Любимых хоронят заживо

«Испачканная Луна улыбается полумесяцем От неё будто боль унимается, и нам грезится Дом и его уют, но кроме огня и вьюг Не ждёт ничего, никак не отмыться от наших рук.»

«Мы попадем с тобою в Ад». pyrokinesis

      Испачканный пятнами-кратерами лунный круг заливал серебристым ореолом землю, пока дома от него отбрасывали на землю уродливо покорёженные тени. Ветер, такой порывисто-холодный, немилосердно напоминавший о том, что Сансет находился гораздо ближе к северу, чем того хотелось бы, Астарию раздражал. Она вздрогнула, ощутив когтистые лапы февральского холода на своей спине, и натянула шелковую шаль на лицо плотнее, убирая выбившуюся белую прядку.       Сжатый в руке кинжал черенком упирался в затекшие ладони, когда девушка подняла руку выше. Охранник особняка, неторопливо бродящий по двору какого-то сенаторского советчика (Астария и считать уже не пробовала, сколько их существовало), походил для неё больше на мышонка перед носом голодной кошки, когда она водила кончиком кинжала за его темной фигурой.       Астария выудила тонкое метательное лезвие из кожаных манжетов на рукавах и бросила его в сторону, наблюдая за металлически-холодным росчерком в ночной тьме, прежде чем тот с грохотом вонзился в газовый фонарь сбоку. Она припала животом к черепичной крыше, прячась за ребристыми выступами, пока мужчина осматривался, не догадываясь взглянуть на крышу.       Следующее лезвие холодной молнией попало в фонарный столб с другой стороны.       — Kiu estas ĉi tie? — услышав по-родному знакомый говор фрозистанских земель, Астария сощурилась. За прошедшие после войны два года никто фрозистанскую землю не простил, нарекая тех горными варварами, насмешливо забирая с тех земель в рабство малолетних детей и едва вступивших в юношество девушек, прежде чем жестоко расправиться с изнывающими матерями. А значит, охранник перед ней не работник вовсе, а невольник, привезенный совсем недавно, раз еще не выучил язык.       Шрам на левой руке саднил напоминанием, насмешливо указывая ей: «на первый взгляд ты ничем от него не отличаешься».       Но это не стало для Астарии причиной опустить уже занесенный кинжал, прежде чем тот со свистом вонзился в пульсирующую жилку на его шее.       Кровь. Астария неосознанно облизнула губы, задевая кончиком языка ребристый шрам, идущий наискось, как только спрыгнула вниз, опускаясь на колено перед безвольным — и ещё тёплым — телом.       Она ухватилась облаченной в черную кожу перчатки рукой за рукоять кинжала, чтобы после с вязким хлюпаньем вытянуть его из раны на шее, и аккуратно обтерла его о край черного кафтана убитого парня. Тот, на вид хоть и крупный, казался возрастом ей ровесником, если не был младше.       Ночное небо, как привычно для этой поры беззвездное, простиралось над ней огромным эбонитовым полем, укрывая темными крыльями землю, укутывая черной вуалью наземный мир. И хрупкий силуэт Астарии, метнувшийся молнией к стенам сонного особняка, в своих подолах ночь тоже скрыла.       Замок едва слышно хрустнул в её пальцах, когда отмычка толкнула правильный рычаг, и дверь с почти незаметным скрипом отворилась, пуская её в холодную летнюю кухню, окутывая Астарию терпкой смесью пряных трав и благовоний. Теми, какими окуривали помещение, дабы защитить от мистических злых духов, бегающих по земле в ночное время, пока Жар-птица, сложив крылья, мирно спала на райских жердях.       Только вот пытаясь защититься от эфемерных демонов жизни загробной, они забывали о существующих вполне реальных монстрах, готовых вонзиться в глотку при первой же возможности.       Пробираясь по лестнице для прислуги к верхним комнатам под куполом, Астария прокручивала в руках клинок с резными розами по лезвию и ярко-зелёными малахитовыми стеблями на рукояти. Там, за дверью, мирно сопел очередной сенаторский чиновник, и она думала о том, что уже стала достаточно хорошим монстром, чтобы соперничать с нечистью из легенд.       На втором этаже, переступая вдоль украшенных огненной вязью стен, она подобно кошке кралась по гладкому паркету, ощущая под мягкой подошвой кожаных тапочек холодные деревянные половицы. Специально изготовленные для неё йемы, выкрашенные матовой черной краской, облегали стопу, почти обжигая разгоряченную кожу, не оставляя за собой ни единого звука и делая её практически незаметным призраком.       Так же ходили дикие кошки.       Так же ходил Монта Като, бог её родных-чужих заледенелых краёв, и Астария давно уже перестала обижаться на пресловутое «горный варвар» или «белокожая дрянь», отыскав в этом какую-то причину для гордости. Хоть что-то от промерзлого Фрозистана стало для неё спасением.       Она толкнула дубовую дверь рабочего кабинета, ориентируясь на тот криво начерченный на старом листе бумаги план, что Раум всучил ей за пару дней до предполагаемой вылазки. Астария зашла внутрь, бегло осматривая стены, увешанные патриотическими сюжетами на огромных холстах и какими-то трофеями из Сонгёля, Заморья и, конечно же, из той оккупированной в Фрозистане деревни Хамардабан. Последний был единственным лишним клочком земли, который Санбардо умудрился захватить в порыве воинской бравады.       Астария кинулась к столу, перебирая скомканные бумаги новых указов и судовых отчетов, роясь среди чернильных баночек в каждом выдвижном ящике, выискивая то, зачем она сюда пришла.       Третья полка под ее пальцами обиженно скрипнула, но так и не открылась.       Тут.       Отмычка несколько раз провела заостренным концом по сложным механизмам в замочной скважине, оставляя тонкие борозды царапин на металле. Замок поддался, откликнувшись щелчком на старания ее замерзших пальцев.       В ящике — несколько кожаных кошелей, доверху набитых золотыми и серебряными монетами, и около пяти золотых подвесок со вставками из рубиновых камней.       Она спрятала найденное в мешок на поясе, затягивая его туже, чем стоило бы, и сморщилась от отдавшей где-то между ребрами боли. Этот сенатор слишком бесполезный, чтобы рыскать между кип исписанных пергаментов в поисках важной информации, а потому нужный лишь для наживы и лишних денег, которые она получит, сторговав добро на Черном рынке.       Скрип кровати в соседней комнате в давящей тишине оказался громким. Достаточно громким, чтобы Астария, дернувшись, прижалась к стене, натягивая на лицо шаль выше и затаив дыхание в надежде, что её заказу не захочется зайти в рабочий кабинет. Тонкая пелена шёлка скрывала её лицо от лишних глаз, оставляя видными только два голубых озерца её очей, но никогда она не смогла бы защитить её достаточно, если по неосторожности она попадётся в лапы своих же жертв.       К своему несчастью, сенатор, пыхтя, пошёл по коридору, запнувшись около приоткрытой двери кабинета, пытаясь вспомнить, оставлял ли он её открытой перед сном. И решив, что всё же не оставлял, сделал шаг в его сторону.       Астария потянулась к спрятанным на поясе керамбитам, выхватывая их в напряженно-натянутые руки. Лезвие серебром сверкнуло в ночной темноте, перед тем как вонзилось в милостиво подставленную шею сонного мужчины, разрывая плоть и разрезая пульсирующую жилку яремной вены.       Все попытки сопротивляться, хватаясь за жизнь, утекающую через ножевое ранение на шее вместе с бурыми потоками крови, утихли, стоило второму керамбиту острым когтем ударить с другой стороны, в этот раз вспарывая сонную артерию.       Пытаясь не наделать лишнего шума, дрожащими от натуги руками Астария опустила его на залитый кармином пол, с отвращением давя в себе рвотные порывы от смешанных запахов человеческой крови и пота, пропитавших её одежду. С рассветом слуги обнаружат мёртвого раба-стражника и своего хозяина. Те, кто были невольниками, вновь станут товаром, который власти продадут с большими процентами в свою казну, а те, кто работал за плату, возможно, и дадут волю своей скорби, но лишь из жалости к тому, что придется искать новую работу.       И, возможно, для всех них этот человек имел какую-то ценность или же был хотя бы въевшейся в жизнь привычкой: вызывал какие-то чувства, которые заставят бросить хоть одно проклятие неизвестному убийце.       Но для Астарии это всё — работа, а остывающее тело у её ног и приятная тяжесть золота на поясе — результат хорошо выполненной работы. Руки её — по самые локти в бордовом, что метафорично, что буквально и абсолютно никакого смысла не имело… Какая вообще по счёту эта жертва?       Первое время за убитых она читала молитвы пресвятой Глоре и Ричексу, находя в этом ощущение умиротворения, и в надежде, что это грехи ее хоть как-то сможет уменьшить.       После двадцатого трупа, бездыханной кучей павшего у её ног, она своё выдуманное прозвище Мёртвая приняла почти что как освяту. Выдохнув, Астария решила умертвить в себе остатки живого, сжигая когда-то украденное со своей старой квартиры Святое Письмо в огне за Домом.       С тех пор перестала запоминать имена своих заказов.       Последний раз осмотревшись, проверяя, не оставила ли она каких-либо следов, девушка от трупа отвернулась, распахивая окна и впуская в затхлый кабинет жестоко-зимний ветер.

***

      Луна за облаками скрылась в пугающей черноте бездны, когда Астария наконец перебралась по мосту — тому самому, под которым она в только развернувшемся кошмаре пряталась много лет назад — на другую сторону Сансета. Холодный и затхлый ветер, летающий над вязко-мутной рекой, трепал шаль на ее голове, нещадно пробирая морозом до самых костей. Зима в Санбардо выдалась на редкость холодная, куда хуже, чем всегда удушающе жаркое лето, с бесконечно-давящей влагой проливных дождей и жарящими лучами немилостивого солнца.       Она выбралась на ближайшую крышу. За прошедшие годы Астария совершенно разучилась ходить по земле, при первой возможности по-кошачьи ловко взбираясь на ближайшую крышу. Там, открытая всему небесному куполу и скрытая от земных голосов, она чувствовала себя в безопасности, в чувстве таком забытом, что почти чуждом. И теперь, словно тенью перебегая с прогнившей балки на осыпавшуюся черепицу заброшенных домов Призрачного района, Астария мчалась в самый конец протяжной, уже не жилой улицы. Туда, где далекой звездой мерцало одно-единственное горящее окно.       Астария замерла на самом краю крыши угрожающе покосившегося домика и присела на одно колено. Она дёрнула занывшим от усталости плечом и бегло осмотрелась, выискивая тени в округе.       Призрачный район обходили стороной — заброшенный из-за гуляющих легенд про оживающих в ночи духов местного кладбища, он был почти официально отдан в руки криминальным группировкам, которые прятались в разных его концах, бесконечно воюя за древние улицы. В свете одного-единственного зажженного кем-то фонаря не было ни единой души или намека на движение, даже всегда снующие по этим дорогам кошки спрятались в своих лежбищах, то ли от сурового мороза, то ли от незваных гостей своей территории.       Метательный ножик блеснул отсветом в огне фонарного столба, прежде чем разбить мутное стекло на водопад сверкающих осколков.       Звон раздался по всей улице, вместе с резко наступившей тьмой охватывая окрестности, напоминал больше предупреждающий клич. Похожий издавали львицы, когда возвращались на свою территорию.       Ночные тени сохраняли жуткое молчание в одинокой тишине забытых домов.       Астария выдохнула, перепрыгивая на новую крышу и подтягиваясь на дрожащих руках. Дом с зажженным светом в верхнем окне был через еще несколько покосившихся крыш, и она, бегая по расшатанным балкам прогнивших кровель, думала лишь о том, что ее кровать на чердаке окажется достаточно приятно-прохладной, чтобы наконец выспаться.       Астария переступила с последней крыши на деревянный подоконник, бесшумно выдыхая, ощутив под ногами привычную гладкость лакированного дерева. Тяжелые шторы были задернуты, оставив лишь тонкую прорезь желтого света керосиновой лампы, пробивающегося через дамастовую преграду.       Желание раздвинуть ткань, так неудачно закрывающую обзор на комнату, в ней едва не моментально истлело, стоило уловить в привычно-вязкой тишине отчетливый женский полувздох-полустон.       Глаза непроизвольно описали дугу, и она отнюдь не грациозно уселась на подоконник, прижимаясь спиной к темной раме и выводя пальцами линии на мутном стекле. Самый разгар зимы, а её самый умный на свете босс, — как про него любили неиронично говорить некоторые из Смертников, — держал окна настежь открытыми, не беспокоясь о количестве потраченных на отопление дров. Если тех не хватит до конца зимы, он просто скажет ей теплее одеваться или, на худой конец, зарезать какого-нибудь старика, чтобы отобрать у него заготовленную на зиму древесину.       Рубин никогда не отличался логикой в стандартном её понимании, а потому еще с самой первой встречи, — той самой, в объятых шелком стенах комнаты Кутагеша, — она ежедневно давила в себе порыв бросить на его гениальные планы едкую колкость. Давила не из уважения или чего угодно другого, а под страхом ощутить всю тяжесть рукояти его пистолета дырой на своём затылке.       «Хоть бы меня постыдился», — мысль промелькнула в уставшем сознании, когда по ушам резануло противным скрипом старой кровати. Наворованное добро тянуло поясницу, колени ныли от усилившегося мороза, и она крепче укуталась в шаль, надеясь, что Раум одумается и вспомнит о своём пауке, который вынужден морозить все конечности, сидя на чёртовом окне в чёртов мороз.       — Мора… — усталый и до отвращения слащавый шёпот пробрал холодом спину, словно бросая каждый позвонок в ледяную воду. — Ты что, в этот раз решила уходить быстрее?       — Рубин. — Астарию начало тошнить, и она вцепилась ладонями в одежду, пытаясь унять рвотные позывы. — Я и так слишком часто отвлекаю тебя от работы.       Астария хотела взвыть волком, ветер становился всё сильнее, а голоса в комнате всё никак не стихали. Она научилась выдержке и терпению за годы работы в цирке и мафии, но до стиснутых зубов ненавидела, когда её заставляли ждать больше, чем положено.       А её заставляли.       Вот прямо сейчас.       «Я накормлю тебя моими же кинжалами, если эта сука не свалит сейчас же, Раум».       Раум, будто услышав её угрозу, наконец соизволил прекратить театр похотливого абсурда, — другого описания Астария, как ни силилась, подобрать не могла, — и сквозь шторы она услышала, как за шаркающими шагами раздался милосердный дверной щелчок.       — Скорпион, — в такт его словам она отодвинула тяжелую ткань, окидывая взглядом желтый свет комнаты и взъерошенного Раума, чья шея блестела от ещё не высохшего пота, — долго ты будешь шпионить за своими же?       — Во славу Ричексу, ты все же одумался и решил не морозить меня на подоконнике! — с практически искренним восхищением протянула Астария, спрыгивая на пол и закрывая тяжелое окно. — Никто за тобой не шпионил, просто неудачно закончила задание раньше положенного.       Астария явственно ощущала, как её прожигали взглядом, и старалась утихомирить своё желание засмеяться прямо сейчас, наблюдая за недовольством, буквально прописью написанным на лице парня. Раум, следя за каждым её движением, сел за стол, подвигая к себе помятый пергамент с отчетами, и протянул вперёд жилистую руку.       — Всё, что нашла ценное, — она вложила ему в ладонь кожаный кошель, набитый сворованным, и сложила руки за спиной.       — Ну хоть постаралась бы, — Раум фыркнул, высыпая украшения на стол. Те звякнули друг о друга, мерцающей кучей вывалившись на лакированную столешницу. — Все цепочки спутаны, еще и рубин поцарапан на колье…       — Я сейчас тебе морду поцарапаю, Рубин.       Астарии стоило бы молчать, но она абсолютно не умела этого делать. Нет, первое время совместной жизни и работы она пряталась в своей каморке на чердаке, сжимая подаренные ей кинжалы в озябших пальцах со страхом, что этот Раум, нашедший её в цирке по счастливой (или нет) случайности, окажется подставным полицейским или, что хуже, одним из людей её отца. Променяв комнату в Кутагеше на матрас на холодном чердаке, Астария сначала жалела, что приняла такое решение. Она продолжала работать танцовщицей у Талии, но после последнего шоу уходила в Дом, а не в общую комнату, где остальные артисты развлекались игрой в карты и чтением.       Но после свыклась. Привыкла тренироваться под багровеющими лучами рассвета, привыкла умываться в бочке с дождевой водой под крышей, привыкла к постоянному ощущению одиночества, хотя и жила в окружении еще двенадцати бандитов.       А в те ночи, когда ей до зубного крошева мечталось о возвращении в теплое крыло Кутагеша, вспоминала о данном в двенадцать обещании, которое повторяла себе и в четырнадцать, и в пятнадцать.       Отомстить отцу.       Любой ценой.       И Раум продавал ей эту месть, требуя платой её верность.       — Соболёнок, ты однажды доиграешься, и я порежу тебе язык, — Раум растянул губы в ехидной улыбке, похожей больше на оскал, чем на человеческую мимику.       — Комплектом к шраму на губе? Ох, как я буду счастлива такому прелестному украшению! — Астария наиграно поклонилась, театрально пародируя поклон зрительскому залу, каким прощалась с публикой в конце выступлений. После со своей привычной легкостью упала на кровать, стоящую сзади, вальяжно потягиваясь и отводя глаза от уничижительного взгляда собеседника. — Только придется искать нового паука. А то я же не смогу говорить с тобой и радовать тебя рассказами о Соболе.       — Сайла, — Рубин цокнул языком, поправляя круглые очки на переносице, и аккуратно убрал в выдвижной ящик своего стола награбленную добычу. — Завтра продашь на чёрном рынке. Половина твоя.       Астария ограничилась коротким кивком. Под половицей на своём чердаке она хранила завернутыми в обрезок флага, сорванного с какой-то стены на рынке, стопку с накопленными имале. Она их почти не тратила, складывала, пересчитывая каждый вечер выручку из цирка и те доли, которые забирала от сворованных украшений. В ней жила надежда, что по окончании кошмара она сможет забыть и Смертников, и отца, и мать, и грязно-пыльный Сансет, убежав в другую часть страны, и потратит все деньги на покупку небольшого дома. Где-нибудь у моря, далеко от шумных портов и льющейся по кривой брусчатке крови, пачкающей её ноги багровыми следами.       Тишина, давящая на стены кабинета, обволакивающая словно покрывалом в холодной стуже зимней ночи, ощущалась практически комфортно. Астария, возвращаясь с вылазок, сидела в кабинете Раума, пока тот по-своему манерно пересчитывал деньги и отчеты из бара, который они держали на том берегу Сансета. Ей страшно опасной казалась галдящая гостиная на первом этаже дома: в ней Смертники каждую ночь играли в карты и напивались до полуживого состояния. И столько же нудным для неё было одиночество, в котором ей приходилось проводить часы, запираясь на чердаке и бесцельно рассматривая звезды, россыпью диамантов мерцающие над её крышей.       Тогда же у неё появилась привычка засыпать в комнате Раума. Первый раз это было пугающей случайностью: открыв глаза и увидев над собой чужие стены, она и впрямь испугалась, прежде чем Раум залился хохотом с очередной шуткой, больше походящей на личное оскорбление. В последующие разы она засыпала там, бывало, на всю ночь, пока Рубин-таки не спихивал её на пол и, просыпаясь от падения, она не уходила в свою каморку на чердаке.       Глаза уже тянуло осоловело сомкнуться, когда тягуче-комфортную тишину нарушил хриплый голос Раума:       — Ты не замерзла? — Астария на звук даже не повернулась, протянув что-то похожее на согласие. А после резко села, натягиваясь подобно струне.       — Что?       — Не замерзла, спрашиваю, Соболёнок? — он смотрел карими глазами поверх круглой оправы прямо на неё, и Астария удивленно изогнула бровь, выискивая уловки в его мимике.       — Тебя с каких пор интересует моё состояние? Ты перестанешь трахаться с Морой аккурат перед моим приходом, если я скажу, что замёрзла, или что? — она шумно выдохнула, откидываясь назад и упираясь спиной в подушки. Уставшие суставы обижено заныли от свалившегося на них неожиданного отдыха.       — Нет, ну ты тоже не наглей, куда я откажусь от такого удовольствия, — Раум расплылся в довольной ухмылке, складывая исписанные листы с начерченными таблицами в ровные стопки. Он сохранял молчание ещё минуты две, пока Астария, щурясь, наблюдала за ним из-под сонно прикрытых век. — Я переживаю, чтобы ты не заболела. Иначе Талия не простит, если я превращу в сосульку её любимую рабыню.       Астария дёрнулась. Слова Раума ощущались сродни хлысту или горячему тавру, чем-то, что оставляло раны до того глубокие, что впору дорезать до кости. И высечь каждое его слово изнутри, потому что эти ярлыки с ней уже всю жизнь и они никогда с неё не смоются. Не в этом городе. Не в этой жизни.       За годы, прошедшие после революции, она научилась отбивать любую угрозу, выучила себя до идеального отрицания любой людской привязанности, привыкла держать кинжалы так твердо, будто они часть её собственных рук.       Но так и не научилась закрывать глаза на наглое напоминание о том, что её внешность лучше паспорта кричала о её принадлежности к горным варварам.       Горным рабам, если смотреть на их количество на портовом рынке.       — Я не рабыня, — воздух казался ей чугунным, тяжёлым до такой степени, что в лёгких давило до звенящего шума в ушах.       — Мгм, — Раум кивнул, упираясь взглядом в дубовый стол между жилистых ладоней. — Я тебя услышал. Иди к себе, — он не глядя ощутил, как Астария сжала кулаки, пытаясь удавить в себе разрастающуюся злость.       — Я никогда не была рабыней: ни твоей, ни Талии, ни ещё чьей-то, — Астария протянула каждое слово словно нитью в ионизированном воздухе. Такой же воздух был перед первым раскатом грома в летнюю грозу. — Хватит строить из себя хозяина.       — До тех пор пока ты не перестанешь верить в то, что ты рабыня, тебя будут задевать мои слова, — Раум встал из-за своего стола, обходя его по краю и становясь перед ней так, чтобы смотреть ей в глаза. В них играли огоньки какого-то яростно-синего пламени. — Я просто тебя учу.       Астария вынула кинжал, вцепившись в костяную рукоять мёртвой хваткой, когда Раум сделал шаг в её сторону.       — Не подходи ко мне, Рубин, — от поднятой руки она отпрянула, словно готовилась отбивать атаку. — Вообще ко мне не прикасайся.       — Видишь? — он хмыкнул, отклонившись назад и будто открывая ей путь к отступлению. — Ты всё ещё запуганная работница цирка, Скорпион.       Она не дала ему договорить, подставив острое лезвие ножа аккурат к пульсирующей жилке на загорелой шее. Блеск металла в свете керосиновой лампы угрожающе отражал шершавую кожу, готовый пустить первую струйку крови именно сейчас.       — Завали, ради Ричекса, рот, иначе я забуду о том, что мы с тобой союзники, — Астария процедила сквозь зубы каждый звук, крепче вжимая лезвие в податливую плоть. И абсолютно не было разницы, чью плоть она хотела разрезать.       Мечталось, конечно, убить каждого своего обидчика.       — Ты у меня самый любимый паук, Соболёнок. Я буду только счастлив умереть в твоих руках, — Раум был нарочито манерным, таким до раздражающего спокойным, что Астария ненавидела в такие моменты его особенно сильно. — Но хотелось бы не от твоих рук.       — Подлиза, — она закатила глаза, убирая кинжал с его горла, и вернула его на пояс. После, отойдя в сторону, проверяя, увенчалось ли успехом их подобие перемирия, Астария вернулась на свою кровать, растягиваясь на смятом одеяле подобно кошке. — Ты ещё будешь работать?       — Спи, я тебя потом переселю на пол, — Раум фыркнул, усаживаясь назад за рабочий стол и подтягивая к себе очередной пергамент с тонкими линиями вычерченной чернилами карты. — Завтра расскажу тебе… будет сюрприз.       Астария ограничилась кивком, сворачиваясь на подушке, и бросила последний взгляд на шторы, закрывающие ей обзор на улицу. Раум никогда не вызывал у неё доверия, как и любой житель этого прогнившего города и затхлого района, но в её одиночестве всегда находилось место сну в чужой комнате на чужой кровати.       По крайней мере, пока что ей это позволялось.