Ты не любишь секс???

Моя душа с твоей навеки повенчана. К чему вопросы, ведь по мне сразу видно, Что на Земле живет счастливая женщина, Когда рядом ты — Мужчина!

Маша слушает Танины россказни вполуха. «Секс — не апогей», «апогеем может быть близость»… Во-первых, чем секс не близость? А во-вторых, чем все-таки секс не апогей? Сидит, что-то рассуждает, как будто даже по-взрослому. Мало того, что бестолковая, так еще и ханжа. Синий чулок в кроссовках. «Ты не любишь секс?», — вырывается как-то само. А вот Маша любит. Точнее то, что от него осталось. Вот, например, на той неделе… Или нет? Нет, как раз на той неделе ничего и не случилось. И именно поэтому на этой неделе она сполна огребла за Дашин несчастный билет. А вот месяц назад… Да, кажется, именно тогда это и было.

***

За месяц до

Араик появляется в дверях понятно по какому вопросу. — Ты не видишь, я смотрю, — ворчит Маша, не отрываясь от экрана, — давай в другой раз. — Другого раза может и не быть, — предупреждает её Араик. Маша хмурится, вспоминает, что Араику скоро в командировку и что там будет потом непонятно, а это дело — все-таки материя тонкая. Она переводит взгляд то на телевизор, то на мужа, стоящего в проеме. Ну и как ему, такому хорошему, отказать? Пускай он, может, и не был красив, что вообще-то субъективно, но мужчинам этого и не надо. Наоборот, некоторая неэстетичность им даже идет. Появляется что-то такое от животного. Да и к тому же мало кто остается Аполлоном в шестьдесят с плюсом. «Ну и что, что страшненький? Главное, что мой», — рассуждает Маша. — Черт с тобой, — сдается она, откидывая полы халаты, — ну заходи, коль пришел. Она нехотя выключает телевизор, стараясь запомнить, на чем остановилась в этот раз. Там сейчас только что наложница Хюррем получила платок от Султана Сулеймана. — Может, хоть носки снимешь? — косится она на Араика. — У меня ноги мерзнут, — пожимает он плечами. — Ага, а больше у тебя ничего не мерзнет? — ухмыляется Маша. А про себя думает: «Господи, ножки у него мерзнут. Какая прелесть». Почему то все эти нелепые детали в муже вызывали у нее сплошную волну умиления. Было в этом что-то домашнее и очень личное. А от того бесценное. Ну хочет он оставаться в носочках. Да пожалуйста. Маше ведь не жалко. Только чтобы ему было хорошо. Она поправляет подушки, откидывает одеяло, а сама сдвигается на край. — Очень смешно, — бухтит Араик и кровать под ним скрипит, — куда ты так уползла? — Думала, ты не влезешь, — опять посмеивается Маша. Начинается всё с какого-то неловкого копашения. То нога в пододеяльнике застрянет, то Араик на пульт сядет, то Маша его крестик зацепит. Пока уселись, уже устали, так еще и наволочка сбилась и свернулась в жгут. Маша одной рукой её расправляет, другой с мужа штаны снимает. Носки все-таки остаются на месте по просьбе трудящихся. Фотография на тумбочке — Маша в сарафане, на коленях дочка пяти лет — целомудренно отворачивается к стене. Они тогда с головы до пят измазались в клубнике и весь день ходили липкие и чумазые. Маше это фото никогда не нравилось, потому что, по её же словам, она на нем, как чувырла. Но сегодня уже как-то и не до того. То ли с возрастом, то ли с привычкой, но перестаешь и позу занимать выгодную, и живот лишний раз втягивать, и наряжаться только для того, чтобы раздеться. Так что Машу не заботит ни сколотый лак на ногтях, ни пятна зубной пасты у него на футболке. Все равно она хотела из неё половую тряпку сделать. А вот то, что халатик её новый летит на пол, её не устраивает. Кто это все убирать будет? Но сейчас не время об этом спорить. Сейчас наверное самая важная часть всего процесса. А дело было в том, что, как бы Араик этого не отрицал, но силы, ну той самой, у него поубавилось. А теперь это вообще стало серьезной проблемой. Хоть домкрат вызывай. Пока его хотя бы в чувства приведешь, семь потов сойдет и начинаешь задумываться, а надо ли оно вообще и, может быть, можно как-то обойтись и без этого. Иногда совсем ничего не помогало. — Да ладно, не переживай ты так. С кем не бывает, — говорила Маша. А про себя думала: «Не везде тебе, Аро, быть победителем». Пока Араик не слышит, Маша сплетничает с подружкой по телефону. Надо ж с кем-нибудь поделиться своими горестями. — Да у него от одного взгляда на тебя должен вставать, — возмущается подруга, — я б на твоем месте обиделась. — Ты мне льстишь, — хихикает Маша, в тайне соглашаясь. — Да нисколько, — продолжает подруга, — ну пускай таблетки начнет пить. Что ж тебе теперь тоже страдать? — Ему это унизительно — вздыхает Маша, — он так переживает. Это все бьет по самолюбию, конечно. У них ведь такое хрупкое эго. — А ты тайно подмешай, — предлагает подруга. — Да ну. Траванется еще, — отмахивается Маша. — Ниче, потерпит. — Ты знаешь, у него это год назад началось. Как раз, когда мама умерла. Он, конечно, ничего не говорит, но я подозреваю, это как-то связано. — Ну раз мама… Мама это святое. На это тема обычно была исчерпана. А вообще-то дело было не только в маме. Только вот Маше очень не хочется об этом думать. Так что приходится действовать при существующих обстоятельствах. Надо же помочь человеку, а то сам не справится. Вот Маша и помогает всеми возможными способами, потому что согласно известной закономерности, «чем выше любовь, тем ниже поцелуи». А он ей руку на макушку кладет, как бы говоря: «Так держать товарищ-жена. Верной дорогой идете». Маша себя ощущает, как на задании государственного масштаба. А если брать их семью, как своего рода страну, со своим правителем и народом, то так оно и есть. Глядишь, и поднимается Родина с колен. — Ну слава тебе Господи, — вздыхает Маша, вытирая рот тыльной стороной ладони, и устало на секунду прислоняется лбом к его бедру. Ведь, если такое и случается, то именно с божьей помощью. А то, бывает, старается и ни в какую. Маша вяло разваливается на подушках, вспоминает, что вообще то неплохо было бы и самой раздеться, но, к счастью, не одной ей приходит такая мысль. Араик тянет за край ночнушки, остается только последовательно поднимать те, части тела, на которых она застревает. Маша задирает руки над головой, но пеньюар все равно цепляется то за уши, то за волосы, так что под конец распаковки она уже вся растрепанная. Маша снова ложится и фырчит, как загнанная лошадь. Еще ничего не случилось, а она уже не прочь и на боковую. Араик наваливается сверху, и Маша думает о том, что надо бы посадить его на диету, а то расплющит еще и пиши пропало. Подставляет губы для поцелуя. Хотя к чему эти украшательства? Что ж не нацеловались за всю жизнь то? Как-то уже и неинтересно. Маша чувствует вроде и какие-то движения, даже звуки какие-то улавливает, но прислушивается к своему телу и словно бы внутри все также пусто. И ведь не подсмотришь, что там происходит. Не видать ни черта. — Ты извини, — деликатно начинает Маша, — но я что-то вообще ничего не чувствую. — Так я еще не это, — Араик кивает вниз. — А чего кряхтишь тогда? — спрашивает Маша и про себя добавляет «как мопс при смерти». — Да поясницу что-то прихватило, — Араик щурится и трет кулаком по спине. — Ну может тогда в другой раз? — Другого раза не будет, — настаивает Араик. «Вот настырный», — вздыхает Маша и гладит мужа по спине. — У кошки боли, у собаки боли, а у Араика заживи. Всё? Араик хрустит позвоночником. Вроде и не болит уже. — Всё. — Тогда поехали. Маша раздвигает ноги пошире, а то промахнется еще. Но Араик не промахивается, входит, как надо. В голове у Маши всплывает типичная учительская фраза, к которой она сама не раз прибегала: «выйди и зайди нормально». Становится так смешно, что Маша еле сдерживается, чтобы не захихикать. А то Араик примет на свой счет и тогда комплексов не оберешься. И Маша же первая страдать будет, потому что все свои фрустрации Араик обычно вываливает на жену. Но Маша привыкла. В его поколении никто в психологов не верит, так что и получать от мужа и консультировать его приходится самой. — Ай, — вдруг пищит Маша, закусывая губу. — Че с тобой? — Да бедро свело, — отвечает она сквозь зубы, — сейчас, погоди. Подвинься чуть-чуть. Араик заваливает левее, Маша ведет по кругу правое бедро, шевелит им туда-сюда до щелчка, чуть дергается, но выдыхает с облегчением. — Все, продолжай. Араик продолжает. Только Маша расслабляется, как вдруг ей бросается в глаза что-то на потолке. — Слушай, а у нас всегда было то пятно? — спрашивает она, будто сейчас ничего важнее нет. — Чего? — недоумевает Араик, стараясь не сбиться с поставленного темпа. — На потолке. Араик пытается вывернуть шею так, чтобы рассмотреть потолок, но тщетно. — Маш, тебе совсем неинтересно? — Оно меня отвлекает, — жалуется Маша. Араика ее рассеянность оскорбляет. — Ну закрой глаза. С закрытыми Маше скучно. Вот если бы завязать, то это другой разговор. Так что Маша предлагает идею получше. — Давай поменяемся. Оба понимают, что это сейчас будет непросто. Пробуют перевернуться за раз, одним движением. Так сказать, на счет три. Выглядит не слишком изящно — как будто слипшиеся пельмени в морозилке. Маша бьет себя ладонью по лбу. «Неваляшки какие-то», — думает она. Настроение заметно повышается, даже появляется некоторый энтузиазм к происходящему. — Нет, так не пойдет, — посмеивается Маша, — давай сначала ты, потом я. Так и порешили. — Сядь только ровнее, пожалуйста, — просит Маша. — Тут жестко, — жалуется Араик, сползая вниз по изголовью. — Господи, какой нежный, — Маша закатывает глаза, но подкладывает ему под спину вторую подушку, — нормально? Араик наконец усаживается прямо. Маша садится сверху. Она двигается вверх-вниз, не забывая при этом покачивать бедрами для пущего эффекта, размышляет: «Интересно, как хоть со стороны это выглядит?». По Араику то ничего не понять. Он просто сопит, как еж. «Хоть бы руку на грудь положил. Импотент несчастный, — думает она, — по крайней мере на талию додумался». — Ну скажи, что-нибудь, — просит она его. Араик как будто пробуждается из комы. — Что? — Что-нибудь, — пожимает плечами Маша, — скажи, что я красивая. А про себя добавляет: «скажи, что любишь, скажи, что гордишься, скажи, что я одна такая самая лучшая, что никогда-никогда меня не бросишь». И вроде бы это должно быть и без слов понятно. Сам же пришел. Значит, хочет. Значит, любит. Но Маше то надо это все услышать от него самого. Что такого сложного произнести вслух, если это очевидно? Или все-таки в том что он пришел, только его личный интерес? Так, попользоваться. Поматросить и бросить. Почему то даже после стольких лет брака, Маша все еще нужна была эта валидация. Как будто в любой момент он мог бы сказать: «Все, Маша. Было весело, но пора и честь знать». И что же ей тогда делать? Маша, может быть, и не отдавая себе в этом отчета, уже давно считала себя скорее спутником его жизни, вращающимся в его гравитационном поле, чем отдельной планетой со своей экосистемой. И вроде бы на правах жены, она может безусловно пребывать на его орбите. Да только в это слабо верится. Маша все время ищет оправдания своему существованию. Одно из них, что она все еще приятна глазу, что все еще вызывает какой-то эстетический восторг. Так что быть красивой было для Маши первостепенной задачей. А поэтому ей было важно знать, удовлетворяет она запросам или уже скатилась. Араик согласно кивает. — Ты красивая. Но Маша искренности в голосе не улавливает, а одолжений ей не надо. — Скажи, как будто веришь, — возражает она. Но Араик её не понимает. — Что это вообще значит? — То и значит, — раздражается Маша, —почему я должна выбивать это из тебя? Ну? — Я ужe сказал, — упирается Араик. —Тебе что сложно? — Маш, что за фигня? Маша тут же останавливается, хотя по инерции, да и просто из чистого внутреннего желания, хочется продолжать. Хочется, вообще забыть обо всем и, как бывало, отдаваться страсти без остатка и задней мысли. Но сегодня у Маши взыграла гордость. Надоело ей просто так биться, как рыба об лед. — Тогда ничего не будет, — решительно отсекает она, скрещивая руки на груди. — Ты серьезно? — Абсолютно. Почему мы всегда делаем только то, что ты хочешь? — Потому что ты предлагаешь бред, — Араик с содроганием вспоминает, как Маша загорелась какой-то бешеной идей про непослушных учениц и строгих учителей, — тебе в жизни школы не хватает? — Это стандартный сюжет. Все так делают, — бубнит Маша. Да даже не просто стандартный, а устоявшийся в их отношениях. Всему, что Маша умела, она научилась с мужем. И речь даже не только о сексе. Очень многое в их жизни происходило так, как скажет он. Араик, взяв Машу еще не оперившимся птенцом, может быть невольно, а может сознательно, лепил из неё то, что хотел. Даже ночнушку, которая теперь валяется на полу, купил для Маши он. — Мне плевать, как кто делает. — И на меня тебе плевать? — находит Маша свою болевую точку и давит на неё со всей силы. — Нет, конечно, — закатывает глаза Араик, не понимая, как это может быть связано. — Ну тогда почему мы не можем, как раньше? Почему? — вопрошает Маша и в голосе её слышно отчаяние. Она целует его в лоб, в щеки, в губы. Почему-то всякий раз, чем больнее он ей делает, тем больше она его любит, как будто пытается перевесить одно другим. «Ну, милый, ну хороший мой, ну, пожалуйста», — звучит вечным девизом в её голове. — Ну ты помнишь, как ты меня называл? Помнишь? — сокрушается Маша. — Помню, — бурчит Араик. — Я же все такая же твоя Мурка. Ну? Что изменилось? Почему ты не можешь? Она засыпает его поцелуями и вопросами, так и не решаясь спросить главного: «Почему ты меня больше не любишь?». Надеется, что если она будет самой ласковой, самой терпеливой, то спрашивать все-таки не придется. А потому угрозу свою она в действие не приводит. И Маша снова двигается вверх-вниз, сложив голову ему на плечо, пряча набегающие слезинки, а, закрыв глаза, представляет ту же спальню лет 15 назад, когда дом только отстроили, но мебель еще не привезли и как он прижимал её лицом к стене, намотав еще длинные волосы на кулак, целуя в шею, и царапая свежей щетиной, так что колени дрожали и ноги подкашивались. А она цеплялась ногтями за обои и зажимала рот ладонью, потому что внизу дети спят. И вот тогда она была и Муркой, и котей, и самой красивой. И, наверное, одного этого воспоминания достаточно, чтобы тело само дернулось, как током ужаленное и наружу вырвался сдавленный писк. Маша сидит, уткнувшись ему в грудь лицом. Перед носом крестик на веревочке. Почему-то вдруг возникает шальная мысль взять его в рот. Религия — это же тоже своего рода извращение. Все эти табу, которые так хочется нарушить, следующие за ними наказания… Идея о каком-то внеземном высшем присутствии посреди этого Содома будоражит. Маша чувствует себя величайшей грешницей. Да только этот грех стоит всех кипящих котлов, которые ей за него полагаются. Потому что даже будучи законным супругом Араик остается для неё недоступным, непробиваемым. Практически запретным. А чем больше нельзя, тем больше хочется, что бы за это ей потом не было. И Маша готова подчиниться его руке, как божественной воле. Карающей или вознаграждающей — не важно. Лишь бы следовать заданному им курсу. Направь, покажи, научи, если надо накажи — вот и всё, чего требуется. Маша, не сдержавшись, целует крестик, проводит ладонью по груди, не смея поднять головы. Вдруг становится стыдно, что она вот так и без него. Как будто думала только о своих удовольствиях, а о нем забыла. Сейчас еще обидится, уйдет, бросит ее здесь один на один с ее неуспокоенными в отличие от тела мыслями. «Господи, — молится Маша, — пускай он полюбит меня снова. Ничего больше не прошу, ничего не надо. Пускай бы он любил меня, как раньше. Каждый день, каждую ночь. До смерти. Аминь». — Ты всё? — звучит над ухом голос Араика — Да, — неожиданно уверенно отвечает Маша. Повисает тишина. Маша ждёт сигнала, указаний, хоть чего-нибудь. — Ну и давай тогда всё, — говорит Араик. Но Маша слышит разочарование. Как будто она, такая эгоистичная и бессовестная, виновата, что не дала ему довести дело до конца, а он, так уж и быть, великодушно ей это прощает. — Нет-нет. Я могу еще, — уверяет она, хотя про себя сомневается, а может ли она в принципе хоть что-то. Араик чешет ей затылок, как будто кошке за ушком, оставляет короткий, почти отеческий поцелуй на лбу, стирая с неё все провинности. — Ложись, — говорит он мягко, как бы сообщая: «я не обижен». Он практически снимает ее с себя, укладывает рядом. Она, уже сонная и равнодушная, не раскрывая глаз ложится на подушки. Просто ждёт. И вдруг чувствует, как будто бы даже нежное прикосновение. Стыдно стало, что ли? Только вроде пальцами по бедру провел, а её уже шандарахнуло. — Прости меня, Маш, — говорит он, целуя в щеку. Араик сам знает, что он далеко не самый эмоциональный или эмпатийный человек. И что может быть с Машей их уже давно разделяет стена недопонимания, но её преданность он ценит. Да и как не ценить, когда она так трогательно убивается за хотя бы толику его внимания. — Это ничего, — шепчет Маша, — ничего. И все начинается по новой. Маша снова замечает пятно на потолке, но уже молчит. Араик, кажется, наконец соображает, что надо бы и жене внимания уделить, а не просто позволять себя обихаживать. И за ушком, и в плечико целует, и аккуратно волосы приглаживает, и ладонью по животу проводит — извиняется за свое поведение. Есть в этом какие то отголоски прошлого, когда ни одна часть Машиного тела не оставалась без внимания. Когда и руками и губами было исхожено все от лодыжек до ключиц и обратно, да так, что Маша до сих пор ощущает эти фантомные следы на себе. Но сейчас остается довольствоваться тем, что есть. А Маше и так благодарна, Маша уже млеет и отзывается и идет на встречу, подается вперед и душой и телом. Потому что она — самая лучшая жена и все понимает. Да только вот сколько еще унижений надо перенести, чтобы выбить из него хотя бы жалость? Потому что, кажется, на большее рассчитывать не приходится. Она закусывает нижнюю губу, перехватывает его руку, ведет от живота до груди, сжимает, переплетая пальцы. Глаз не отводит. Как будто хочет сказать: «Разве ты не видишь, что я вся твоя без остатка? Делай со мной, что хочешь, только не оставляй». Потом подносит его руку к губам, целует кисть, ладонь, проводит языком, берет пальцы в рот, смотрит доверчиво. Араика пугает, когда она делает такие детские глаза: глуповатые, растерянные и уязвимые. «Тоже что ли игра какая-то? — думает он, — в Лолиту». Араик заводит её руку над головой, пригвождает своей хваткой, чтобы Маше не пришло в голову еще чего-нибудь учудить, говорит коротко и четко: — Прекрати. А чтобы не слишком обидеть, смягчавшись, добавляет: — Не надо, Мурка. У Маши от этого домашнего прозвища губы дрожат и сердце стучит. Никому кроме него не позволено так её называть. И то, когда никто не видит и не слышит. Когда-то оно звучало в их доме регулярно. И Маша, как по рефлексу на него отзывается — хочет мурчать да ластиться. Араик обычно не фильтрует слова, но очень строго следит за мыслями. А потому ему кажется, будто он думает, что пятидесятилетняя нимфетка — это нелепо. А на самом деле не хочет признавать, что ему это все очень даже нравится. Потому что тогда придется признать, что у него есть чувства, а это как-то не положено. Да и к тому же есть в этом какой-то флер прошлого, когда на него косо глядели за то, что Маша с ним школу прогуливает и родители её заявляли: «Наша дочь за это не пойдет». И перед глазами белые гольфы и задранная юбка. Ну да, совратил, но не бросил же. Даже женился. Сколько можно об этом вспоминать? «Наверняка у неё травма какая-то из-за этого или как там теперь говорят», — вспоминает Араик случайно услышанные слова каких-то психологов, которых смотрит Маша. А Маша это всё знает. Сложновато быть плохой девочкой, если ты уже давно не девочка. Но что же поделать, если и фантазия, и реальность так хорошо сходятся? Ведь это же так логично, в мужчине постарше находить фигуру отца, а он ей отказывает в её естественной потребности. Таков закон природы: на каждую начальницу всегда найдется свой начальник. В школе — директор и министерство образования, в семье — муж. Никто на работе и не знает, как строгая и дотошная Мария Генриховна легко склоняет голову перед чужой волей. И Машу это вполне устраивает. Всё, уже «готова быть ведомой тобой», только скажи. А он молчит. Маша всхлипывает и отворачивается и больше ничего уже не предпринимает. И как-то ей становится так тоскливо. И себя, и его жалко. Два каких-то недотепы 30 лет договориться не могут. Глупо и стыдно. А ведь такой был потенциал и все загублено. И не только, что, когда хотя б кто-то один кончит, то уже победа. Речь о всей-всей жизни. И к чему все вело? Какая кульминация? Вялое совокупление двух предпенсионеров? И так Машу зло берет и на себя, и на Араика, что как его схватит чуб волос свободной рукой, как дернет со всей силы и гаркнет прям в лицо: — Да соберись ты уже твою мать! Араик аж замирает и отпускает ее, опешивши от такой дерзости. Но прежде, чем Маша успевает сообразить, что сказала, она добавляет к словам еще и мотивационную пощечину. Для дополнительного эффекта. Смотрит с вызовом: «Что теперь будешь делать? Подеремся?». А внутри все сжимается. Сейчас либо уйдет, либо в ответ ударит. Лучше бы, конечно, второе, думается Маше. А слова (так еще и в совокупности с таким метким ударом) начинают действовать. Араик, видимо уязвленный заявлением, что он не собран, модифицирует тактику. Подхватывает Машину ногу под колено, меняет темп и угол. Начинает двигаться быстрее, резче, напористостей. И чувствует — вот чудо то — как будто и впрямь возрождается какой-то энтузиазм и жажда жизни. И чем больше Маша его выводит из себя, тем больше он её хочет. Как будто есть что-то унизительное в том, что он с ней делает и ему надо унизить её еще сильнее. А Маша зло улыбается, кусая губы и сжимая простынь. «И просила, и уговаривала, и плакала, а надо было хорошенько наорать, — усмехается она самой себе, — пускай теперь злится». А Араик и впрямь злится. Это как она посмела? Но Маше то только этого и надо. Чем жестче, чем быстрее, чем безжалостнее, тем веселее. Пусть думает, что это его идея. Араик кряхтит-пыхтит, вроде как старается. Маша его гладит по жестким седым волосам, как бы говоря: «Молодец, молодец. Только поднажми чуток, родимый, и будет всем счастье». А Араик думает: «Да куда еще то? И так уж выдохся». Однако же не сдается. Как будто и наказывает Машу и пытается что-то ей доказать. И Маша ему в этих доказательствах подыгрывает, подхватывает ритм, а сама думает, как бы показать, что она за него, что они в этой лодке вдвоем: «Господи, ну как мне еще тебе помочь?». Как хорошо объединяет общий враг, даже если этот самый враг — это их подпорченный брак. И вот такая командная работа сплачивает сильнее любой страсти. Маша ловит губами полуоткрытые губы, значит — «я в тебя верю», прогибается в спине — «я же знаю, что ты можешь», царапает ему спину — «все получится». Она стонет ему прямо на ухо громче и громче, напоминая: «я все еще здесь, я с тобой». И голову запрокидывает, и задыхается, и мечется по подушкам, и хнычет, и прижимает его к себе. И кровать скрипит, и изголовье бьется о стенку. И вспоминается Маше первый раз на заднем сиденье, когда четки на зеркале заднего вида раскачивались туда-сюда и ноги мерзли в порванных колготках. Вспоминается на чьей-то свадьбе в общественном туалете, откуда их в итоге выгнали с позором. Вспоминается на новый год, когда даже куранты было не расслышать и елка чуть не упала. Вспоминается, когда решились на второго и казалось, что делают что-то очень важное. Вспоминается ночью на берегу черного моря, когда на них напоролись туристы, а шлепанца соскользнула и уплыла. Вспоминается на столе, под столом, в номере отеля в Штутгарте, на подстилке для пикника на даче, в бане на той же даче, в грибном лесу тоже на той же даче, на лестнице, на подоконнике, на балконе, перевесившись через перила. Вспоминается и так и этак. Вспоминается, вспоминается, вспоминается… Маша зажмуривается, вся сжимается, позволяет громкому плачу вырваться из горла, и наконец чувствует, как весь вес чужого тела обрушивается на неё, вышибая ей дыхание. Согласно известному выражению раз в год и палка стреляет. Так что сегодня и на Араиковой улице праздник. Лежат в тишине, тяжело дышат, стараясь успокоить разогнавшееся сердцебиение, а то не ровен час, в их возрасте так можно и в больничку загреметь, и сами себе не верят, что и вправду получилось. Маша облизывает пересохшие губы и только теперь замечает, как крепко держится за его шею. «Чуть не задушила…», — думает она, спешно расцепляя руки. Араик еще немного лежит на Маше. Грудь у неё мягкая, теплая. Как у мамы. Эх, где сейчас его мамочка? Вот уж год, как на небесах. И пока Араик вот так прижимается ухом к Машиному сердцу, слушая, как оно колотится, ему кажется, что он слышит само время, с каждой отсчитанной секундой отдаляющее его от мамы. И от этих мыслей Араику становится тоскливо и одиноко. Маша чувствует на грудной клетке ветерок сбившегося дыхания и думает, что если он сейчас заплачет, то будет считать себя униженным до конца жизни. А потому она, забыв про жалость легонько толкает его в плечо. — Ты там уснул, что ли? Слезай давай. Тяжелый. Хотя на самом деле хочется сказать: «Я о тебе позабочусь, я тебя пожалею. Ты только позволь мне и всё. Не надо делать вид, будто ты сильнее, чем ты есть». — Хорошего человека должно быть много, — оправдывается Араик, отлепляясь от Маши. — Жрать надо меньше, — колет его Маша, но в голосе ее не чувствуется никакого укора. Нехотя Араик выбирается из постели и чапает голыми пятками на кухню, подбирая трусы по дороге. — Это надо отметить, — объявляет он, видимо считая сегодняшнюю кампанию успехом. — Ты за пивом? — окликает его Маша, — мне тоже возьми. — Ага, — отзывается Араик, оборачиваясь в дверном проеме. И на секунду Маша видит себя, вот также стоящую на том же месте лет 15 назад. Она тогда только уложила детей, раздосадованных тем, что просмотр Смешариков пришлось прервать, потому что папа храпит и ничего не слышно. «Ох уж этот папа», — думала она, замерев в дверях просто посмотреть, полюбоваться. Ну и ладно, что храпит, это не так страшно. Главное, что спит. Смешной такой. Руки растопырил, как морская звезда, голову запрокинул, рот открыл. Никакой маски, никакой стены — как будто наконец то доверился миру. «Эх, был бы ты всегда такой», — с мольбой думала Маша. И когда же он был таким последний раз? Наверное, когда был в том же возрасте, что и их сын сейчас и его тоже мама укладывала спать. Даже трудно представиться, что вот он, весь такой из себя мужик, когда-то тоже держал маму за руку и боялся темноты. А потом что-то случилось. Маша тихонько легла рядом, притулившись под боком. Была бы кошкой — всего бы в своей шерсти изваляла. «Может еще одного родить? По деньгам вроде потянем — размышляла она, — мальчика. А потом еще мальчика. И еще мальчика… И чтобы все, как он. И никогда больше не пойду на работу». Но все мечты рассыпаются, потому что 15 лет назад наступило утро, а сегодня Араик возвращается с пивом. И он такой, какой есть. А именно самый обыкновенный закомплексованный мужик, вокруг которого надо на цыпочках ходить. И Маша не первая и уж точно не последняя женщина, кто зачем-то захочет разглядеть в этом что-то необыкновенное, даже не подозревая, что, чем больше она разглядывает, тем больше выдумывает. Потому что разглядывать там в общем то нечего. «Надо было все таки тогда родить еще одного», — думает Маша. Сейчас бы он уже ходил в школу, может быть и кружок этот театральный бы записался. И на линейку они бы его вдвоем приводили. И все бы говорили: «Какой вовлеченный отец!» и «Какой внимательный муж!». А Маша бы страшно гордилась: «Да, вот такой хороший и весь мой. Смотреть можно, а трогать не дам. Сами себе ищите такого». И сын, а это должен быть мальчик, был бы весь в отца и все бы это отмечали. И на переменах он бы заходил к ней в кабинет и при всех бы называл мамулей. И все бы обзавидовались тому, как они невыносимо счастливы. Маша с Араиком чокаются бутылками, как бы говоря: «Приятно иметь с вами дело, товарищ. Работа удалась на славу». Маша включает телевизор, но там уже идут новости, которые ее никогда не заботили. Зато Араик очень быстро переключается на происходящее на экране. Не глядя треплет её по волосам. Международная обстановка ему сейчас поинтереснее. Еще потом будет пояснять Маше, что к чему, потому что рядом с ним она становится ну просто откровенной дурой. Она прижимается щекой к его голому плечу, получая в ответ одобрительное похлопывание по колену. Маша снова запаковывает себя в халат, уже почти завалившийся под кровать, укладывается поудобнее и тут на глаза ей попадается пятно на потолке. «И откуда оно там вообще?», — думает Маша, ежась от холодного пива. А еще она думает, почему же ей так хочется переделать мужа, если уже и так его любит? И был ли он таким, какой он сейчас всегда? И если был, то как же она раньше с ним жила? А если не был, то когда успел измениться? И почему? И за что это все ей? И почему они на самом деле так друг друга ненавидят? И прочее, прочее, прочее. А может быть она уже не думает, а спит и ей все это на самом деле снится. А может быть все дело в пиве. А может быть, она не перенесла столь бурной ночи и у нее с непривычки случился инфаркт и все это — просто кома. А может быть, секс — это не апогей. Но, кажется, это уже не её реплика.

***

Маша выныривает из воспоминаний прямо на берег моря. Таня смотрит на неё не то пытливо, не то с интересом, не то, как бы спрашивая: «Мария Генриховна, вы еще с нами или уже нет?». А Маша и сама не знает.