Любимых хоронят заживо

      «Все мы родом из детства.» Маленький принц. Антуан де Сент-Экзюпери.

      Первые дни после смерти Асаэль Астария провела, закрывшись на все замки, в квартире, словно призраком перемещаясь между комнатами. Свою она обходила, засыпая либо на страшно-холодной кухне, либо на мерзко-колючем ковре коридора. Зайти в материнскую не решалась: там, на покореженном деревянном полу, ей всё ещё чудилась обдуренная собственным отцом двенадцатилетняя девочка, каждую ночь читающая молитвы божествам.       Едва ли те эфемерные божества были ей спасением.       Но по прошествии недели, когда в задурманенный разум пробилась светлая мысль, что скоро её матушку начнут искать, — да и тело начало исторгать неприятный запах, который скоро дойдёт до соседей — пришлось искать способы выживать дальше.       Шансы, по правде, у нее на то были минимальные. Но из еды оставалось лишь прокисшее козье молоко, обрубок сыра, грозившийся заплесневеть, и ломоть хлеба, которым при должном желании можно было убить мелкого грызуна.       Перспектива попасть в колонию для малолетних её пугала. Ей вот-вот должно было исполниться четырнадцать, всего год до совершеннолетия, Высший суд не будет с ней церемониться. По прошествии года, её бы точно казнили.       Сидя на покосившемся кухонном табурете, в руках Астария покручивала тонкий зазубренный нож, которым обычно нарезали сыр. Воруя и иногда торгуя вместе с мамой, она часто крутилась около одной из улиц на портовом рынке.       На той мощенной камнем улочке, усыпанной прилавками и киосками, товар продавался самый ценный. Астария каждый день видела прибывающие корабли с поднятым на них черно-белым флагом, слышала, как из трюмов доносился напуганный шепот и детский плач.       Однажды она даже прошлась по тому торговому ряду, наигранно-безразлично осматривая стоящий там товар, обмотанный в мокрые лохмотья, которые едва прикрывали то, что стоило бы прикрыть.       Работорговля. Она процветала в Сансете, особенно когда молодых девушек продавали в любовные или картежные дома, где те были не более, чем дрессированными обезьянками на привязи. Особых размеров, необъятного радиуса и силы работорговля достигла тогда, когда представители горной расы вновь стали жесточайшими врагами народа.       Идея продать в рабыни саму себя казалась ей до смешного абсурдом. Она ведь выходец голубой крови, ребенок известного купца. Её отец на своих кораблях и в своих сделках сам привозил невольников из Заморья. И теперь ей нужно, поддавшись жестоким законам выживания, стать таким же товаром, каким она всегда видела рабынь.       Всем пойманным невольникам работорговцы вырезали крест на левом плече, а после несколько месяцев не давали заживать — пока кожа не рубцевалась навсегда. Эдакое клеймо, чтобы никто не принял раба за свободного человека.       Астария стиснула лезвие в зубах и закатала рукав рубашки, осматривая белесую кожу, так и не загоревшую под нещадным солнцем. Как бы ей ни был омерзителен тот факт, что ей нужно распрощаться с правом на свое же тело во имя выживания, а умирать она не хотела.       Не могла, просто потому что жила обещанием обязательно отомстить отцу.       Первый надрез заставил её приглушенно вскрикнуть, ухватив зубами край рубашки и стиснув ту до судорог в лицевых мышцах. Она сморгнула потекшую по щекам соль слёз, вонзая лезвие глубже. Кровь потекла по руке, обрамляя багровыми лентами-потоками руку, с громкими ударами капли разбивались о деревянный пол.       Второй надрез ощущался не столь болезненным физически, сколько добивающим морально — она почти ощущала, как остатки свободы ускользали из холодных пальцев.       Крест на руке сквозь хлопок рубахи пробивался ярко-бордовым пятном, о перевязке Астария даже не стала думать. Поднявшись на пошатывающиеся ноги, она осмотрелась на кухне. Та теперь ощущалась какой-то очень чужой. Словно не в ней она провела последнюю неделю.       Последний раз обходя квартиру, она нашла в себе силы зайти в свою комнату, запнувшись на пороге от представшей почти что театральной картины. Брызги крови на полу, раскрошенное зеркало, обещающее ей семь лет несчастий, посреди всего безумия - труп женщины, с взглядом остекленело-ненавидящим. Тело давно уже холодное, медленно гниющее в сине-зеленых пятнах-узорах на смуглой коже.       К горлу подступила тошнота. Астарию воротило от какофонии запахов, но она все же заставила себя сесть на корточки около материнского лица, проведя по спутанным волосам и мертвенно-мягкой коже. Жалости какой-то она не чувствовала, — что непременно должно бы её испугать, но почему-то не пугало — наоборот, лишь легкий шлейф скорби витал где-то в самых далеких мыслях.       Как хорошей дочери, ей следовало бы биться в драматичных конвульсиях, захлебываясь в истерике. Ей следовало бы после смирно стоять у материнского гроба, опустив до пола взор, пока деревянный ящик опускали бы под сырую землю.       Хорошим дочерям, по правде, не следовало убивать своих родителей.       Астария встала, тяжело выдыхая в утреннюю тишину, уже заполняющуюся гулом торговых улочек. Смотря на труп перед собой, ей почему-то подумалось, что тот кошмар, который должен был закончиться далекие полтора года назад, совершенно заканчиваться не хотел, намертво вплетаясь в остатки её надежды на нормальную жизнь.       Рука пульсировала ноющей болью, напоминая, что свой выбор Астария уже сделала, и у неё не было вариантов вернуться к исходной точке.       Астария развернулась, выходя из комнаты, и подняла кухонное окно, ощущая, как в лицо бил солоноватый морской воздух. Облака-паруса кораблей мирно покачивались на волнах, пока солнце ласково гладило их палящими лучами.       Усевшись на подоконник, она всего на миг опустила взор вниз, завидев бегающих там соседских детей, перекидывающих мяч друг другу. Сердце болезненно кольнуло, с глумливой усмешкой напоминая, что такой жизни и у неё больше никогда не будет.       Зажмурившись и вытирая вновь проступившие на глазах слезы от рези в плече, она схватилась за карниз, подтягиваясь на руках. Домишко был всего-то трехэтажный, а она — на последнем этаже под самой крышей. Оттого, перелезая на обрамленную горячими лучами солнца конусообразную крышу, Астария поймала себя на странной мысли: ей не удалось бы умереть, свались она отсюда.       Ноги предательски скользили по черепице, пока она почти ползком перебиралась на противоположную сторону, к водосточной трубе. По ней можно легко спуститься вниз меж домами, скрывшись от посторонних донельзя любопытных глаз.       Борясь внутри себя со страхом сломать шею и желанием непременно это сделать, Астария по-кошачьи ухватилась за громыхающую трубу, съезжая вниз. Ладони, которые она ободрала о прогнивший металл, саднили, и, сунув их в карман, Астария пошла по витиеватой дворовой улочке.       Дойдя до главной, остановилась, прижимаясь к кирпичной стене окровавленным плечом, и сдавленно вздохнула.       По широкой улице Трех Святых пурпурно-лиловым парадом шествовали солдаты. Ровные ряды конных войск и пехоты шли через весь город под вопли довольных жителей и оглушающе-звонкий барабанный ритм. Картина преувеличенно-драматичная, с какой стороны ни осмотрись, народ уже успел наречь противников врагами, отрицая, что они сами отказались от мира несколько лет назад.       С ноткой сожаления где-то на задворках сознания Астария отвернулась, словно выстраивая пред собой барьер, ограждающий её от омерзительной картины. Внутренний голос назойливо повторял, прокручивая пагубную мысль: «если бы не эти невежды, мама была бы живой».       «Если бы не безумство глупого народа, кошмара бы не существовало».       Сворачивая на обходную тропку, Астария старалась найти хоть какое-то утешение в обступивших её уродливо разваленных домах. Но рука болела, желудок сводило от голода, голова ныла от пролитых слез и недосыпа. Гул толпы за её спиной напоминал о том, что среди этих людей она белая ворона, — и действительно ведь белая — без прав на нормальную жизнь.       Всё вокруг кичливо тыкало ей, что право на счастье собственной жизни она потеряла ещё до рождения, выбрав не то кострище, где загорелся костер её судьбы.       Астария дошла до торговой улицы, остановившись около чугунной таблички-указателя. Витиеватым кованым шрифтом была выложена надпись «Сербестлик». От такой иронии Астария едва смогла сдержать смешок — назвать «свободой» улицу, где свободу людей обменивали на жалкие бумажки. Люди фантазией абсолютно не отличались, саркастично напоминая всем в округе, что они позволили себе играть в богов, распоряжаясь чужими жизнями.       Она проглотила все отвращение, что грозилось вырваться на волю, и села с самого края торгового ряда. Земля была холодной.       Да, то, какой холодной в тот день была брусчатка, Астария запомнила, наверное, на всю жизнь. Сгорбившись у края дороги, около ног вальяжно бродящих рядом купцов и помещиков, она опустила голову, смаргивая слёзы, пока те разбивались о рукава её рубашки.       Люди вокруг были громкими. Людей вокруг Астария ненавидела. Так же сильно ненавидела себя, что сейчас она унижалась здесь, перед богато-напыщенными вельможами. Что позволяла им осматривать себя с головы до ног, разрешала бросать оценивающие взгляды, будто они видели не живого человека, а охапку ароматных трав или головку сыра на рынке.       И ей бы вскочить на ноги, закричав, что она, вообще-то, дочь купца, что по статусу ей положено ходить меж рядов живого товара, подбирая в особняк новую служанку или гувернантку. Что её отец никогда бы такого не допустил, он бы голову снёс и разбил до кровавого месива каждому, кто осмелился бы дотронуться до его дочурки.       Только вот голос разума одёргивал её с горестным напоминанием: у неё не было отца, не было матери, даже Жар-птица - и та отвернулась от неё. Мир её сломался ещё при рождении, когда первые прядки волос оказались белыми.       Астария видела сидящих на коленях и стоящих на дрожащих ногах невольниц рядом. Фрозистанки, белокожие, как и она, перемазанные в портовой грязи, истощенные долгим плаваньем, под палящим и таким неродным солнцем, плакали, глотая всякую гордость, стоило мужским рукам не стесняясь ощупывать каждый сантиметр тела. Разглядывала девушек вокруг: в длинных рядах переливались рыжие косы жительниц Заморья и прямые вороного оттенка волосы тех, кого доставили из Сонгёля.       Ужас пронзил всё её тело, заставив вытянуться точно тетива, когда около неё остановилась облачённая в дорогую фиолетовую ткань женщина. Астария подняла на неё глаза, стараясь спрятать страх в глубине зрачков, цепляясь взглядом за округлые черты перед собой. Женщина была высокой, кудрявой, её русые волосы на солнце отливали золотом, подпоясанное корсетом лиловое платье подчеркивало мягкую припухлость округлых бёдер.       — Ты чья? — голос звучал холодной грубостью горной стужи, такой, что все внутри сводило морозом.       — Ничья, госпожа, — Астария пыталась, искренне пыталась уложить в свои слова всю покорную скромность, какой обладала. — Я продаю сама себя, хоть бесплатно забирайте.       — Дитя, ты с таким шуток не шути, — женщина отрезала это так, будто отчитывала непослушного ребенка. — Ричекс не любит, когда его законы нарушают. С родителями поссорилась и решила так из дому сбежать?       И, слыша в голосе полное недоверие, Астария аккуратно закатала окровавленный рукав, подставляя свету высеченный на бледной коже крест. Буро-бордовые подтеки украшали всю её руку, словно змеями обвиваясь вокруг.       Когда она увидела, как у стоящей напротив что-то во взгляде изменилось, сердце на миг дрогнуло. Ей так хотелось, чтобы она осталась, забрала её, чтобы она, а не кто-то из тех напыщенных купцов. И так же ей хотелось, чтобы эта женщина ушла, развернувшись с громким стуком каблуков по холодной брусчатке.       — Вставай, — та подхватила её за другую руку, ставя на ноги. — Моё имя Талия, пойдешь со мной.       Астарию трясло. Её грубо тянули через толпу, не заботясь о том, чтобы девушка успевала перебирать ногами, и она бежала за Талией следом, запинаясь о выступы каменной дороги.       Ей хотелось плакать, и все попытки скрыть свои чувства и эмоции внутри оказались тщетными. Все её отчаянные клятвы ни за что не горевать об утерянной свободе рассыпались позорной пылью, пока новая хозяйка тащила её через лабиринты улиц безразличного города.       Они прошли добрую часть района Адрадис, главного и центрального района Сансета, когда уже уставшая от спешной ходьбы Астария едва не врезалась в остановившуюся Талию, сжимаясь от усилившейся боли во вновь кровоточащей ране.       Высокое здание с витиеватым куполом грозно возвышалось над ней, а увешанная шелками красная дверь словно манила мимо бредущих зевак, зазывая войти внутрь. Будто само здание было воротами в рай, о которых бредили самые преданные последователи Второй Истины.       Этот рай намеревался стать её персональным адом.       Талия бесцеремонно заволокла ее внутрь, уводя от шумного забитого зала наверх, ко второму этажу с десятком одинаковых обитых тканями дверей. Внутри пахло сладостным ароматом дорогого парфюма и сожженными охапками ароматных трав, дурманящих разум мягким шлейфом.       Ковёр под ногами, заглушающий любой шаг, укрытые бордовыми огнями тканей стены, полумрак игриво покачивающихся свечей. Астария, когда ее бросили в небольшую комнатушку, а после закрыли дверь на тяжелый железный засов, каждую деталь осматривала с хищной осторожностью, борясь с желанием провести руками по каждому сантиметру диковинных стен.       Почти всё пространство комнаты заполняла кровать, укрытая роскошно-чёрным одеялом и скрытая полупрозрачностью красных балдахинов. И когда Астарию грубо кинули на ту кровать, принявшись задирать рубашку и неосторожно ощупывать впалые бока, ребра и едва ли округлившуюся грудь, от холодных рук Талии она дрогнула, жмурясь от такого наглого вторжения в остатки личной приватности.       Слезы по ее щекам текли сами собой, оставляя влажные следы на хрупкой коже, принявшей на себя в полумраке болезненно-желтый оттенок. И Талии, которая принялась уже осматривать её сбитые от долгого стояния на улице колени и усыпанные синяками бедра, тихие всхлипы по нраву не были, ибо в следующую секунду щеку обдало жаром.       В момент прилетевшей ей пощечины, Астария впервые в жизни пожалела о своем решении расстаться со свободой во имя выживания. Уж лучше бы она умерла, скитаясь по окраинам города, от голода, или растерзанная бешеной собакой, чем провела остатки жизни как товар и просто инструмент удовлетворения человеческих потребностей.       Сквозь водянистую пелену, заволокшую глаза, она наблюдала за пятнами-движениями Талии. Та продолжала быть всё такой же резкой, больно ощупывая кожу на её ногах, но в какой-то момент поднялась, и в её взгляде читалось что-то, отдаленно похожее на сочувствие. Что-то словно двинулось в глазах, сухих и жестоких.       Талия поднялась, хватая её за худощавые плечи, и усадила ровно, несколько раз встряхнув так, что перед глазами замерцали мириады разноцветных пятен. В следующую секунду на спине Астарии оказалось что-то мягкое и милостиво тёплое, обхватывая своими объятиями трясущееся от истерики тельце.       — Чего ты плачешь, дурочка? — голос Талии звучал так, словно доносился из-за стены, но на этот звук Астария повернулась, выискивая в надломанном карканье женщины канат, чтобы остаться в сознании. — Сама ведь решилась на это всё, тут с тобой никто панькаться не будет.       И Астария, слушая, как ей глаголили истину, которую она сама еще принять не успела, едва ли смогла сдержать рвущийся из легких всхлип, вместо этого зажмурившись и несколько раз кивнув, будто это было подтверждение её глупого решения.       — Так, ну всё, перестань плакать. Я сказала перестань, анлек, — голос Талии все ещё был далеким, но таким одновременно и жестким, и теплым, что к её рукам Астария сама прильнула, когда те прошлись по взлохмаченной копне волос.       — Зачем?.. — Астария еле как умудрилась выровнять дыхание, утирая трясущимися руками раскрасневшиеся от слез щеки. — Госпожа Талия, вы же меня уже купили. Вам не нужно…       В этот раз посланный ей подзатыльник был едва ощутимым, словно напоминание, что ей стоило прекратить нести глупости. Талия сдавленно усмехнулась, присаживаясь рядом, и матрас тяжело прогнулся с обиженным скрипом.       — Успокойся, — Талия взяла стоящий у кровати таз с водой, одно из полотенец и принялась аккуратно вытирать опухшее лицо Астарии. — Ты свободная девушка, никто не покупал тебя, денег я за тебя не отдавала.       — Но… — взгляд Астарии сам собой упал на вырезанный неаккуратный крест на её руке.       — Ты глупая, раз решила, что это только так работает, — эти слова клеймили болезненно, жарче, чем раскаленное тавро. — Давай так: ты хоть что-то умеешь? По канату ходишь, ножи метаешь, фокусы показываешь?       — Только танцевать… Но мама говорила, что не так уж и плохо! — Астария в её словах чувствовала спасение, не знала еще, какое, но уже наивно к нему тянулась, сжимая в руках ткань помятой рубашки.       Талия долгим взглядом бродила по её телу, огибая еще по-детски угловатые плечи и бедра, с выступающими под бледной кожей рельсами ребер. Тогда, наконец, заговорила, вымачивая полотенце в тазу у своих ног:       — Хорошо. Будешь артисткой, выступления два-три раза в день, по праздникам на площади, — Талия не дала ей и слова вставить, выпрямляясь и обходя тесную комнатку: — Кормить да одевать я тебя буду, получать будешь по сотне имале в день, как и остальные мои работницы.       Слушая, Астария настороженно сжималась на разлогом лежбище, выискивая подвох в её словах, пытаясь уловить хотя бы намек на то, что её вновь пытались обмануть взрослые, уповая на её детскую наивность. Но в этот раз она знала: в обиду себя не даст, Астария сама себе горячо обещала, что пойдёт на ещё одно убийство, но никому не позволит посягать на её жизнь, как то делали раньше.       — Я фрозистанка, — Астария выпалила это на одном дыхании, едва ли не сверля женщину около себя недоверчивым взором.       — Вижу. А поэтому у меня к тебе условие, — и Талия подошла к небольшому зеркальцу на стене, рассматривая саму себя и словно в отражении наблюдая за Астарией, подобной загнанному дикому зверю, грозящемуся откусить руку, попытавшуюся покормить. — Если тебя спросят — твоя мама это моя сестра, над ней жестоко надругались горные варвары и она, не выдержав позора, погибла, а я забрала тебя из сиротского приюта в Акъяре.       Все слова застыли на губах ледяной коркой и осели пеплом где-то в подсознании. Астарии бы рассыпаться в благодарностях, падая в ноги своей спасительнице, но даже банального «спасибо» из себя она выдавить не могла. В каждом слове женщины напротив могла скрываться ложь. В каждом звуке её речи мог быть политый патокой обман, очередной способ заставить её поверить в свою надобность и любимость, чтобы третье предательство она точно не пережила.       — Зачем? — наконец прошептала в полумрак Астария, крепче кутаясь в спасительный плед, стоило женщине сделать шаг в ее сторону.       — Я добропорядочный человек. Я не сужу людей по цвету волос или оттенку кожи, — Талия на ее вопрос буднично пожала плечами, будто не она тут спасала человека, которого впору бы убить. — Расскажи, почему ты ушла. Если обманешь — выставлю, — Талия уселась рядом, пронизывающе наблюдая за каждым ее действием. Когда ее крупная ладонь улеглась на испещренное синяками бедро, аккуратно его поглаживая, Астария едва поборола в себе желание упасть в уж точно теплые объятия, разрыдавшись.       — Ну… Ян Соболь, — Астария запнулась. Имя отца она уже долго не произносила в слух. Свою фамилию — тоже. — Если ты… вы… Богатый купец один. Я его дочь. В мои двенадцать, когда началась революция, он смог подкупить революционеров, но выгнал меня и Асаэль, мою маму, из дома, — она сглотнула, мысли рушили незримую браваду наскоро выстроенных стен, унося ее куда-то далеко, в ту самую холодную ночь под городской мостовой опорой. — Мы прожили почти два года вместе с мамой после этого. Неделю назад, когда они, — называть вроде бы родную землю названием настоящим у Астарии не вышло, — напали… Мама сошла с ума, она пыталась меня убить.       У Астарии закончилось дыхание, и, едва не теряя сознание, она упала вниз, позволяя старым монстрам, взращенным внутри, вырваться на волю, опоясывая шею когтями. И теплые ладони Талии в этом всем безумии были спасительной жердочкой, за которую она держалась, как за единственный свет, что у нее оставался. Руки Астарии запятнаны кровью, кровью для нее родной, и сознаться в этом — самостоятельно привести себя на виселицу. Где-то там, на окраине столицы, в квартирке, она оставила гнить тело матери, даже не попрощавшись с ней, как следовало. И как бы Астария ни убеждала себя, что за попытку убийства платили жизнью, образ трупных пятен на по-знакомому мягкой коже она перед глазами видела едва не осязаемым.       — В попытке спасти себя, я убила маму.       Она ждала кричащего осуждения или хотя бы толчка в сторону, но когда Талия стиснула её сильнее, сминая в массивных загорелых руках, смогла лишь удивленно распахнуть веки. Талия молчала, долго гладя её по спине, перебирая пальцами линию позвонков, еле ощутимо покачиваясь из стороны в сторону. В этом безумном страхе и кошмаре её баюкал не всегда сильный отец, не любящая мама и даже не Жар-птица с ее божественными крыльями, обещающими защиту слабых и справедливость к обездоленным. В этом нескончаемом кошмаре страхи её усыпляла едва знакомая ей женщина, утащившая с грязных улиц невольничьего рынка.       — Все хорошо, — голос Талии был все таким же надломанным, но нежность, напоминающая пуховую набивку перин, где-то глубоко все же слышалась. — Все будет в порядке, мы никому не скажем. Как тебя зовут, анлек?       — Астария, — она хрипло отозвалась, бессильно сжимая пальцы.       — Хорошо, — Талия деловито осмотрела серо-бурые волосы, перебирая пряди пальцами. — Пойдем, отмоем хну с тебя. И найдем подходящего цвета шёлк.       Что ж. Если Жар-птица еще существовала, то она услышала хотя бы одну её молитву.

***

      В цирке Кутагеш Астария провела весь следующий год. Свои слова Талия сдержала, платила всю ту же утвержденную сумму, никому не рассказывая о том, что Астария не племянница ей вовсе, а спасенный с улицы ребенок. Высеченный на плече и зарубцевавшийся в тонкую линию крест они назвали просто неудачным падением со скалы в Акъяре в детстве.       Танцы Астария любила. В каждом плавном движении живота и взмахе полупрозрачных шлейфов длинной юбки, что сверкала в мерцающих тенях свечей, она заглушала собственных демонов и ночные кошмары, в которых мама когтистыми лапами цеплялась за её горло. И когда над сборищем людей она возвышалась с деревянной сцены, подмигивая ахающей публике сквозь укрывавшие лицо тонкие ткани, с каждым новым восхищенным взглядом Астария знала: где-то внутри неё неприступные стены возводились все выше.       Однажды, стоя за кулисами сцены, теряясь в цветном скопище акробатов и фокусников и помогая одной из канатоходок переплетать ярко-алые ленты в тугую косу, в толпе ей удалось разглядеть едва заметный белокурый проблеск. И сердце ее болезненно сжалось: во всей столице так открыто ходящих под солнцем свободных фрозистанцев было двое.       Она, под обманчивой защитой выдуманной легенды о спасенной сиротке из уже оккупированного Акъяра.       И её отец, гордо восседавший среди членов Сенаторского совета.       И сначала она тихо шептала в темноте молитву, чтобы это оказался просто новоприбывший дипломат, которого обманом хотели завербовать на правильную сторону. А после, уловив в какофонии голосов такой знакомый, точно соболевский скрежет, забилась в самый дальний угол, когда вода по широким трещинам на её еще не крепких стенах подступала со всех сторон.       Плакать Астария перестала уже давно. С того момента, как израненной птицей трепетала в руках Талии, все свои слёзы она иссушила и запечатала за семью замками, плотным узлом цепей захоронив каждую слишком слабую эмоцию.       А потому по-детски капризный порыв убежать куда-то далеко и скрыться в обсидиановой пасти теней в себе Астария заглушила, крепче затягивая на щиколотках и запястьях небесно-голубые ленты с громко звеневшими колокольчиками.       Первый шаг к деревянной возвышенности цирковой арены оказался слишком несмелым и громким, когда звоночки на её ногах испуганно затрещали, выдавая всю нервозность своей хозяйки. Астария никогда не ходила на работе без почти родных звонких лент, уже свыкнувшись, что никакой таинственности и возможности подкрасться у неё не было.       И когда те маленькие колокольчики звенели, оповещая окруживших сцену зрителей, что она подошла к своему выходу на арену, Астария прекрасно знала, что каждый пронизывающий её едва ли укрытое шелками тело взгляд возжелал бы содрать этот текстильный барьер, оставляя следы на белоснежной коже. Следы кинжалов в порыве мести за окончившуюся разрухой войну или следы нанесенных в порыве страсти лиловых пятен — значения не имело.       И, в конце концов, вытанцовывая маняще-плавные этюды в раскрепощенной грации едва повзрослевшего тела, Астария, убежавшая взглядом от Яна далеко на куполообразный потолок и на пестрые ряды заполненных трибун, каждой клеточкой своего тела осязала практически, что он все-таки смотрел.       Он знал, кто она.       Он жалел, что не стал её убивать.       Когда пафосный спектакль, обратившийся ей персональной пыткой, закончился, Талия с как всегда высокой прической вышла на поклон, прощаясь с восхищенным зрителем. И Астария, стоя за ней с натянуто-вычурной улыбкой, едва успела сохранить подставную радость на лице, стоило Яну Соболю оказаться рядом.       — Госпожа Талия, сколько вы отдали за такую чудесную танцовщицу? — его голос холодно-грубый, такой же скрежещуще-хриплый, как несколько лет назад.       — Это моя племянница, я её забрала из приюта в Акъяре, — Талия врала без осечки, но за её широким платьем Астария почему-то чувствовала себя не безопасно. — Её мама пережила страшную вещь от фрозистанца-пограничника. Я забрала девочку под крыло, она не продается.       — Ясно.       Астария не верила в это «ясно». Астария чувствовала, как к ней протянули по-чужому родную руку, намереваясь поднять раскидистый рукав костюма, где тонкой линией скрывался глупейший шрам. А потому взяла его за протянутое запястье, с напором отводя в сторону и едва не корчась в порыве опустошить содержимое желудка.       — Я вольная женщина, вы, господин, не имеете права меня касаться, — ей не хватило воздуха, а потому последнее слово выдавила из себя, опираясь лишь на самонадеянную гордость.       — Госпожа Талия, вы абсолютно не воспитываете своих рабынь, — Ян щерился в довольной улыбке, и в рыбьих глазах этой падали Астария видела подтверждение собственного страха. Он знал, что она ему кровная дочь.       Тогда уже Астария чувствовала, что нервы у нее не выдерживали. Ей никогда не хватало терпения, но вот уже несколько лет она послушно терпела все с ней происходящее, а оттого тонкие волокна наконец с треском рвались, и в горле зародилось почти отчаянное «я сказала не прикасайся ко мне, саймо».       — Вам, кажется, уже объяснили, — перед ней, будто сошедший с потрепанных страниц бульварной литературы, стоял парень не сильно её старше, но на сенаторского советчика перед собой смотрел куда более уверенно. — Прошу вас не трогать мою подругу.       И Астарии следовало бы возмутиться наглости, самоотверженно бросив «да какая я тебе подруга», но инстинкт самосохранения велел ей молчать, укрывая всеми силами выдающую ее растерянность. И после, завидев в глазах напротив призыв к действию, лихорадочно сообразить первую попавшуюся глупость:       — Ты был на выступлении! — Астария тянула из себя силком всю радость и удивление, бросаясь на его загорело-худую шею, и ее снова - ох, черт! - воротило от человеческого запаха. — Я так рада тебя видеть!       — Да, Раум, тебе бы предупредить стоило, — Талия ему по-теплому улыбнулась, игнорируя рассерженно-недоуменный яновский взор. — Я бы попросила девочек приготовить комнату.       В этом зрелище для одного зрителя одетая в тонкую ткань Астария чувствовала себя не меньше, чем обезьянкой на поводке, играющей перед хозяином цирка из последних сил, чтобы не отправиться на корм уличным собакам. И когда Ян, то ли приняв свое поражение, то ли поверив в разыгранную сцену, с непозволительно-грубым ругательством под нос ушел прочь, Астария наконец от незнакомца отпрянула, отвесив слабое подобие вежливого поклона, прежде чем скрыться за тяжелой тканью кулис. Она успела уловить лишь отдаленные обрывки диалога, слишком поздно подумав, что этот загадочный Раум — если это было его настоящее имя — и Талия как будто бы знакомы.

***

      Следующим днем после этого Талия позвала её к себе, выложив на дубовый стол меж ними отлитый из серебра кинжал и желтоватый конверт, набитый золотистыми купюрами.       От её ни то просьбы, ни то приказа Астария хотела, увернувшись, скрыться за дверьми своей комнаты, запираясь на все возможные замки. На её перепуганно-молящее мотание головой, всем видом показывающее, что от предстоящего задания она не в восторге, та ответила:       — Нет, Астария, — Талия звучала точно так же, как год назад на невольничьем рынке, каждое слово в неё врезалось похлеще пощечины. — Я сделала тебе одолжение, спасла и выходила тебя. Сделай и ты мне, — она подвинула к ее предательски дрожащим рукам нож поближе. — Убей. Как — не важно, но ты притворишься одной из работниц, затащишь его в комнату и он из неё уже не выйдет.       Работницами Талия всегда называла рабынь, купленных для принадлежащего цирку Кутагеш любовного дома. Жившие в другом крыле девушки, каждая облаченная в до предельного тонкие муслиновые шалвары и едва ли скрывающий что-то короткий жилет, расшитый золотыми нитями.       Астария, если и пересекалась с ними взглядом, пока те соблазнительно обхаживали сидящих в зале мужчин, разнося вино в открытых кувшинах, видела только бесконечную усталость и кричащую в каждом движении ненависть. Ненависть к ней. Она, в отличие от них, свободно ходила куда вздумалось, хотя макушку точно так же обрамляла копна белокурых прядей, и её тело принадлежало только ей, не обязанное терпеть скользкие прикосновения плутоватых пальцев.       Уподобляться им, натягивая холодную одежду на тело, напоминало ей тот день, когда двумя росчерками ножа Астария пыталась распрощаться с собственной свободой. Видеть в кривом отражении зеркала, как под тканью просвечивало каждую деталь юно-непорочного тела — сродни наказанию разгоряченным железом, когда в давние времена так ставили тавро на домашней скотине.       Талия описала ей «жертву» довольно четко. Рыжеволосый заморский купец, похожий на низкий шарик больше, чем на человека, смотрел на плавно двигающуюся в соблазнительно-шуршащей ткани девушку, норовя то усадить Астарию на свои колени, то провести рукой по выпирающим линиям ключиц.       Ей понадобилось меньше двадцати минут, чтобы увести его в комнату правого крыла, запирая двери стальным засовом. На кровати, одной из самых шикарных, что Астария вообще когда-либо видела, в груде подушек серебристым отблеском сверкало заточенное лезвие.       Первое время она думала сначала позволить этому купцу ею воспользоваться, чтобы после, пока тот потеряет бдительность, вероломно вонзить кинжал в сонную артерию, распарывая по невидимому шву живую плоть.       Но как только его противно-горячие ладони потянулись к шнуровке жилета, открывая вид на белоснежную грудь и манящую впадинку между ней, а после шаловливые пальцы провели похабную линию от шеи до пояса муслиновых шалвар, Астария едва подавила рвущееся наружу желание зарезать его прямо сейчас.       Она позволила повалить себя на кровать, кое-как выдавив подобие счастливой улыбки, но стоило ему нависнуть над ней тяжелой тушей, как стены, окружавшие ее, рухнули. В глазах напротив она видела отблеск безумного взора матери, в роскошном матрасе ощущала знакомое покалывание упершихся в спину старых пружин.       Он оставлял пурпурные следы вонзившихся в девственную плоть зубов на её шее и ключицах, а Астария давила в себе всхлипы, отгоняя слишком знакомые ощущения, так явственно напоминающие ей вознесенный над её шеей нож.       Очерчивая одной рукой грубые линии купеческой спины, — черт, она даже не помнила имени! — Астария второй лихорадочно зашарила между подушек и простыней, с ликующим выдохом ухватившись за спасительный кинжал.       Когда клинок со свистом пронесся к пульсирующей жилке, за которой Астария уже несколько минут хищно наблюдала, купец осознал заготовленный подвох. Его крик утонул во внезапном бульканье хлынувшей на шелковые постели крови. Та рекой полилась и на нее, пятная гранатом обнаженное тело. Под тяжелым и обмякшим трупом Астарии дышать было нечем и, выбравшись из паутины одеяла, она рванула к решетчатому окну, пытаясь заглушить рвотные позывы.       А следующим днем, пока особо надежные работницы Талии оттирали от потеков спелого сангина ложе и комнату, Астария вновь шла в её кабинет, ожидая не то похвалы, не то объяснений.       За столом сидела не Талия, а тот юный господин, спасший её от Соболя. Астария запнулась, рассматривая взлохмаченные вороные волосы, карие глаза, напоминающие крепкий черный чай и сокрытые округлой оправой очков, и в ответ на свою заминку получила многозначительный кашель.       — Не стоит глазеть так в открытую. Я так решу, что ты влюбилась, — он щерился в ехидной усмешке, и Астарию дернуло, словно она получила удар хлыстом. — Молодец, хорошо купчика убила.       — Кто вы?.. — она прищурилась, сделав шаг назад, а затем второй еще смелее.       — Раум, и я могу тебе помочь.       — Чем же? — Астарию тянуло хмыкнуть, гордо вскинув голову и не позволяя какому-то мальцу ставить ей условия, если он имел на то намерения, но вместо этого она сильнее стиснула себя за тонкое запястье, морщась от обиженного звона колокольчиков.       — Я думаю, тебе хочется увидеть смерть Яна Соболя, — его глаза хищно блеснули. — А убить его — тем более, — он протянул ей бронзово-загорелую руку, точно планируя заключить сделку. — И вместе мы можем его убить.       Остановившись, чувствуя, как стены вновь било мириадой трещин, Астария отбросила от себя каждую здравую мысль, кричащую ей, что вещи, в которые её намерены втянуть, уж точно далеки от соблюдения закона.       И с мелодичным переливом звоночков на шелковых рукавах и лентах у запястий Астария ответила рукопожатием на протянутую ладонь.       И дышать ей в ту секунду стало намного легче.