Сайно вглядывался долго в лицо секретаря, стараясь прочесть есть ли здесь потайное дно. Ему не давало покой то, что его друг и человек, верный логике и справедливости, так уверенно оправдывает Академию. Лесник задержал взгляд на Кавехе в отчаянной надежде на помощь, но у архитектора всё расплывалось в глазах — он видел только красное пятно своей накидки, отражённое в бокале, и белое пятно лица аль-Хайтама, и чёрный силуэт Сайно, который уже поднимался из-за стола, и он ничего не мог сделать, ничего, просто сидел и боялся, что сейчас случится что-то непоправимое, что-то, после чего они уже никогда не увидятся. — Я всё ещё жду отчёт о Вашем позднем возвращении из пустыни, — произнёс аль-Хайтам, заставив Сайно повернуться к столу. — Ваши коллеги рассказали историю, после которой я не удивился бы, если бы Вас уволили ещё две недели назад. Мне по-прежнему интересно, что же произошло за прошедшие два месяца, а также в каком состоянии и где находятся погибшие учёные, которых Вы должны были сопровождать. И если у Вас есть доказательства сговора с Фатуи, Вы знаете процедуру их подачи. Если доказательств нет — Вы знаете, что бывает за клевету. — Документ будет, — отрезал Сайно, — со всеми именами, датами и печатями. Ты его получишь. И тогда посмотрим, чья картина «неполная». Сайно оставил мору на столе и вышел из таверны на воздух. Тигнари ушел следом. За столиком остались двое, окружённые пустыми бокалами. — Кажется, встреча подошла к концу, — произнёс Хайтам, его голос был настолько будничным, будто речь шла о завершении рядового совещания. — Я направляюсь домой. Ты пойдёшь? — Хайтам, что это только что было? — Кавех облокотился на предплечья и спрятал лицо в ладонях. — Рабочий разговор. — Нет, — Кавех поднял голову, в его глазах стояли слёзы, которые он отказывался проливать здесь, при всех, — это было не так. Он не помнил, как Хайтам ушёл. Кажется, тот постоял ещё секунду, глядя на него сверху вниз, а потом, звякнув морой, развернулся и направился к выходу своей ровной и неторопливой походкой. Кавех остался за столиком, глядя на пустые бокалы, шум таверны давил на уши. Ему казалось, что он снова потерял всё, что только начал обретать, от чего было так горько, что дышать становилось труднее. Он вышел минут через пятнадцать. Ночной воздух ударил в лицо, он остановился на крыльце, глядя на колышущиеся от ветра деревья и думая о том, что дом, который он начал считать своим, вдруг снова превратился в чужое пространство, куда ему, может быть, входить не стоило. Когда Кавех подошёл к дому, окна уже горели мягким светом, в гостиной мелькнул силуэт, а потом свет погас. Аль-Хайтам, видимо, перешёл в другую комнату. Старший постоял у двери, собираясь с духом, потом толкнул её и вошёл. В прихожей было тихо. Он скинул обувь, поставил её на полку — аккуратно, как требовал Кавех от хозяина дома, — и прошёл на кухню, откуда слышался звук льющейся воды. Хайтам стоял у раковины в домашней одежде, в простой серой тунике, в которой он обычно ходил перед сном, и пил воду из стакана. Он обернулся на звук шагов, но ничего не сказал, только поставил стакан на столешницу и оперся на неё ладонями. — Ты не мог просто промолчать? — слова вырвались раньше, чем Кавех успел подумать. — Ты не мог просто дать нам спокойно посидеть? Зачем ты начал этот спор? — Я не начинал спор. — Сайно пытался тебе что-то объяснить, а ты... — Кавех задохнулся от возмущения, — ты даже не попытался его услышать! Ты говорил с ним так, будто он пустое место! Будто его чувства вообще не имеют значения! Ты хоть понимаешь, как это выглядело со стороны? — Я говорил с ним, как с равным, — Хайтам наконец повернулся и посмотрел на него. — Я не понижал тон, не оскорблял, не переходил на личности. Я обсуждал вопрос. Это он ударил кулаком по столу. — Да потому что ты выводишь людей из себя! — Кавех шагнул ближе, его голос начал срываться на крик. — Ты сидишь и говоришь с таким лицом, будто тебе всё равно, будто мы все для тебя пыль под ногами! Сайно — твой коллега, он хороший человек, а ты смотрел на него как на какого-то... сумашедшего! — Я смотрел на него как на любого, — аль-Хайтам сложил руки на груди, его голос оставался ровным, спокойным, разумным — это бесило Кавеха больше всего. — Он сделал громкое заявление о Фатуи. Он не привёл фактов. Я предложил обсудить с доказательствами. Что я сделал не так? — Что ты сделал не так? — Кавех всплеснул руками. — Ты вообще не изменился с Академии! Ты всё так же не различаешь тон, не понимаешь, когда нужно остановиться, и считаешь, что только твоё мнение верное! — Я уважаю мнение Сайно, — аль-Хайтам прищурился, — я ни разу не сказал ничего плохого в его сторону. Я указал на логические пробелы в его аргументации. Это называется дискуссия. — Дискуссия? — Кавех горько рассмеялся. — Ты назвал его «неспособным»! Ты это сказал выходцу из пустыни с тяжелым прошлым! — Может, тебе стоило лучше слушать? — Хайтам чуть наклонил голову и в его глазах мелькнуло что-то похожее на усталую иронию. — Он сам согласен с тем, что в пустыни уровень развития ниже, чем в Сумеру. — Ты... — выдохнул Кавех и закрыл лицо ладонями, — ты... ты не умеешь общаться с людьми, понимаешь? Ты не умеешь держать свой язык за зубами, когда это нужно. Ты не понимаешь, что иногда правда — это не самое важное. Что иногда важнее просто быть рядом и поддержать, а не читать лекции. Аль-Хайтам слушал его и чувствовал, что сил на восприятие криков и слёз соседа не остаётся. Сколько можно жаловаться? Сколько ещё нужно Хайтаму быть удобным для каждого окружающего? Ведь в ответ ему нужно было так мало — всего лишь один человек. Тот, кто напоминал бы ему, что он существует как тело в этом мире, а не только как набор мыслей и аргументов. Кто мог бы коснуться его плеча и вернуть из бесконечного внутреннего монолога обратно в реальность, где есть запахи, звуки, прикосновения. Ему казалось, что Кавех начинал понимать: наконец-то можно быть собой и при этом не быть одному. Ничего не изменилось. Для Кавеха он по-прежнему бесчувственный логик. Человек, который не умеет держать язык за зубами. Человек, который читает лекции, когда нужно якобы поддержать... А как помочь другому? Объятия? Тупые фразы «всё наладится»? Кому вообще от этого может стать легче? Всем им, включая соседа, никогда не приходило в голову, что аль-Хайтам тоже живой. Что у него есть чувства, просто он предпочитает логику. Что он устал. Что он больше не хочет пробовать. Он не стал отвечать. Слова Кавеха всё ещё звенели в воздухе, но Хайтам уже отключился от них так же, как научился отключаться за годы одиночества. Это было похоже на щелчок внутри: когда слова превращаются в белый шум, сознание просто сворачивается, уходит вглубь, оставляя снаружи только непроницаемую оболочку. Со стороны это выглядело как высокомерие или холодность. Он молча прошёл мимо него в направлении гостиной. Плечи были расправлены, спина прямая. Тело по привычке держало осанку, которой его научила бабушка. Но внутри всё было рыхлым, пустым, как будто кто-то вынул каркас и оставил только внешнюю форму. Ему хотелось просто дойти до своей комнаты, закрыть дверь и остаться одному. — Ты куда? — К себе. Кавех догнал его в дверях гостиной и встал так, чтобы преградить путь: грудью вперёд, расправив плечи. Ладонь его упёрлась в дверной косяк справа от Хайтама, вторая — слева. — Что между на... — голос Кавеха сорвался на полуслове, горло сжалось, но он заставил себя договорить, — ... нами происходит? Я тебе вообще дорог? Тебе вообще кто-нибудь дорог? — Давай завтра, пожалуйста. — Нет, завтра ты будешь игнорировать меня. Аль-Хайтам развернулся к нему мучительно медленно. Брови Хайтама сдвинулись к переносице, на лбу прорезалась короткая вертикальная складка. — Ты опять решаешь за других. Из-за того, что тебе легче общаться с людьми, не значит, что ты лучше разбираешься в них. Кавех наклонился вперёд рывком. Его глаза в полумраке гостиной сверкнули не гневом даже, а чем-то горьким, воспалённым, почти безумным. — Ого! Значит, это ты у нас профи в эмоциях? — уголок его рта дёрнулся в кривой усмешке, но глаза оставались лихорадочно блестящими. — Такой умный, расскажи-ка, сколько вообще людей с тобой говорят по своей воле? Кроме меня? Кроме тех, кому ты нужен как секретарь? — он замолчал на секунду. — Сколько? — Я продолжу с твоего позволения, — после кивка аль-Хайтам продолжил. —Ты не хочешь замечать тот факт, что я делаю всё, чтобы ты был счастлив, чтобы Сайно не убили, чтобы Тигнари мог с ним видеться, чтобы понять, что происходит в Сумеру. Ты видишь только то, что лежит на поверхности. — Врёшь, — губы разомкнулись, обнажив зубы, и он ткнул пальцем в грудь младшего. — Тебе ничего не заботит, кроме себя. Как ты беспокоишься о Сайно? — его голос поднялся до крика и тут же сорвался в хрип. — Тем, что его теперь будут искать мудрецы? Хайтам смотрел на палец, упирающийся ему в грудь. Лицо потускнело полностью. Так выглядит человек, который только что потерял что-то важное и ещё не успел осознать масштаб потери. Затем его взгляд медленно поднялся, встретился с воспалёнными глазами Кавеха. — Сайно после этого диалога точно уедет в пустыню, я уверен, — произнёс он из последних сил, — там безопаснее. — А, так ты следуешь плану Академии! — он снова ткнул пальцем ему в грудь, на этот раз сильнее, и Хайтам отступил на полшага назад. — Ты ссылаешь негодных в пустыню! Ты, наверное, рад, что я в пустыню еду? — голос Кавеха взвился. — Может, мне оттуда и не возвращаться? Будешь спокойно работать на Академию, никто мешать не будет! — Кавех, перестань! — рывком ответил аль-Хайтам в ужасе от произнесенных слов и в неприятном ожидании что они у него засядут в голове надолго. Руки всё ещё были скрещены на груди, но теперь это выглядело не как барьер, а как объятие самого себя — единственного человека, который сопереживал ему. — Я тебе начал доверять, — прошептал Кавех, — снова начал доверять... — повторил он едва слышно, — а ты думаешь только о себе. Зачем гению, как ты, содержать в своём доме бездарность? Только если эта бездарность для чего-то нужна. Я тогда боялся, что ты мной просто играешься, а оказывается, тебе нужно было меня просто устроить в Академию и отправить в пустыню... — У тебя мозги только для архитектуры? — громко перебил аль-Хайтам. Его действительно прорвало, словно открылось второе дыхание. Тело дрожало от перенапряжения. Так плохо он себя не чувствовал со смерти бабушки. — Я устал от твоей драмы. Ты специально ищешь, за что зацепиться, чтобы... Я не понимаю, для чего. Постоянно ноешь из-за ерунды. Почти каждодневный шум, невротрепки из-за ёбаной книги или тарелки не на месте. Как будто специально провоцируешь меня на эмоции. Ты и все почему-то уверены, что у меня нет чувств. Да с какого хрена? Я, наоборот, больше вас всех думаю о себе и беспокоюсь о своём комфорте. Не вываливаю каждую царапину на душу окружающим. А ты только и живёшь тем, что боишься за каждую букашку, забывая о том, что ты тоже человек с потребностями и эмоциями. Что тебе тоже нужен покой. Что тебе тоже бывает больно. Но ты предпочитаешь свою боль игнорировать, заменяя её заботой о других, а потом рушишься и виноват в этом почему-то я. Ты ищешь во мне врага, чтобы было проще уйти, когда станет страшно. Ты боишься, что я тебя брошу, и поэтому готовишь почву, чтобы бросить меня первым. Отойди от меня, Архонты, — он выставил руку после шага соседа к нему, — от тебя несёт, ты обещал пить в меру и опять напился. — аль-Хайтам глубоко вздохнул, переводя дух и продолжил. — Проблемы на работе есть у всех и я, если тебе интересно, тоже устаю. Устаю от того, что весь день ношу в голове чужие проблемы и ошибки. Устаю от того, что вечером прихожу домой и должен быть ещё твоей опорой, — он сделал паузу. — Говоря о том, кто кем пользуется: я припоминаю, что на днях ты воспользовался моей усталостью, тем самым закрутив между нами снова роман, — он горько усмехнулся. — Да блять, про какую близость говорить, когда ты даже не знаешь, что сегодня день, когда моих родителей не стало. Ты никогда не интересовался этим. Ни разу за всё время. Ты даже не задумывался о том, что у меня были далеко не идеальные отношения с бабушкой. Знаешь, как она умерла? Она умирала, думая, что я её сын, а не внук. Я не мог ничего исправить. Я был для неё никем в последние минуты. У тебя есть бабушка, Кавех. Она живёт в Гавани Бейда. Ты можешь приехать к ней. А моя бабушка умерла, я никогда больше не услышу её голос. У меня нет никого. Никого, кроме тебя. Ты знаешь, что я впустил тебя в свою жизнь, хотя никогда никого не впускал. У тебя, Кавех, есть люди, которые тебя любят. Ты даже не представляешь, как много у тебя есть. Когда умер твой отец — я был рядом. Когда уехала мать — я слушал твои слёзы в Академии и обнимал. Ты говоришь, что у тебя никого нет, что ты одинок. Но у тебя есть Тигнари, который готов бросить всё и приехать в любой момент. Есть Сайно, который рискует жизнью, чтобы защищать людей. Есть Нилу, с которой ты общаешься как со старой подругой, хотя видел её всего пару раз. Я смотрел на вас в тот вечер в кафе: вы смеялись и говорили на одном языке, понимали друг друга без слов. А мне потребовалось полгода, чтобы просто ответить. Я не понимаю, почему люди хотят со мной говорить. Ты думаешь, один хотел не жить в этом мире? Одному тебе плохо? Ты думаешь, ты один просыпался с мыслью, что всё бессмысленно? Я просыпался с ней каждый день после её смерти. Но я в отличие от тебя вставал, шёл на работу, подписывал бумаги, разговаривал с людьми, хотя внутри меня была пустота. Потом появился ты и я подумал: может, теперь есть зачем просыпаться. И вот, я стою здесь, в своём доме, и понимаю, что снова ошибся. Потому что ты хочешь видеть идеальную версию меня, которую сам придумал. А я — я просто человек. Такой же сломанный, как и ты. Разница только в том, что я не прошу тебя меня чинить. Я даже не прошу у тебя ничего взамен... Но ты даже заткнуться не можешь, когда видишь, что мне плохо, и обвиняешь меня в том, что я использую тебя, хотя я отдал тебе всё, что у меня было: дом, время, покой, себя. Аль-Хайтам резко замолчал, заметив, как Кавех тянется к нему, как блестят влажные дорожки на его щеках. Старший закрыл ладонью его рот, не давая сказать ни слова больше, не давая добить. Рука дрожала так сильно, что пришлось придержать её второй. — Прекрати. Не обвиняй меня... — Кавех всхлипнул, — не обвиняй меня в том, что я не знал. Ты сам о себе никогда ничего не говоришь! Я тебя разбалтывал всегда. А так бы просто смотрел на меня как на птичку в клетке, которую приютил. Я живу в счастливом состоянии всего месяц с небольшим, и то благодаря тебе. Он замолчал, тяжело дыша, пытаясь справиться с дрожью в теле, с рыданиями, которые рвались из груди. — Ты же знаешь, я всегда тебя выслушаю... Я же люблю тебя так сильно... Он не смог договорить. Рука, прижимавшая рот младшего, безвольно упала. — Кто мы вообще друг другу, Хайтам? — После этого разговора сомневаюсь, что смогу назвать нас даже друзьями. Он бросил последний взгляд в изумрудные глаза и не поймал в них ничего. Аль-Хайтам, опустив руки, молчал. В голову не приходило ничего. Снова добиваться одобрения от соседа? Снова приклонятся ему в ноги, чтобы Хайтам смилился сказать ему хорошее слово? Снова тот выиграет в споре? Снова тот прав, а Кавех неудачник, что приклеился к нему и не отлипает? Он виноват в этом всём? Аль-Хайтам ушёл в свою комнату спустя пять минут молчания. Кавех, умывшись от тяжести головы из-за алкоголя и криков, направился к себе. Он не спал почти всю ночь. И где-то под утро, сидя на кровати и глядя в тёмное окно, он точно убедил себя в мысли, что он виноват в их разладе, что он виноват в незаинтересованности в жизни любимого, что он виноват в своей никчемности. Не думая, он собрал вещи и уехал в Порт-Ормос на рассвете, не попрощавшись. Кавех всё-таки решился исправить тот проклятый проект, и, может быть, если повезёт, ему заплатят. Тогда он сможет снова снимать маленькую комнатку где-нибудь в городе — хотя бы на время, чтобы не видеть аль-Хайтама. Тигнари был прав. Тигнари всегда был прав насчёт Хайтама. Три дня в Порт-Ормосе прошли как в тумане. Он работал на износ, проверял грунт, пересчитывал нагрузки, спорил с прорабом, чертил новые схемы при свете масляной лампы. Работа глушила мысли, он был благодарен ей за это. Но по ночам, когда он оставался один в тесной комнате с видом на порт, тишина становилась невыносимой. Он лежал без сна, глядя в потолок, и думал о том, что дома — да, он всё ещё называл это место домом, — наверное, Хайтам сидит на диване с книгой и даже не замечает его отсутствия. Через три дня он вернулся в Сумеру. Остановился у двери, постоял, собираясь с духом. Потом дёрнул за ручку — закрыто. Пошарил в сумке, проверяя карманы, — ключей не было. Видимо, он забыл их, когда уходил, собираясь второпях. Он постоял ещё минуту, глядя на дверь. Аль-Хайтама увидеть хотелось до тошноты. Но он развернулся и пошёл прочь, через пару часов уже шагал с научной группой в сторону пустыни, вглядываясь в горизонт, где пески сливались с небом в единую золотисто-серую полосу.