А что если бы....

В Литтел-Уингинге, на Тисовой улице, где все дома как один похожи. Там где каждый из соседей боялся осуждения. В доме №4 жила прекрасная семья, состоящая из двух взрослых и единственного ребенка. Именно так считали их соседи. Но реальность всегда оказывается хуже, чем кажется на первый взгляд. В крохотном чулане под лестницей, жил мальчик с малоизвестным для маглов именем, "Гарри Потер". В каждом уголке мира все нынешние облодатели волшебных палочек знали его как героя. Чтобы найти всех скилетов, нужно окунуться в ужасы семьи Друслей.

***

— «МАЛЬЧИШКАА!» — раздался громкий, басистый голос главы семейства. Из чулана выскочил ребенок, подтягивая сползающие огромные штаны и крепче затягивая шнурки на торсе. Встав напротив полного мужчины, ребенок, не произнося ни слова и не поднимая глаз, начал вслушиваться. — «Почему кусты все переломаны!» — произнес мужчина, замахиваясь по и без того синему, истерзанному тельцу. Ребенок не шелохнулся, слезы не хлынули из глаз. Он продолжал слушать. — «Дадли уже все рассказал. Кто тебе, мальчишка, дал право брать его меч?» — кричал мужчина, толкая тощего ребенка в коридор и запирая его в чулане. — «Чтоб мне ближайшие четыре дня на глаза не попадался!» — мужчина стукнул по двери, запирая ребенка в тесном помещении. Сев на кровать, ребенок чуть вздрогнул. Его тело адски болело, и произносить любой звук было мучительно больно. Только Гарри знал правду, но возразить словам единственного ребенка Дурслей он не мог. Поэтому, даже когда Дадли был виновен, всегда ругали именно Гарри. Сейчас Гарри семь лет, но, несмотря на столь малый возраст, он познал жизнь хуже многих взрослых. Часто его избивали. Иногда неделями не кормили. Благо, раз в неделю ему давали около двух литров воды из-под крана. Но даже за такие условия он был благодарен. Ведь для Дурслей он был никем, да и их слова о приюте пугали его, поэтому он всегда брал все обязанности и вину на себя. Но это никогда ему не помогало. С каждым годом удары становились сильнее, а слух из-за частых ударов головой пропадал, да и видел он уже плохо. Но Дурслям было плевать на здоровье «балласта». Возможно, он бы дожил в их доме и сбежал в шестнадцать лет, но история не благосклонна к нему. В 1988 году, когда Вернон был особенно зол из-за сорванной сделки. Поэтому, подходя к дому, он зло улыбнулся, открывая дверь с выкриком. Ребенок сидел в чулане, когда услышал громкий крик. Страх сковал его конечности, а глаза метались из стороны в сторону в поисках укрытия. Он не успел: дверь чулана отворилась, ударяясь о стену. Схватив ребенка за шкирку, Вернон вытащил его из чулана, швырнув в вазу, отчего та разбилась, и осколки впились в спину ребенка. Гарри застонал, пытаясь сдержать крик, но боль была невыносимой. Вернон не обращал внимания на слезы и мольбы, продолжая вымещать злость. Его лицо исказилось от ярости, а глаза сверкали безумным огнем. — «Ты всегда все портишь! — рычал он, — Ты — причина всех моих неудач!» — и снова ударил, не щадя ни слабого тела, ни хрупкого духа мальчика. И в тот же миг он бросился вперёд, нога метнулась в воздух, ударив ребёнка прямо в живот. Хруст костей был едва слышным, почти незаметным, но боль пронзила Гарри с такой силой, что он вскрикнул — и сразу замолчал, потому что звук был слишком тихим, слишком человеческим для этого места. Потом — ещё один удар, в плечо, потом в бок, каждый — точный, жестокий, как карта боли, которую взрослый решил начертать на теле мальчика. Он не останавливался. Каждое движение было продуманным, целенаправленным: локоть в челюсть, колено в спину. Ни одного удара по случайности. Никакого сострадания. Только расчётливая жестокость, которая знала, где именно причинить больше всего страданий, где кожа тоньше, мышцы слабее, где сердце может остановиться от страха. — «Ты скоро узнаешь, что такое настоящая боль», — прошипел он, почти шепча, как будто это была тайна, которую нужно было передать, а не просто сказать. Лицо его побагровело, дыхание стало коротким, рваным. Он смотрел на Гарри, но видел не мальчика — своего врага, свою тень, свой кошмар, которого он сам создал своими страхами и поражением. Затем он повернулся, шагнул к двери, захлопнул её так сильно, что деревянные планки задребезжали, а стеклянная рама тряхнулась, будто хотела разлететься. Шаги удалялись — тяжёлые, ровные, уверенные. Словно кто-то, кому уже ничего не нужно, кроме того, чтобы покинуть место, где он чувствовал себя беспомощным. А Гарри — остался. Темнота была плотной, как вата, тяжелой, давящей. Воздух — затхлым, с перегретым теплом, которым пахло древнее время, забытые годы, пустота внутри человека. Но вот — одно маленькое окно. Узкое, заросшее паутиной, закрытое железными решётками, которые давно не смазывали, искрящимися от ржавчины. И всё же — там, за стеклом, пробивался свет. Свет, тонкий, бледный, как слеза, но живой. Не солнечный — нет, это был вечерний свет, рассеянный между домами, переходящий из одной улицы в другую, окутывающий город мягким фиолетовым оттенком. На фоне этого света — листья на деревьях, которые качались в лёгком ветерке, неслышном для тех, кто был внутри. Мальчик видел, как одна веточка тронулась, чуть-чуть — и вернулась на своё место. Это было странное чувство: быть частью мира, хотя бы на секунду, хоть и через стекло. Гарри медленно, с усилием, начал подниматься. Колени дрожали, как будто отказывались работать, кровь стучала в висках, голова кружилась. Он опирался на руки, которые тоже были покрыты синяками, царапинами, порезами, оставшимися после того, как он пытался спастись, укрыться, протянуть руку — и получил лишь удар. Теперь они держали его, как могли. Один палец — ссадина, другой — рана от острого края доски, которой он когда-то пытался защититься. Но он двигался. Продолжал. Каждое движение — победа над собой. Каждый шаг, каждый поворот тела, каждый вдох — всё было сражением. Он не хотел падать. Он не собирался сдаваться. Даже если мышцы дрожали, как осенние листья, даже если зрение плыло, и свет за окном становился двойным, тройным, как будто мир смещался, крутится вокруг своей оси. Он продолжал. Опора — руки. Дыхание — хриплый шёпот. Мысли — хаос. Но в какой-то момент — тело не выдержало. Внезапно всё перевернулось. Колено подкосилось. Стена чулана, старая, обшарпанная, покрытая пятнами от сырости, вспомнила его вес. Он упал — не с грохотом, не с криком, а тихо, почти бесшумно, как если бы само пространство приняло его, как родитель, которому никогда не было дано быть добрым. Гарри лежал. Невозможно было пошевелиться. Боль — не та, что была до этого, не острая, не резкая. Эта — тяжёлая, медленная, как будто его тело растворялось в полу, как масло в воде. Он чувствовал, как кости, мышцы, кожа — всё это теряет форму. Он дышал, но не знал, куда девается воздух. И в этом состоянии — он понял, что не помнит, как попал сюда. Не помнил. Никакого воспоминания. Ни одного детального образа. Ничего, кроме ощущения — тяжести, холода, вони. Он точно помнил, что был в коридоре. Был. Увидел, как дверь захлопнулась. Послышался голос — не его. Не его слова. Кто-то сказал: «Ты не нужен здесь. Ты не должен быть здесь». Потом — тьма. А потом — чулан. Как будто его просто... положили. Без объяснений. Без предупреждения. Будто он был лишним предметом, который надо было спрятать. Он не помнил, как вошёл. Не помнил, сколько времени провёл в темноте. Не помнил, почему он не кричал. Почему не звал помощи. Лишь одно — он знал, что здесь, в этом чулане, никто не найдёт. Даже если бы он закричал, даже если бы его голос пронзил стены, никто не услышит. Его имя — не называют. Его лицо — не показывают. Его существование — не признают. Он был не человек. Он был тенью. Объектом. Угрозой. И сейчас, лежа на полу, он внезапно понял: он не просто упал. Он уже давно не был на ногах.