Любимых хоронят заживо

«Вот только как бы себя поделить на ноль?

Из головы легко любые мысли выгоняет боль

А раз cogito ergo sum, то я понял:

Значит я не существую, пока чувствую агонию»

«Mea maxima culpa». pyrokinesis

      Вода была холодной. Астария зачерпнула её из протекающей дождевой бочки, морщась и крепче кутаясь в хлопковое полотенце, едва прикрывающее тело, и опрокинула ковшик на себя. Кожа отозвалась покалыванием в озябших пальцах.       Мыло, сваренное из золы и жира, тяжёлым бруском царапало кожу. Первые лучи рассветного солнца пробились через мутное стекло, и Астария на секунду даже отвлеклась, рассматривая умывающийся первым солнцем город.       Её тошнило. Вокруг всё казалось тошнотворно-искусственным, отдавало таким притворством, что Ад казался ей местом куда более привлекательным, чем жизнь, которую она жила выживала на земле. Два года. Два года она служила мафии, и ещё три прожила без отца до этого — срок достаточный, чтобы привыкнуть.       Достаточный, чтобы хотя бы смириться с настигшей её участью.       Возможно, его хватило бы, чтобы научиться жить по-новому, но Астария слишком слабая, даже чтобы просто осознать масштаб своего невезения.       Ей чудилось тело в трупных разводах всякий раз, когда она закрывала глаза, чтобы вновь облить себя водой, или слишком сильно тянула волосы. Могила матери, с покосившимся деревянным крестом и вырезанным на нём солнцем, стояла заброшенным отщепенцем на кладбище, куда Астария зашла всего пару раз, занося пару сорванных гвоздик на ближайшей клумбе. Ей не хватало известных молитв, чтобы выпросить минимальное божественное прощение.       Ей не хватало сил даже произнести пресловутое «прости», стоя коленями на сырой куче перекопанной земли, водя тонкими пальцами по прорезающему ладонь шраму.       Этот шрам, всякий раз попадаясь ей на глаза, вызывал желание содрать огрубевшую плоть до самых костей, будто это хоть как-то смоет с нее тавро убийцы и предательницы.       Когда она увидела лежащие на прилавке кожаные перчатки — нарекла их своим спасением.       Никто, — а, главное, она сама, — не заметит тонкую багрово-бурую линию, наискось бегущую по ладони, криком кричащую о страшных грехах прошлого, если эту линию сокроет чужая кожа.       Вода, смешиваясь с мыльной пеной, падала на пол тяжёлыми каплями, смывая с волос намертво въевшиеся кровь и грубоватый запах пепла. Астария наблюдала за расползающимися по доскам мокрыми пятнами от пролившейся из таза воды и ловила каждую мысль, стелившуюся нитью в затуманенном сознании. Она даже не до конца разбирала, о чём пыталась подумать. Единственной мыслью была боль. Какое-то подобие саморефлексии и жалости к себе — ей просто не повезло принять ошибочные решения и думать больше сердцем и изголодавшимся желудком, чем здравой головой.       Единственной мыслью были шрамы, огрубевшей паутиной тянущиеся через мраморную кожу. Один из них был крестиком, похожим на стежок для вышивки, венчающим её плечо позорным клеймом. Ещё одно тавро неудачных решений, принятых глупым детским мозгом, когда не помешала бы хладнокровность. Другой — наискось через губу: неудачная тренировка, когда Раум впервые объяснил ей почему она не имела права быть человеком.       «— Пока что ты выглядишь так, будто я зря дал тебе шанс.       Астарию дернуло от нарочитой безразличности, которую она слышала в голосе своего оппонента. Раум стоял напротив в багрово-бурых штанах и белой хлопковой рубашке. Он отстраненно крутил серебряный клинок, который до этого едва не вонзился в его ногу, и смотрел на неё стеклянными глазами. Дождь, разразившийся минут десять назад, бился о брусчатку, холодными прядями вплетаясь в промокшую одежду.       — Да, Раум, я поняла. Ещё три дня назад, — Астария не смогла проглотить раздражение, огрызаясь, подобно обозленной собаке, которую ещё и решили пнуть в бок неразумные хозяева.       Руки ныли, едва выдерживая упирающуюся на них девушку, а Астария зажмурилась, сгибаясь на мокрой земле от режущей боли в районе рёбер. Она хотела есть, желудок сводило от голода, а перед глазами перед ней явственно стоял тот хлеб, который не так давно принесли из пекарни, политый остатком оливкового масла. Живот заболел сильнее. Астария закусила щёку и попыталась стать на ноги. Колени обиженно захрустели.       — Если ты устала, можешь пойти отдохнуть, я же тебя не заставляю, — голос Раума звучал почти заботливо, если не жалостливо, но Астария сжала челюсти, выхватив керамбит из ножен на поясе, и подобно кошке пригнулась, готовясь к атаке.       Законы города и мафии были прозаичны: слабый сдохнет, середнячок продержится какое-то время и всё равно сдохнет. Возможно, не от голода даже, и не от рук своих же побратимов, а в драке между исхудалыми стенами заброшенных домов.       Но только сильные по-настоящему смогут выбить своё место под солнцем.       И Астария мечтала о своём.       Ей просто непозволительно будет проиграть после тех дебрей, из которых она выбралась. Ей не хотелось даже думать о том, что своей смертью она позволит Соболю поверить в свою победу.       Первый выпад увенчался успехом. Она выскочила вперёд, целясь аккурат в солнечное сплетение соперника, и ударила туда черенком кинжала. Отшатнулась в сторону, стоило Рауму пошатнуться от выбитого из груди воздуха. Он был едва ли старше, но на голову выше — если его туша окажется сверху, шансы Астарии на спасение будут сомнительными.       Пока Раум, выронивший нож от неожиданности, пытался встать, Астария вновь развернулась, готовясь к нападению и ударила его локтем по правому плечу, не давая подняться на ровные ноги. Она видела прекрасную возможность: одна удачная подсечка и ей удастся повалить его на землю, приставив к горлу оголённое лезвие серебряного клинка.       У неё даже практически вышло, когда йемы на её ногах заскользили на мокрой от дождевой воды брусчатке. Сердце пропустило удар, когда один из кинжалов со стуком выпал из расслабленной ладони — звон упавшего на камень металла прорезал почти мёртвую тишину улицы. Глаза успели захватить отблеск, мелькнувший пред её лицом в жилистых руках напротив, и прорезавшая губу боль запоздало ударила в голову.       Она лежала на земле. Видела над собой затянутое серым покрывалом облаков небо, чувствовала падающую на горячую кожу воду, бьющуюся холодными каплями о напряженные мышцы. И рукой чувствовала лежащее у руки лезвие с граненной ручкой. Астария перевела взгляд — на полированной поверхности карминовые разводы, стекающие струйкой к её ладоням, и на губах она ощущала горько-солёный и слишком знакомый привкус.       Это был первый раз, когда Раум серьёзно ранил её на тренировке.       Астария поднялась на локтях, утирая краем рукава кровь, растекшуюся по лицу, и поднесла нож ближе к себе, посмотрев на испещрённую багровой раной тонкую линию губ. В какой-то миг её медленно слетающему с катушек разуму это показалось даже красивым.       В медно-золотых радужках напротив отражалась недоступная её понимаю эмоция: какая-то смесь не то страха, не то сожаления. В общем-то, на что такой как он вряд ли был способен.       — Это было… Неплохо, — всё, что через силу возвращая голосу прежний тембр, смог бросить Раум. А после, надевая пальто на покрытую парой мокрых пятен рубашку, протянул ей потерянный керамбит, и дождавшись, пока Астария встала, дополнил: — Ещё чуть-чуть и я пойму, что ты действительно что-то значишь, Скорпион.»       Астария провела языком по грубой линии на лице. За несколько лет эта деталь стала привычной, стала осознанием, что некоторые вещи будут тут навсегда. Навсегда.       Навсегда она будет похожа на восставшего из земных недр монстра, что внешне, что морально. Навсегда останется Мёртвой и никогда вернёт себе прежнюю себя.       Она приставила нож к бедру. Лезвие давило на тонкий кожный барьер, и всё тело замерло, ожидая момента, когда ей снова станет больно. Астария сжала край полотенца зубами, зажмурилась до цветастых пятен в мутной темноте перед глазами. Она провела первую тонкую линию по бедру, пересекая новым красным старые, побелевшие уже, мазки.       Первая алая лента стекла по острым линиям ног аккурат к воде и мылу, скопившимся в деревянном тазу у её ног. Мысли, грубые и жестокие, те, которым она давала пожирать себя каждые ночь и день, утихли. Остались лишь пустыми отголосками в звенящей тишине холодной комнаты.       Следующий порез был глубже, оставил кровавую линию у края острого лезвия и сделал голоса внутри немыми. Новый, — на этот раз вдоль, — вырвал тихий стон из сжатой линии губ.       Лучше. Громкая, пожирающая сама себя ненависть, бушевавшая внутри неё стихией, наконец умолкла, утекая из новых ран вместе с горячей кровью. Ей наконец-то было действительно лучше. Лучше настолько, насколько это было возможно в её жизненной ситуации.       Но даже это минимальное лучше дало ей сил продолжать жить дальше, подпитывая саму себя яростной мыслью об обязательной мести.       Глухой стук по деревянной двери комнаты выдернул её из забытья. Она подняла голову и посмотрела на себя, — окровавленное мясо на порезанном бедре, промокшее рубиновым полотенце и остатки воды, капающие с растрепанных волос.       Хоть бы не Раум.       Она бы пережила позор, застать её такой, от любого Смертника, даже от всегда кровожадной Моры или бросающего тупые шутки Вила. Но не справилась бы с Раумом, который нашел бы ещё миллион способов подколоть её.       Если бы не выгнал прочь за слабость.       Кому нужен боец, который готов калечить сам себя в попытках успокоиться?       — Одну секунду! — Астария бросилась к сложенной на матрасе одежде, в спешке натягивая холщовые штаны поверх свежих ран. — Я хочу одеться.       — Бля, извини, — Мора, уже успевшая приоткрыть двери, смотрела на девушку перед собой, застёгивающую хлопковую рубашку у горла. — Я думала, ты ещё спишь.       Астария обернулась, расчесывая руками белую копну, и выдавила подобие улыбки, когда Мора зашла в комнату, держа в руках бумажный пакет с пряным запахом корицы от него.       — Я планировала зайти к Рауму и после уходить на работу.       — Чудесно, он и меня тоже звал. Обещает рассказать какой-то сюрприз, — Мора растянулась в счастливой улыбке, протягивая ей круглую булочку из пакета. — Женя принесла из пекарни.       Жене было тринадцать. Они подобрали её совсем недавно, она сама пришла под двери Дома с просьбой взять её к ним. Астария сначала смотрела на неё с сочувствием, мысленно усмехаясь: малышка надумала себе сказок о романтичной бандитской жизни, даже не подозревая, что она отличалась от цветастых описаний в бульварных романах.       А после, узнав, как та убежала от оков нежелательного раннего брака и лелеяла мечту выучиться на картографа, едва не самолично умоляла Рубина взять её под крыло.       — Эта Женя действительно подарок, не иначе, — Астария откусила еще теплое тесто, жмурясь от приятной тяжести в пустом желудке. — Хорошо учится?       — Явно способнее, чем большинство в её возрасте, — Мора подобрала подол коричневой юбки, усаживаясь на стоящий рядом стул и закидывая ногу на ногу. — Но ты была сильнее.       Астария дернулась, рассматривая визави, и поспешила отвести взгляд, когда ей не повезло зацепиться за черноту зрачков напротив. Не то от смущения, не то от холодной воды щёки увенчало вуалью розовой краски.       — Перестань, — бросила Астария, шнуруя ботинок подрагивающими от режущей боли в бедре пальцами. — Ты меня слишком х…       — У тебя кровь на штанах.       Астария замерла. Мороз пробежался по коже, захватывая полчищем противных мурашек всю ее — от пальцев до мягкого изгиба шеи. Она опустила взор, туда, где по ткани струилась линия вишнёвого цвета, опоясывая бедро со змеиной грацией.       — Ты ранена? — Мора, опустившаяся перед ней на колени уже начала закатывать окровавленную ткань и дошла до позорной вереницы ровных шрамов раньше, чем с губ Астарии в воздух сорвалось наивное «не стоит переживать».       В бездне глаз напротив она видела немое осознание и свое отражение, напоминающие подбитую птицу больше, чем монстра, которым она нарекла себя ранее.       — Потом, — её привычно-хладнокровная уверенность ощутимо давала трещину, когда она опустила край штанины обратно к полу. Морщась, Астария встала, убирая руку Моры со своего бедра. — Рубин распсихуется, если мы не придем.       — Он псих, сукин сын и придурок, я это уже несколько лет ото всех слышу, — Мора закатила глаза, потянувшись в кожаную поясную сумку за сигаретой. — Абсолютно все уверенны, что я могу как-то это изменить, я хуй знает, почему.       Убирая в ножны лежащий на столе кинжал, Астария мысленно хмыкнула:       «Может, потому что ты спишь с ним?»       И сморщилась от неприятно кольнувшего чего-то в груди.

***

      — Рубин, во имя Ричекса и всех святых, в такую рань-то поднял.       Недовольно бормотавший что-то под нос Рейден, старший стрелок, прикусил язык, увидев на себе взгляд босса напротив. Раум, посмотрев на него ещё пару секунд, чтобы удостовериться, что «бунтовщик» осажен, выпрямился и осмотрел гостиную, в которой сонно потягиваясь, собралась его банда.       Астария, закатывая рукава белой рубашки, сидела, опираясь на быльца старого кресла, и смотрела аккурат на него.       — Та Раум, заебал кота за яйца тян…       Рубин едва успел обернуться на очередной недовольно-осоловелый возглас, как со свистом по комнате пронеслось лезвие, вонзившееся металлическим кончиком в деревянную стену дома. Астария посмотрела на вжавшегося в диван Вила.       — Вас попросили рты закрыть, если я не ошибаюсь, — режуще-холодным тоном отсекла она, убрав выбившуюся прядь за ухо. — В следующий раз прицелюсь в твое брюхо.       — У нас есть неплохая нажива и хорошее занятие на следующую неделю, — Раум двумя руками оперся на стол перед ним, улавливая, как двенадцать пар глаз с ожидаемым любопытством уставились на него. — И очень хороший вариант насолить нашему дражайшему сенатору с его новым советником.       — У сенатора Селима новый советник? — Мора удивленно подняла брови.       — Да, — Рубин хищно улыбнулся, бросив короткий взгляд на Астарию. — Яна Соболя повысили до советника.       Астария замерла, ощущая, как внутри всё сжалось и оборвалось с осязаемым треском. Её гнусный предатель-уже-не-отец, тот самый, который смог без единого укола совести выбросить на улицу жену и дочь, а после не колеблясь отдавал приказы на войне против таких же как он фрозистанцев, теперь сенаторский советник. Человек, которому за свои поступки гореть бы в вечном адском пламени, едва ли не на высшей ступени власти.       Смертники не знали, что она ему родная дочь, но знал Раум. И Раум стоял напротив, наблюдая за её реакцией. Астария стиснула зубы, вцепившись ногтями в левое запястье. Уже поднявшийся в ней возмущенный вихрь злости и непонимания мирно улёгся, поминая о себе лишь колкой мыслью на окраине сознания.       У неё будет время подумать об этом позже.       Целый день и половина ночи, если быть точной.       — Очень не вовремя Соболь решился на приём пяти кораблей с ценным товаром, — Раум продолжил, покручивая в руках серебряную цепочку нагрудных часов. — Своими корабликами он залез на принадлежащие нам два причала. Я думаю ясно, — он сделал почти театральную паузу, ткнув тонким пальцем в лежащий перед ним план Порта, — что он открыто ни во что нас не ставит. Довольно позорно для такого крупного человека.       — Прострелим ему нахрен яйца, а затем и голову! — воодушевленно крикнул Рейден, поднимая к потолку револьвер, и остальные десять человек ответили одобрительными визгами, готовые выдвинуться открытой войной прямо сейчас. Прямо сейчас, без плана и подготовки.       Как обычно ни о чём не думающая свора бандитов, которых стоило держать за узду, как необъезженных лошадей посреди поля. Что ж, для этого у них и существовал Раум.       — Нет, идиот, — бросил Раум, устало потерев переносицу. Орущая толпа замолкла, посмотрев на босса в ожидании плана, который вновь заставит их долго выжидать, прежде чем напасть с кинжалами и выстрелами. — Кораблей же нет в порту даже. Да и ты хочешь идти войной на целый пантеон богатеньких чиновников, которые даже в туалет без надзора телохранителей не ходят? На виселицу захотел?       — И правда, Рейден, — Керем, подрывник, отвесил ему подзатыльник с глумливой усмешкой. — Ты же знаешь, что Рубин не настолько тупой, как ты.       — Я не тупой!       — Ага, а я проститутка из Кутагеша.       — Значит, мы будем ждать, пока прибудут корабли и… И разорим их? — Фим вздернул брови.       — Да, — одобрительно кивнул Раум, предпочитая игнорировать идиотские споры своих подопечных, — Скорпион проследит за гаванью и как только она заметит что-нибудь, я объясню, что мы делаем дальше.       — И ты собрал нас ради этого? — очередное недовольство где-то со стороны, и Астария была готова зарезать прямо на месте открывшего рот Вила, если бы не Мора.       Мора, которая незаметно и невесомо положила руку на её колено и едва ощутимо провела по нему рукой. Астария замерла, обернувшись и попытавшись отпрянуть прочь, но та её остановила, шикнув и крепче сжав пальцы. Выдох потерялся где-то в горле, и недовольные вздохи заспанных Смертников, служившие ей надоедливо-гудящим фоном, затихли, оставив бесконечный шлейф белого шума за собой.       Глаза у Моры были двумя тёмными безднами, не меньше, уходящими в глубь антрацитового омута озёрами. В этих глазах она контрастом видела белизну своих волос, ту самую подозрительно-горящую искру, показавшуюся ей на чердаке часы назад. Ей едва удалось зажмуриться, перевести дыхание и ровно сесть на жестком кресле, когда мир обрёл привычную громкость, шум и режущий пространство голос Раума:       — Я собрал вас ради того, чтобы вы знали, что пора чистить револьверы и готовить бомбы. Через три дня корабли должны быть в Порту.       — Босс, мы нападём только на те два, которые станут у наших причалов? — Рейден достал из кармана припрятанную сигарету, покручивая её меж пальцев.       — Нет, — Рубин повернулся к нему с уже знакомой каждому из Смертников улыбкой. — Думаю, за две ночи мы сможем обчистить все пять кораблей. Всё же, — он хмыкнул, — вы хотите хорошо есть и тепло спать, правда?       Астария, дослушав уже вполуха, боковым зрением посмотрела на Мору, подобравшую подол юбки и флегматично уткнувшуюся в стену напротив, будто ей было абсолютно не до планируемых ограблений или любой другой работы, которую она должна выполнять ежедневно. Будто бы ей всё равно вообще на всё окружающее, даже на Астарию, которую она едва не удушила одним касанием несколько минут назад.       — Скорпион, — она поднялась со своего места, сложив руки за спиной, и посмотрела на спину уходящего прочь Раума, — идём со мной.       Астария кивнула, обойдя сидящую свору побратимов, и подошла к скрипящей лестнице. Ноги не слушались, а мысли улетучились куда-то слишком далеко, чтобы оставаться в пределах Дома и деревянных ступенек.       В кабинете было по-привычному душно, так, словно стоило двери закрыться на замок, и на её шее сомкнется тонкая линия лариата. Только сомкнётся слишком крепко, не оставляя шансов на свободный вдох.       Слишком много вещей в этом Доме пытаются меня задушить.       — Когда ты доложишь мне про корабли, охрана должна быть уже мертва, — он сел за стол, подвинув ближе к себе чернильницу и не отрывая головы от документов бросил: — В бойне можешь не участвовать. Уберёшь самых важных, выберешь самое ценное. Последишь с воздуха за нами.       — С чего такая осторожность? Боишься, что я перетружусь? — Астария села на застеленную кровать, вальяжно закинув ногу на ногу.       — Нас кто-то предал. Я не знаю кто, — он снял очки, сложив их рядом с собой на дубовой столешнице. Астария первый раз присмотрелась к его лицу, заметив сбежавшиеся у уголков глаз морщинки и залегшие полумесяцы под ними.       — Я тебя поняла. Из двенадцати найдем чужого паука, — она поднялась с кровати, манящей её уснуть прямо здесь и сейчас. Ноги всё ещё горели, голова всё ещё гудела, мир оставался таким же противно-громким.       — Одиннадцати.       — Что?       — Ты вряд ли сделала такое, — Астарии показалось, будто на неё опрокинули таз кипящей воды, а после выставили на суровый морозный воздух. Она обернулась, зацепилась глазами за сидящего напротив, но Рубин смотрел на перо в своих руках, покручивая чёрный корпус между пальцев. Словно говорил о вещах самих собой разумеющихся, а не признался ей в том, что доверял на столько сильно.       — А как же Мора? — вместо «спасибо» или любой другой реакции бросила Скорпион, стиснув зубы ещё крепче, когда новый спазм пронзил бедро.       — Мора, как и любой другой в этом здании, знает, куда в случае чего идти. И знает, что сможет выжить на улице либо среди новой группы бандитов, — Раум всё ещё не смотрел на неё, выводя ровные буквы на чистом листке перед собой. — А ты зависима от меня. Жильём, работой, деньгами, местью. Даже твой хвалёный Кутагеш: Талия выбросит тебя, как шавку, если ты попробуешь предать меня, — он оторвался от отчёта со злорадным огоньком в глубине карих глаз. Астария, не ожидая никаких похвал или возвеличенных речей от него, кое-как смогла сдержать рвущиеся наружу слёзы.       Она привыкла. Она знала, что всю жизнь обречена быть лишь инструментом в достижении чужих целей, — даже если те сходились с её желаниями, — и что от раба её отличало лишь наличие платы за свои усилия. Платы, которую она даже не тратила практически, храня на чёрный день.       Будто бы будет что-то чернее, чем полоса, которая началась несколько лет назад.       Но слова всё равно оказались слишком острыми, слишком горячими и слишком жестокими даже для неё. Ей доверяли ни за безупречный шпионаж, ни за точность пущенных в противника ножей и ни за десятки павших к её ногам жертв, по первому же его приказу. Ей доверяли, потому что ей некуда идти. Потому что она лишь домашний питомец, которого держали для охраны и который не уйдет, потому что ему нужен свой хозяин.       — Обожаю тебя, саймо, — Астария шумно вдохнула, подкинув в воздухе кинжал с резной розой на рукояти и подумав, стоило ли воткнуть его в сонную артерию визави.       — Я тебя тоже, Соболёнок. В Порт отправишься сегодня после заката, корабли Яна прибудут в ночь, но пока что неизвестно в какую, — Рубин вернулся к заполнению отчётов. — Мы должны успеть перебить капитанов раньше, чем Кобры спохватятся.       Астария кивнула, убрав клинок в ножны, и одёрнула край рубашки ниже, пытаясь скрыть бордовое пятно на ноге. Ей прельщала мысль уйти привычным способом, метнувшись молнией в окно, теряясь в мириаде узких крыш, но раны были слишком свежими для таких приключений. Нужно экономить силы для ночной работы.       Она закрыла за собой дубовую дверь кабинета, сжимая в одубевших руках манжеты. Бедро пульсировало сильнее. Солнце поднялось над острыми пиками домов, город по ту сторону реки медленно оживал торопливыми рабочими заводов. Город, такой спокойный, так схожий с идеальной сказкой о счастливом будущем для толпы ежегодно поступающих сюда студентов, такой мирный Сансет.       Сансет в котором ночами резали глотки и проливали кровь, которой каждый дюйм этой земли пропитан насквозь.       Астария вышла во двор, накидывая на плечи потрепанный жизнью кожаный плащ, и скрыла копну белых волос под бурым капюшоном. В кармане штанов крепче сжала удостоверение, где на старом листке бумаги аккуратной прописью была выведена эмблема Кутагеша, гарантировавшая ей какую-никакую безопасность от «блюстителей» закона, готовых обвинить любого фрозистанца во всех мирских грехах.       Сегодняшний день обещал быть длинным.

***

      Солнце опустилось к самому горизонту, скрываясь за окраиной земли, испещрив небо сначала тёплой палитрой от ярко-алого до нежно-жёлтого оттенка, а после медленно скрыв небеса под синим подолом. После — укрыл одеялом угольного цвета.       Астария мчалась в полной темноте по знакомым крышам, стискивая зубы каждый раз, когда приземлялась на больную ногу. Весь день, проведенный на шоу, три мучительно-долгих выступления среди пестрящей своры акробатов, фокусников и тех, кто испытывал судьбу, метая ножи в друг дружку, а после и половина ночи в засаде за шпилями Порта, теперь напоминали ей режущей болью в раскромсанной ноге и ноющим ощущением вплоть до шеи.       Когда силуэт Дома, возвышавшийся огромной тенью среди развалин, стал заметно чётче, она остановилась и попыталась перевести дыхание, смаргивая выступившие ни то от ветра, ни то от перегрузки слёзы. Ей было больно. Так больно, что абсолютно пусто внутри.       Так плохо физически, что хорошо во всех других смыслах.       Свет был затушен. Раум закрыл окно в свою спальню, и Скорпион, тяжело выдохнув, перепрыгнула на крышу, заскользив на старой черепице. Опустилась ниже, цепляясь за изрядно уставший карниз, и толкнула оконную раму, практически ввалившись на чердак, встретивший её холодной тишиной. Одиночеством. Самой желанной за последние сутки вещью.       Время близилось к утру. Она около шести часов — если судить по ударам с часовой башни, — провела в засаде, наблюдая за тихой гаванью, к которой за это время пристало лишь два пассажирских корабля, бороздивших просторы в сторону Заморья и Сонгёля. Ничего такого, что могло бы иметь ценность. Портовые рабочие суетились, перенося туда-сюда багаж приезжих, помогали в швартовке судов, натягивая огрубевшими руками солёные канаты.       Ничего, что могло бы свидетельствовать ей о скором прибытии ценного груза в столицу.       Астария плюхнулась на свой матрас, больно ударившись головой о шершавую стену, и стянула с одубевших на морозе пальцев кожаные перчатки. Поднесла руку над головой, осматривая среди теней тонкие линии бледных пальцев.       В голове было тихо. Мысли напоминали штиль в бухте, когда солёные волны наконец успокаивались, переставая остервенело биться о безразличные камни суши. Какое-то подобие спокойствия, недоступного ей последние годы. Астария распустила собранные волосы, опираясь на стену, и начала доставать кинжалы, раскладывая их на полу перед собой.       Два керамбита, несколько метательных лезвий, кинжал с розой на рукояти, который Раум вручил ей год назад в день рождения (не без едкой колкости, что ей стоило сначала научиться с ними работать), старый ножик с белой костяной ручкой и два одинаковых серебряных клинка, отражающих мутный диск луны, пробивавшийся через приоткрытое окно.       Астария выдохнула, последний раз перебрав пальцами острые лезвия, и аккуратно поднялась, выровняв порезанную ногу. Она зажмурилась от боли. Аккуратно высвободила ногу от одежды, рассматривая белую марлю, насквозь пропитавшуюся буро-алым. Кровь запеклась твёрдой коркой и давно уже остановилась, но боль тише не становилась. Разливалась пульсирующим теплом по нижней части тела, аккуратно вытесняя собой всё остальное.       — Скорпион, — дверь в комнату отворилась с противным скрипом, и Астария в панике схватилась за смятый у изножья плед, натягивая его до груди, пытаясь скрыть позорно-истерзанное бедро, — ты уже вернулась?       На пороге стояла Мора. В руках она держала зажженную свечу, уже почти прогоревшую до конца. Коричневая юбка и корсет, смятые и выпачканные напылением какого-то серого порошка, отражали на себе танцующий огонь на краю фитиля.       — Да, — Астария с напускным безразличием потянулась, опираясь на лежащую рядом подушку. — Что-то случилось?       — Нет, — Мора помотала головой, не дожидаясь приглашения войти, и подошла к ней, присаживаясь рядом. — Что с тобой?       — Я не понимаю, о чём ты, — сердце колотилось где-то в горле, рискуя выдать всю неумело состряпанную ложь.       Мора не ждала ответа, забрав одеяло из её рук и открывая желтоватому свету мириаду ровных ран, выведенных с особой аккуратностью. Выведенных словно каллиграфией, но чернилами выступала кровь, а пером — кончик лезвия.       — Такие раны не оставляют в драке, — Мора попыталась посмотреть ей в глаза, но Астария упрямо отводила взор к потолку, пытаясь игнорировать осуждающий взгляд собеседницы.       Она ей не доверяла. Она пыталась внушить себе, что не доверяла ей, потому что доверие никогда не приносило ничего хорошего, потому что она похоронила заживо отца и мать, отрекаясь от любых воспоминаний. Астария знала, что ей нельзя доверять ничего о себе чужим людям, потому что нож в спину обязательно вернётся. Не через месяц, так через год.       Ей нельзя было отвечать Море, но где-то внутри мерзкими когтями скрёбся стыд перед ней за настолько очевидную ложь. Ей нельзя было чувствовать ничего к ней, нельзя было нарекать своей подругой, потому что в их мире друзей существовать не могло, но Астария очень редко слушала здравый смысл.       — Так бывает, — что-то похожее на оправдание сорвалось с её губ, когда она наконец сдалась и перевела глаза с потолка на подставленные свету раны. Поверх паутины старых шрамов тянулась вереница свежих. — Это… Это просто бывает.       Она не смотрела на Мору, упрямо выискивая за что можно зацепиться среди тысяч трещин на стенах вокруг неё. Она слишком долго задерживала взгляд на мутном стекле, где далеко-далеко за грубыми облаками скрывалась россыпь серебристых звёзд. После - провела пальцами по ребристому шраму на внутренней стороне ладони. Ей не хотелось плакать, хотя по всем канонам стоило бы разрыдаться, утыкаясь в подставленное плечо.       Но Астарии давно было не четырнадцать, когда она дрожала в руках спасшей её Талии. Она выбралась в место, освещенное хоть на толику лучше, чем её родные дебри, лишь благодаря тому, что научилась скрывать эмоции достаточно хорошо.       — И часто у тебя это «бывает»? — вместо того, чтобы держать язык за зубами, продолжила Мора.       — А тебя это касается? — Астария вырвала плед из её рук, накрыв ноги, словно скрываясь от нежеланных вопросов невидимой бронёй. — Я не обязана отчитываться перед тобой за свои действия. Я и перед Раумом не обязана, если это не касается работы.       — Касается, — Мора положила руку ей на плечо, мягко проведя кончиками пальцев по острой линии около шеи. — Нам нужен паук, а никто кроме тебя не сможет выискивать информацию так же хорошо, как ты, воровать, расчищать дорогу перед ограблением. Смертники существуют только на твоих плечах, если ты не заметила, — она говорила с чем-то, похожим на нежность и гордость, мягко поглаживая её по плечу и совершенно не обращала внимания на напряжение, едва ли не искрящееся в воздухе. — Ну и, в конце-концов, ты нужна мне.       — Ты говоришь странные вещи, Мора, — Астария зажмурилась, пытаясь убрать дрожь в голосе. Она злилась на себя за слабость, которую не в состоянии скрыть, и злилась на Мору, которой почему-то было до неё дело.       — Я просто хочу, чтобы тебе было легче, — она помолчала ещё несколько минут и поднялась, отворачиваясь спиной к девушке, забирая с собой бронзовый подсвечник. Уже на выходе, приоткрыв деревянную дверь со скрипучими петлями, бросила: — Мы все ценим твою работу и тебя, даже если ты этого не видишь, Скорпион. Даже если тебе кажется, что среди бандитов таких возвышенных слов звучат не может.       Она ушла, унося и остаток света за собой и оставляя Астарию в темноте и одиночестве. Бесцельно посмотрев на закрытую дверь ещё несколько секунд, будто проверяя, насколько реальным было произошедшее, Астария откинулась назад, созерцая сеть странных теней на потолке.       Эбонитовое небо скоро начнёт светлеть первыми беловатыми росчерками, открывая солнцу сонную столицу, ей стоило бы поспать хотя бы пару часов до этого момента, но теперь сон не шёл. Поток мыслей, бегущих в её голове бесформенным полчищем то и дело прерывала ноющая боль в отёкших мышцах.       Слова Моры повторялись вновь и вновь, пока она проваливалась в беспокойный сон, стискивая в уставшей руке серебряный клинок.       «Все Смертники держатся на твоих плечах».       «Мы ценим тебя».       «Ты нужна мне».       Астария открыла глаза, всматриваясь в пустую темноту вокруг. Где-то за окном с хрустом обвалилась прогнившая балка.