Любимых хоронят заживо

«Сегодня, отравленный хмелем свобод Себя обезглавил безумный народ»

«The End of The Epic». Хор Иоанна Дамаскина

      Астарии едва исполнилось двенадцать, когда страну захватило жарким огнем революции. Она перепуганно смотрела в полуразбитое взрывом окно, прижималась к еще теплой от сна кровати и хотела громко рыдать, наблюдая, как все больший и больший огонь охватывал витиеватое здание городской ратуши.       Причина этой революции — попытки властей Санбардо заключить союз с извечными врагами, живущими по ту сторону высоких гор. Недовольный народ, захлебываясь в собственном безумстве, порывался уничтожить всё, что напоминало о прошедшей двадцать лет назад войне, в том числе и возможные мирные союзы. Идущий противно-холодный дождь не заглушал и не успокаивал пламя, а, напротив, будто подстрекал стихию поглотить в безжалостных языках всё живое. Сансет, город закатного солнца, на рассвете погрузился в оранжевые краски, и флагшток на фоне этого безумия развевался ярко-красным пятном с расправившей массивные крылья Жар-птицей.       Астария решилась незаметно открыть скрипящее окно как раз тогда, когда мимо её особняка проходили двое одетых в красную форму полицейских. Сквозь общую какофонию звуков до неё долетели обрывки разговора:       — Фрозистан воспользуется вот этим, — многозначительный кивок в сторону революционного поприща, — и тогда война повторится вновь. Люди этого не понимают.       — Лучше уж война, чем союз с белокожими тварями. Я хоть и ребенком был, а помню, как они своей варварской оравой с гор будто стервятники спускались, — второй закатил глаза, сцепив с пояса висящий на нем серебряный кинжал. — А лучше, пусть действительно война. Я каждому горному варвару перережу глотку.       Внутри Астарии все болезненно сжалось. И нет, не от вероятности скорой войны. Смотря на медленно падающий в объятия пламени флагшток, в голове она раз за разом прокручивала произнесенные гвардейцами слова. И с вложенной в те речи ненавистью и злобой сомнений не оставалось: он действительно убьет. И ей бы не стоило переживать о вероятной смерти от рук блюстителей закона, если бы не одно «но».       Астария медленно обернулась на стоящее сзади амальгамное зеркало, рассматривая себя. В несовершенном стекле отражалась до ужаса хрупкая девочка; белая ночная сорочка неопрятно сползла на угловатые детские плечи, открывая практически белую кожу впалых ключиц. Глаза, два неземных аквамарина, полнились солоноватой жидкостью, а оттого их болезненно щипало, и в глубине зрачков Астария разглядела затаившийся животный страх. Собранные в косу холодно-белые волосы в отблесках горящего огнем города отсвечивали рыжими бликами, и мириады выбившихся локонов, вторя танцующим языкам пламени, колыхались от залетавшего в дом пепла.       «Но» заключалось в том, что среди темноволосых, загорелых жителей солнечной столицы она всю жизнь оставалась белой вороной. «Но» заключалось в том, что отродьем горных варваров, о смерти которых столь неистово молился народ, затеявший революцию, была она.       День едва успел опуститься к полудню, когда градоначальника, а затем и главного сенатора, обезумевший народ забил камнями, подобно первобытным людям, вывешивая обгорелые тела на острые копья на стенах ратуши. В этой анархии новоизбранные власти издали первый указ.       Любой представитель Фрозистанской расы должен быть немедленно уволен с любой должности, приносящей ему доход больше двухсот имале в неделю. Любой представитель Фрозистанской расы, имеющий собственную землю и хозяйство на ней, обязан отдать ее истинному народу Санбардо. Любой представитель Фрозистанской расы, имеющий ребенка младше пятнадцати лет, должен явиться на народный суд.       Выслушивая эти слова, которые извещал разъезжающий на вороном коне глашатай, Астария жалась к материнскому голубому платью, сжимая его в тонких белоснежных пальцах. Она невольно рассматривала родителей, стоя на пороге их расписного особняка, цепляясь взглядом за каждую отметину на усталых лицах, словно видела их в последний раз, стараясь сохранить остатки воспоминаний еще дореволюционных. Её мать была коренной жительницей Санбардо, со смуглой от палящего солнца кожей, копной кудрявых темно-коричневых волос, отливающих ярко-медными бликами под солнцем. А отец… А отец, с тонкой светлой кожей, стоял, рассматривая разруху улиц глубокими, почти рыбьими глазами, на порядок ниже её матери и с прямыми белыми волосами. Шествующие под их окнами революционеры с улюлюканьем заглядывали в окна, выкрикивая ругательства её матери и отцу, и Астария молилась, сжимая в руках Святое Письмо в кожаной позолоченной обложке, чтобы Жар-птица сжалилась над ними хотя бы сейчас.       Тогда она надеялась на статус отца. Он был богатым купцом, он имел необъятную власть в этом городе, он смог бы ее защитить, если бы захотел. А он бы захотел. Он обязан был захотеть, она была единственной дочерью. Солнце опускалось к закату, окрашивая горизонт первыми брызгами рыже-красных оттенков, когда в особняк зашли трое одетых в роскошные фиолетовые смокинги революционеров. Неопрятно натянутые через плечо шёлковые алые ленты были покрыты пылью, словно насмешка над бывшими властями и немой знак: «власть добытая в бою». Астария пряталась под лестницей, вслушиваясь в их голоса за дубовой дверью отцовского кабинета, надеясь, что следующим звуком не будет крик ужаса или выстрел пистоля. Когда она услышала приподнято-веселые тона в их голосах, среди которых был отчетливо слышен всегда холодный отцовский скрежет, вместе с облегчением почувствовала, как в душу забиралась противным холодком… тревога. Что-то, чёрт возьми, было не так.       «Не так» действительно случилось. Сумерки сгущались над тлеющим городом, скрывая бледно-серый пепел ночной тьмою, когда вернувшийся к ней в комнату отец грубо схватил её за плечи и бросил на шероховатый синий ковёр. Всё вдруг стало для неё чужим. Астария чувствовала, как панталоны пропитывало кровью от разбитых колен, и сглотнула подступивший к горлу ком, когда её схватили за волосы и потащили к выходу из поместья.       Стоя около устало сгорбившейся на коленях матери у ворот уже-не-дома, Астария рассматривала покрытую золой мокрую брусчатку, смаргивая слезы от разъедающей все естество вони потухшего костра и мглистого зловония текущей рядом реки. Белоснежная ткань нижних одежд, а за ней и приторно-зеленого цвета юбка, пропитывались буро-красной кровью, а испачканные в городской грязи расписные туфли глумливо кричали ей о том, что больше она купцу не дочь, и её фамилия, Соболь — лишь отголосок роскошного прошлого.       Смеялся ее отец в кабинете не от радости, что революционеры за взятку согласились не трогать его семью. Всю ту радость Ян — а отныне она пообещала себе, что называть его будет только по имени — испытывал лишь от перспективы спасения своего дохода и трусливой задницы, скрытой под лоском дорогих одежд. А продажные революционеры, что были больше верны шелесту желтых бумажек с нарисованными числами, а не полной благородства идее никогда не брататься с белокожими отродьями, выставили лишь одно условие.       Такое же гнусное, как и они сами.       Выгнать прочь супругу и ребенка.       Ведь негоже девушке из Санбардо делить ложе с фрозистанцем. Ведь негоже, чтобы глупое отродье горных варваров думало, что имело право на хорошую жизнь лишь из-за отцовских денег.       Тем долгим вечером они прятались под мостом, ютясь среди потерявшихся в огне дома таких же женщин и детей. Шумевшая около них река заглушала шепот растерянных голосов, потерявших все одним утром. Астария чувствовала, как несколько сидящих рядом детей прожигали её взглядом, тыкая на белесые волосы, и их родители в ответ бросали тихое: «из-за таких как она, мы и сидим сейчас тут».       Астария на это, стиснув зубы, молчала, поглаживая по жилистой руке обессилено заснувшую мать. Народ безумствовал, возлагая вину, как всегда, не на свои ошибки, а на горных соседей, которые о произошедшем еще даже не ведали.       Мозг рисовал перед ней миллиарды радужных картинок детства, оборвавшегося сегодня утром. Тяжело выдыхая в ночную тишину, она вспоминала все свои наряды, кукол, дорогие книги на разных языках; закрывая глаза, представляла, как гладила широкий нос своей любимой лошади, практически ощущая, как под тонкими пальцами лоснилась короткая белоснежная шерсть.       Той же ночью она возненавидела белый. Лишь от одного взгляда на белокурые пряди, выбившиеся из тугой косы, ей хотелось содрать их с себя вместе с кожей и выкинуть в самые далекие лесные чащи. Чтобы больше никогда не слышать презрения в свою сторону из уст глуповатых людей. И своё слишком благородное имя возненавидела. И расписные туфли, подаренные ей не так давно за отменную учёбу. Ненавидеть Астария хотела всё и, рассматривая умиротворенно спящее материнское лицо, ловила горестную мысль на задворках сознания: страдала сейчас её мать только лишь из-за рождения Астарии на свет. Оттого она хотела взвыть волком на безразличную к земным страданиям луну и, ухватившись за остатки тлеющей веры в Жар-птицу, взмолиться богине и её дочерям о пощаде. Точно так же сильно, как ей хотелось воззвать и к божеству, жившему на родных-чужих фрозистанских землях, что его идеология неизбежно наступающей расплаты за грехи не могла дать трещину именно сейчас.       Nenio foriras sen spuro — все, что она помнила на горном языке из тех времён далекого детства, когда еще жива была верующая в Монта Като бабушка. И теперь это отбивалось в ноющей головной боли, в изматывающей ломоте костей, в каждом тяжёлом вдохе спертого морозного воздуха.       Астария забрала свою накидку из материнских рук и надела её на плечи, надеясь согреться хотя бы так. Едва ли это было спасением от тремора и нещадно трясущегося от произошедших горестей тела, но она пыталась утешить себя, шепча безмолвное увещевание, мол, не так уж и плохо.       Обнадеживая себя, что кошмар закончится к утру.       Но спустя каких-то два часа, когда небесный купол принял всю палитру сине-черных оттенков, она поняла, что продолжать попытки уснуть, сидя с закрытыми глазами на холодной сырости камней, не меньше, чем бессмысленно. Тогда же Астария решила пойти… Просто пойти.       Революционеры объявили комендантский час, а потому ей хватило благоразумия пробраться через скопище спящих людей, стащив у какого-то мальчишки холщовые штаны и темно-серую рубашонку, и дойти до другой мостовой опоры. Скрывшись в тени, она переоделась, поверх накинув запятнанную грязью накидку и укрывая под ней копну белесых волос.       Лучше быть беспризорным мальчиком, чем благородной девочкой горного отродья, которую расстреляют, просто увидев силуэт меж покосившихся домов.       Несколько раз едва не скатившись, она поднялась на пологий склон речного берега, из-за чего перепачкалась в грязи и размокшем песке, и села на покрытую росой траву. Мост тянулся вперёд, к мерцающим огням жилых районов Сансета, и Астария рассматривала его, словно видела впервые. В груди щемило чувство доселе неизведанное, какая-то всепоглощающая тоска раскидывала над ней свои чёрные крылья, угрожая забрать остатки тлеющих эмоций прежде, чем Астария сможет похоронить их самостоятельно.       Хоть самостоятельно ей этого делать не хотелось.       Она прошла до конца моста, уходя от Призрачного прочь, и вошла на знакомые ей улицы, ощущая себя не меньше, чем чужеземкой, на дорогах, где с озорным смехом всё детство проходило со школьными друзьями. А что со школой?       Астария прошла от реки до своей гимназии, петляя по вороному мраку знакомых развилок и улочек. Она оступилась, когда взор упал на освещенный лунным ореолом учебный двор.       Ради пресвятой Арты.       Ради сестер её: Глоры и Саны.       Ради Жар-птицы и Ричекса.       Ради всех божеств и святых, которых она только могла вспомнить.       Гимназии больше не было.       Ей хотелось рвать аорту в истерических криках ужаса, упасть коленями на промозглую землю и воззвать хоть к чьей-нибудь помощи. Хотелось закрыть глаза, вырвав яблоки из глазниц, чтобы больше никогда не видеть картины, удручающей разум. Ей хотелось вырезать своё сердце прямо сейчас, выбросив его на залитую прошедшим дождем землю, и умереть прямо тут, застыть бесчувственной статуей и не оживать.       Сожжённое до тлеющего пепла здание, где еще вчера она сидела за дубовой партой, внимая истинным наукам, своей разрухой норовило растоптать остатки самонадеянной гордости. Выбитые стекла блестели точно спустившиеся наземь звезды, обугленный камень черными обломками сливался с чернотой ночи. Оборванные флаги и гобелены больше походили на разодранные тряпки, чем на символы усопшего одним днем величия.       Астария позволила себе опрометчиво сорваться, вынырнув из безопасного затенения, дабы ухватить с пепелища хоть что-нибудь, что напоминало бы о прошлом.       Это имело цену.       Когда за спиной раздалось приказное: «стой, зараза!», Астария бросилась прочь, путая пути переулков между собой, ныряя в тени закоулков, перепрыгивая через сливные ямы и ловя себя на внезапно пришедшем осознании. Её туфли стучали, оставляя за собой практически осязаемый след мелодичных перестуков по мокрой брусчатке.       Она скрылась за ближайшим поворотом, расстегивая обувь дрожащими пальцами и отбрасывая в ближайший мусорный ящик с громоздким звоном, и тут же осознав ошибку. Осознав её в ту же секунду, когда увидела боковым зрением лиловый отблеск полицейского кафтана за ближайшим поворотом.       Астария спряталась меж двумя домами, прижимаясь к влажной каменной стене, и почувствовала, как к глазам подступили слёзы, уже в который раз за этот слишком долгий день. Она зажала рот руками, позволив себе лишь страдальческий выдох в замершей столичной мгле, утирая влагу рукавом.       Дождь начался снова. Остужая пепелища прошедших пожаров, словно умиротворяя разбушевавшиеся от переворота сердца горожан. Стоя босыми ногами на городском тротуаре, сжимая в сотрясающихся пальцах лоскуток от оборванного флага, Астария ощущала, как внутри обламывалось что-то, что никто не мог бы осознать.       Гвардеец все же ушел, оставляя за собой эхо отборной брани от досады, что «жертва» успела улизнуть.       Она позволила себе на секунду расслабиться, сгорбившись под проливным дождем. Давая тяжелым каплям разбиваться о пропитанные болью краденые одежды, Астария обхватила себя руками, подрагивая от настигающей её истерики и болезненного осознания.       К утру этот кошмар не закончится.       В общем-то, больше никогда.       Между двумя домами она провела еще около пяти минут, осев на мокрую землю и пытаясь задавить в себе почти истерические всхлипы, вонзаясь ногтями в тонкую кожу хрупких плеч.       После заставила себя встать на ослабевшие ноги, переступила по уже собравшимся лужам и снова бесцельно побрела по знакомым разрушенным улицам, пряталась в обсидиановом покрывале теней и сжимала в руках кроваво-алый лоскуток ткани с самым краешком крыла Жар-птицы на нем.       Она дошла до центральной площади, не рискуя выходить на свет, и с почти апатичным «чёрт» в глубине сознания осматривала руины обгорело-окровавленных стен ратуши. Флаг на ней был теперь совсем чужой — ярко-пурпурный с бронзово-загорелой рукой, держащей в руках огненное перо.       Тела Главного сенатора и Градоначальника висели тряпичными куклами на оборонительных шипах, кровь с них уже будто вся вытекла, а её буро-бордовые подтеки пропитывали грубые стены своими кричащими отголосками.       Всё рушилось.       Астария нашла в себе силы укутаться в накидку плотнее, отвернувшись от дотлевающих остатков прошлого, и пошла дальше.       Ноги вели её сами. Она дошла до слишком знакомых кованых ворот, которые ещё утром могла назвать своим домом.       Ожидала увидеть там если не разруху, то хотя бы гнетущую тишину.       Что-то оборвалось в нутре еще раз, когда в уже замененных стеклах особняка она увидела зажженные огни свечей и масляных ламп. Услышала сквозь приоткрытые окна шум веселых голосов, звон дорого хрусталя там, где переливались маленькими морями алкогольные волны горячительных напитков. Практически вырвала из всего круговорота звуков отцовское: «Выпьем за нашу удачу, друзья!».       Друзья.       Друзья.       Астария согнулась, ощущая пронзающую её боль, и остекленелым взглядом рассматривая высокие стены чуждого теперь поместья. До последнего живущая в голове надежда о том, что отец лишь подыгрывал предателям, чтобы спасти её и маму, теперь окончательно упала, разбиваясь с грохотом подобно тонкому заморскому фарфору. И заменилась ненавистью.       Астария стиснула зубы, крепче вжавшись в выемку на кованых воротах. Она ощущала, как ненависть внутри неё разгоралась разрушительным пожаром. Пожаром такой же силы, как тот, что еще днём желал похоронить остатки мирной жизни.       Она хотела отомстить ему. Просто ему, без имён или обозначения родственных связей, теперь в этом самом нём она видела только гнусного предателя, променявшего жизнь своей семьи на свои драгоценные корабли и деньги. Астария не знала как, не знала, у кого просить помощи, но идею об обязательной мести в своих мыслях запечатала словно раскаленным тавром на костях и подкорке мозга.       Ради всех известных ей святых, она заставит его давиться своими же деньгами.

Тогда она похоронила первого родного человека.

      Следующим утром, с рассветом, они с матерью ушли из убежища беспризорников. Сжимая материнскую руку и закрывая своей накидкой волосы, Астария ступала по улицам, залитым солнечным светом, среди празднующих шатающихся революционеров, каждый раз сильнее вжимаясь в материнскую юбку, когда рядом мелькали пурпурного цвета кафтаны.       Она до першения в горле хотела кричать на окружающих, что все они лишь гнусные предатели, которые не понимали совершенно ничего, что Фрозистан о новой войне и не думал, что они сами порывались ее развязать. Но от собственного бессилия ей ужасно сводило челюсть, когда Астария пыталась проглотить рвущиеся наружу оскорбления.       Больше всего ненавидела она Городскую Гвардию: те так легко променяли красный цвет на приторно-фиолетовый, нарушая все клятвы, которые давали на церемониях. Словно им совершенно не было дела до того, какая рука их кормила, чьему слову они подчинялись.       Им повезло найти затхлую каморку — тяжело было назвать это нечто квартирой — в каком-то доме на окраине, а хозяйка согласилась сдавать её за смешные деньги, жалостливо поглядывая на одетую в мальчишеские одежды Астарию. Мама пошла на работу, устроившись торговкой недалеко от портовых бухт, а Астария первое время пряталась в квартире, боязливо выглядывая из окон на бесцельно слоняющихся шокированных горожан.       Свою одежду она так и не вернула, продолжая ходить в тех украденных штанах и рубашке, согревая содранные от долгой ходьбы ноги в трухлявом одеяле. Иногда Астария надеялась, уклыдаваясь спать на полу материнской комнаты, — в собственной она засыпать боялась — что, открыв глаза следующим утром, окажется в своей комнате в родном поместье или же, на худой конец, за тяжелой школьной партой, на уроке математики.       Но нет. Каждое утро она просыпалась с все больше растущей пустотой внутри и все больше заполняющей ее ненавистью к отцу. Каждое утро смотрела вслед уходящей на работу матушке, свернувшись клубочком на деревянном холодном полу, и беззвучно плакала. Едва ли это помогало ей пережить все те чувства, что крутились в ней.       Одним вечером мать вернулась с небольшой латунной коробочкой в руках и небрежно бросила её в руки вымывавшей пол Астарии.       — Это хна. Перекрасим тебе волосы, пойдешь на работу, — материнский голос звучал безразлично и сухо.       — А как же школа? — Астария спросила это раньше, чем успела подумать, за что ей прилетела размашистая пощечина, и лицо обожгло.       — В себя приди, Тари, — брошенное было столь холодным, что она тогда поёжилась от пронзившего её мороза. — Тебе три года до совершеннолетия, можно идти заниматься… Чем-то, что принесет тебе доход.       Той ночью спала Астария уже не в материнской комнате, осознав внезапно, что поддержки у нее не осталось. Что любить как раньше её не будут, и ей теперь самостоятельно нужно заботиться о себе, собираясь по кусочкам после того, как мир ее падал.       Хна пахла дурманяще-травянисто, когда Астария покрывала ею волосы, вычесывая их надломанным гребнем. Собрав потом волосы в низкий пучок, она тяжело засмеялась, падая на пол с истерическим «мама, забери меня, прошу!», оставшимся в пустой квартире без ответа. Её волосы были неопрятно-каштановыми, контрастируя с белесой кожей, но это можно было списать на дальних — уже, конечно, мертвых — родственников, а вот перемазанные хною руки никак не хотели отмываться в дождевой бочке.       Выйдя на улицу во все тех же брюках с рубашкой, Астария в поисках работы пошла к рынку, первое время боязливо ёжась от каждого случайного к ней прикосновения или слишком жестокого оклика за спиной. Мама нашла ей какую-никакую обувь, и теперь ей хотя бы было не так холодно на мокрой от проливных дождей брусчатке.       Работы для неё не было. От всех прилавков её с громкими возмущениями отгоняли, если не отталкивали покореженными метлами, и от бессилия она уже хотела спрятаться в укромном уголочке, просидев там до утра. И тогда же одернула себя, вновь поднимаясь на ноги. Теперь у нее не было времени на это.       Под покрытой мхом и плесенью рыночной стеной Астария вдруг заметила старика. Его седая борода и спутанные волосы тащились едва ли не по земле, и, развалившись на украденных где-то в мусорке одеялах, тот спал, отвернувшись спиной к окружающему миру. Рядом стояли несколько букетов полевых цветов — скудная попытка торговли, которая не задалась. У его рук она вдруг заметила кожаный мешочек, предполагая, что именно в нем находилась выручка от тех самых букетов, если вдруг старику удалось-таки продать хоть один.       В ней билась совесть, ударяясь белой пташкой о прутья-ребра, заставляя раздумывать о возможности вернуться домой без денег и не нарушать свои же законы морали.       Астария с трудом, но отмахнулась от этого, аккуратно направившись к спящему старику. Если она не сможет принести матери хотя бы десяток имале к вечеру, её выгонят прочь из дома, подобно осточертевшему хозяевам котенку. О дилеммах совести она задумается позже.       Забрав кошель с монетами, Астария отошла назад, прижимая его к груди, словно самое ценное, что у нее было, и бросилась бежать, запинаясь на усталых от бесцельного брожения ногах. Старик не проснулся, не заметил еще пропажи, но убегала Астария до тех пор, пока не оказалась далеко за пределами рынка. А затем, скрывшись за безопасным поворотом, скомкано выдохнула, утихомиривая разбушевавшееся сердце.       Трясущимися руками она заставила себя пересчитать выручку, перебирая в дрожащих пальцах бронзовые монеты с чеканенным солнцем на них. Семьдесят восемь имале. Деньги, которых хватит на… На что-нибудь. На что-то, что хоть немного скрасит жизнь, напомнит о беззаботных детских годах.       И тогда же одернула себя. Она позволила себе украсть, стала самой настоящей воровкой, нарушая все предписанные ей законы морали. Ради спасения вынуждена была пойти на преступление. Астария села на землю, поджав колени под себя, и в попытках не сорваться на крик закусила губу, впиваясь ногтями в свою же кожу.       Навязчивым наваждением в висках билась мысль о том, что ей стоило бы признаться во всем, но здравый смысл оказывался громче. Не укради она сейчас, умрут они с мамой с голоду в ближайшие дни. А если уж она не может найти работу, придется вот так.       Вечером Астарии повезло увидеть на устах мамы какое-то подобие улыбки, когда она уложила ей в руку набитый монетами мешочек. Сознаться духу не хватило, но когда материнские пальцы хвалебно-утешающе прошлись по непривычно-каштановым волосам, легкий укол совести обдал жаром в районе торчащих ребер.       Чуть более полутора лет прошло с огненных событий революции, когда взрыв вновь встряхнул сонную столицу. Тяжелый свинцовый шар из пушки пролетел от пограничного поста, приминая карточным домиком едва отмывшуюся от крови ратушу.       В этот раз страха, пожиравшего изнутри, Астария не почувствовала. Лишь с громким стоном откинулась обратно на промятую подушку, зарываясь в складки-трещины одеяла, и с тяжелым выдохом протянула только:       — Жар-птица, утихомирь свои крылья, прошу.       Новость о нападении Фрозистана столицу облетела быстро. И вновь, заплетая в косу бело-серые волосы, подумывая о том, что нужно купить новую хну, Астария слышала из приоткрытого окна голоса прохожих, надломанным голосом шепчущих под нос молитвы высшим силам.       В этот раз ей терять было нечего. Умрет, так умрет. Без денег не останется, за все это время она научилась неплохо подворовывать, дуря людей на рынке. А еще очень хорошо научилась заглушать внутри себя эмоции и лишние мысли, не позволяя себе даже секундных слабостей.       А затем, устало обернув голову на полусонную костляво-исхудалую мать, стоящую в дверном проёме, отпрянула, роняя на пол деревянный гребень.       — Мам… Мам, ты чего? — голос предательски подводил, ноги норовили согнуться, заставляя Астарию плашмя упасть на кровать и удариться спиной о жесткие пружины.       А мама ее не слышала, как не слышала тогда, когда Астария с молитвой в очах спрашивала, пойдет ли она снова в школу. Мама, лишь тяжело переваливаясь на худых ногах, подходила к ней, смотрела оголодавшими глазами, цепляясь за каждую деталь лица своей дочери.       А в руках она держала нож.       Тот блестел в рассветно-розовых лучах, отражая солнечный свет в мутном лезвии. Астария от осознания хотела в истерических конвульсиях закричать, что быть такого не могло, её точно где-то жестоко обманули, если это не глупый ночной кошмар.       В двенадцать лет ее предал Ян, оставляя вроде-как-дочь без крова и денег, с угрозой умереть от несправедливости мира.       И едва ли она успела научиться жить без этого, как над её тонкой шеей мать вознесла старый нож для разделки мяса, угрожая расправиться с собственным ребенком.       — Мам… — Астария, задыхаясь, цеплялась пальцами за простыню, вжималась в кровать, надеясь на нее, как на спасение.       — Из-за вас, — материнский голос не ласковый, он грубый и низкий, полный презрения и ненависти, — из-за таких, как ты и твой отец… Из-за вас война, белокожие твари, — тогда же мать занесла над ней этот самый нож. Астария кое-как успела схватить её за руку, и острое лезвие вонзилось в матрас около её шеи.       — Мам, мамочка, — Астарию изнутри рвало будто когтями, выжигая тавром клеймо на каждой внутренности. — Мамочка, ты чего? Мама, я тут причем? — она срывалась на крик, подрываясь на ослабшие ноги.       Астария отскочила в сторону, наблюдая, как женщина перед ней выпрямилась, продолжая сжимать нож в жилистой руке. Первый удар от матери пришелся на щеку, кожа разгорелась болью.       — Горные отродья вроде тебя только и делают, что портят жизнь людям, — мать злобно рычала, занося руку второй раз и отвешивая новую оплеуху. — Я жалею, что вообще связалась с твоим отцом.       Новый удар прилетел кулаком в живот. Женщина хоть и слаба, но Астария согнулась пополам, чувствуя подступающую к горлу тошноту. Она ведь тоже не ела уже пару дней.       Тело ударило морозной дрожью, когда мать схватила ее за волосы, заставляя подняться.       — Ты самая главная ошибка моей жизни.       Астария почувствовала, как с новым ударом на губах осел солоновато-горький привкус.       — Из-за таких, как ты, началась война.       Астарию толкнули за плечи. Ноги едва выдержали, когда она поскользнулась на оброненном гребне.       — Я убью хотя бы одного из вас.       Астария ударилась затылком о зеркало, и то рассыпалось на осколки с мелодичным перезвоном битого стекла. В глазах все плавало и от слез, и от помутневшего после удара рассудка. Но она все же различила силуэт матери перед собой, отблеск ножа, зажатого меж бронзово-загорелых пальцев, широкий замах в свою сторону.       Тогда же догадалась упасть, ударяясь коленями об усыпанный стеклом пол и практически осязая, как нож в материнских руках пронёсся в жалких миллиметрах от её шеи.       Действовала Астария, подобно дикому животному, инстинктивно выискивая пути к мизерному шансу на спасение. Ей удалось схватить обломок поострее, перекатываясь в сторону.       Она кое-как поднялась на ноги, ощущая, что её штаны пропитывало кровью с разбитых коленей, и посмотрела на мать. Та стояла спиной, дышала подобно упустившей на охоте добычу львице. Когда в голову Астарии въелась мысль, что матушка передумает, осмыслит страшные слова, мать развернулась к ней рывком.       Дальше Астария не думала, когда бросалась вперед, сбивая женщину на пол и вонзая в пульсирующую жилку на её шее острый зеркальный осколок. Тот впился и в ее ладонь, и рукав залило темно-бордовым. Кровь хлестала фонтаном из открытой раны женщины под ней.       Дыхание Асаэль остановилось ровно в тот момент, когда Астария обрела ясность рассудка. Глаза округлились, она приподнялась на дрожащих руках и бросилась к маме, прижимаясь к остывающей шее, ощущая ту такой же мягкой, какой она была в детстве, когда она засыпала в материнских руках. Сердце в омертвевшем теле больше не стучало, и Астария дрожащими пальцами цеплялась за покрытое кровью платье, сминая в озябших руках ткань. Тогда же аккуратно провела рукой по шее, задевая пальцами края раны, с подступающей к горлу тошнотой разглядывая разрезанные мышцы и мягкие ткани.       На секунду она рассмотрела белесый отблеск среди кровавых ошметков.       Осознание, принятие ситуации пришло к ней почти сразу, и зародившиеся на губах отголоски мыслей осели безмолвным пеплом где-то внутри. Она легла около мамы на залитом кровью полу, свернулась, подобно котенку под еще теплым телом, и так же точно заснула.       Когда она открыла глаза, вокруг было темно, а солнце, давно опустившееся за мутный горизонт, уступило свое место тонкому лунному серпу. Астария нерасторопно села, осматриваясь вокруг. Крови в комнате просто ужасно много, ей казалось, что этот металлический запах уже намертво въелся во всё её существо.       В ужасе она отодвинулась прочь, когда почувствовала окоченевшую плоть около себя.       Асаэль смотрела мимо неё остекленевшим и навеки замершим взглядом, наполненным презрением.       И кроме всей той боли и тоски, наполняющей её до самых краёв, Астария физически ощущала заевшую в мыслях фразу: «Она первая пыталась меня убить. Жизнь за жизнь».

Тогда она похоронила второго родного человека.