Не бойся сказки, бойся лжи

      Тяжелое, летнее небо еще с вечеру начало затягивать тучами. Свинцовыми, совсем зимними — того и гляди, вместо дождя прольется снег, али еще чего похуже.        На сердце у молодого царя тоже было неспокойно. Темные, при свете свечи казавшиеся и вовсе совсем черными, карие глаза напряженно вглядывались в грозовые облака, токмо от вида чьего уж тянуло свободным, сбивчивым и холодным ветром, полным беспощадного дождя. Вглядывались и силились найти в них ответы на мучившие с утра вопросы.        Солнечным и слишком уж жарким утром все было как всегда — распорядок был заучен Петром длинными летами. По началу мучительная заутреня под крылом у матушки-царицы, затем — перехваченная на бегу кружка студеной воды с коркой хлеба (Наталья Кирилловна вечно ворчала, чтоб Петруша поел нормально), а посля — столь горячо любимые неуемным царем потешные да машкерадные сражения с мальчишками семнадцати аль осьмнадцати годков вдоль по Яузе. По другую сторону бурной реки Петрушу вечно звала, манила к себе такой диковинной свободой Кукуйская слобода. Ходить туда прилежно старался редко — в последнее время все было не до гулянок со свободными немчинами — по наказу Лефорта все больше Петруша старался внимания уделять настоящей военной муштре своих Преображенцев да Семеновцев, ибо причины на то были самые серьезные.        Благо, Алексашка всегда под рукой был.       Вот и этим утром, начавшимся по своему обычаю, развеселый Меншиков все крутился вокруг, дерзко заглядывал в глаза щенячьей преданностью да первым на рожон лез с саблей лефортовской. Петруша, не знавший отродясь усталости, все дивился столь непривычной для боярских да столбовых отпрысков живости, коей у Меншикова было не отнимать. Всюду пролезет, со всеми договорится да еще и выгоду свою обязательно поимеет.        Посля обедни Алексашка поутих, хитро щерясь на молодого царя.        — Мин херц, а пойдем на Яузу? Жарко — мочи нет, ополоснуться бы, м?        И ведь прав же, черт. Полуденный зной душил в своих тисках, не давая продыху, пока мамки да няньки охали и ахали, шепчась меж собой о том, что к вечеру точно быть дождю. Петруша на это бабье ворчание лишь отмахнулся — и так, и так, к вечеру они бы вернулись в покои, почему тут же спокойно кивнул верному другу да побрел с ним на бережок.        Зеленоватая от августовского ила вода Яузы весело билась о песчаный берег, вторя в звук дружеских переговоров да молодецкому звонкому смеху Алексашки, пока тот, смело скинув рубаху и закатав штаны вверх, зашел по колено в реку. Под знойные солнечные лучи, так больно слепящие глаза, Петр невольно залюбовался другом. Все в Алексашке было складно да ладно — тонкий, но сильный стан, широкие плечи, пшеничные мягкие кудри, беззаботно лезущие в светлые, почти прозрачные глаза молодого денщика. Красивый. Поймав себя на этой мысли, Петр вмиг отвел взгляд на спину сердечного друга, почувствовав, как душащий румянец подымается от шеи красными пятнами вверх, подергивая щеки. Но тут же стыд сошел, стоило Петру вглядеться — светлая кожа Меншикова была полностью испещрена мелкими и длинными шрамами.        Таких отметин на боярских спинах не бывает.        Кнутом да плетьми в боярских семьях отпрысков не колотят.       Токмо… не мог же Лефорт, уж пожалованный генералом, взять к себе в ученики да денщики дворового?        Петр тогда лишь серьезно сжал губы в куриную гузку, задумчиво уткнувшись взглядом в собственные руки. Но к вечеру сии раздумья снова настигли молодого царя, пока Алексашка мотался по всему двору с поручениями от мин херца. Прибежал он токмо к самой ночи, задорно сверкая глазами и весело скалясь, видимо, втихую сбитому с Зотова али с Льва Кирилловича рублику-другому.        — Знаешь, Алексашка… Матушка мне с детства сказывала, мол-де не бойся, Петруша, сказки, а бойся лжи… — Петр медленно перевел задумчивый, тяжелый, будто вторящий тучам за окном, взгляд на притихшего друга. Тот немного нервно повел плечиком, косясь придурковатой ухмылкой на царя.        — Не серчай, мин херц, токмо… где ж я солгал? — светлые глаза пронзительно метнулись прочь от царева, темного и тяжелого взгляда в покорном жесте. Тонкие губы тотчас оказались плотно сжаты, а вострый веснушчатый нос начал нервно дергаться, как всякий раз бывало, когда Алексашка чуял свою вину.        — А от чего ж тогда глаза отводишь, а, пес безродный? — почти черные глаза Петровы жестоко сощурились в две щелки, от чего Сашка, не поняв даже по началу его слов до конца, по привычке одной токмо пригнулся. Уже посля, смекнув, что удара не последовало, денщик раскрыл глаза, взволнованно и зело влюбленно оглядев мин херца.        Догадался, поди…       — Мин херц… — светлые глаза уж зело растерянно бегали по непривычно разгневанному лицу Петра. Не видал еще Алексашка друга сердечного своего в таком состоянии. — Так в чем мой грех-то, мин херц?… Оно, вишь, как случилось… — с его пересохших от волнения и уж покусанных в кровь губ, так привыкших к вранью на голубом глазу, упорно лились какие-то глупые оправдания, а в глазах застыло выражение неподдельного страха.        Свирепые и, казалось, потемневшие в эту секунду еще сильнее глаза Петра слишком уж разочарованно оглядывали такую хрупкую и… беззащитную, пожалуй, фигуру денщика перед собой, будто бы не желая верить в собственную догадку. От чужих оправданий вяли уши, и молодой царь на это лишь коротко выдохнул, качнув головой.        — Пригрел змеюку у себя на груди… Мало того, что холоп, так еще и воровать из казны вздумал, черт ты эдакий, — и впрямь опечалено выплюнул он, тут же хватаясь за плеть на поясе и с горя со звонким щелчком опуская ее на сжавшуюся и без того спину юного денщика.        Алексашку было не узнать. Прежде — всегда веселый, гораздый на выдумки да на развлечения всякие, по-лисьему хитрый, но ужасно преданный, — будто по какому волшебству сейчас же покорно сложил голову, даже и не силясь подымать взгляд на государя. На удар он еле слышно всхлипнул, видимо, осознавая свою вину в полной мере. Не сказал вовремя, в тайне держал, воровал, царя за дурака принимал.        — Прости, государь, дурака… Холопом как был, так и остался, — спустя несколько минут тяжелого молчания наконец проговорил Алексашка, осторожно разгибаясь и болезненно, совсем по-кошачьи шипя на ощущение разорванной в кровь кожи на спине под кафтаном. — Идти велишь?…       — Молчи, дурак, — процедил Петр сквозь плотно сжатые зубы, внимательно и с большим любопытством оглядывая Меншикова. Такой безропотной покорности от него он еще не видывал, а потому и был одновременно и сражен, и опечален самим собой. Не хотел он такую приятную сердцу вольность да свободу друга сломить, хотел лишь правду наконец услыхать.        Недолго постояв в нерешительности, Петр в два широких шага преодолел расстояние меж ними и, принудительно подняв лицо денщика к себе за подбородок двумя пальцами, ужаснулся. Веселых да задорных искорок в милых сердцу глазах боле видно не было — на их место пришел искренний страх и телом ощутимая боль вперемешку с рабской покорностью. Петр виновато отвел взгляд, сердито сжав губы.        — Не смотри так. Без наказания за ложь твою да за воровство оставить не мог, — тихо и зело сурьезно проговорил Петр, краем глаза замечая, как Меншиков скомканно и покорно кивает, тут же опуская взгляд. Царю захотелось взвыть от ощутимой беспомощности.        Смекнув, что Меншиков боле ничего не скажет, Петр судорожно выдохнул и тут же порывисто прижал денщика к себе, неловко утыкаясь губами в чужую макушку.       — Не холоп ты мне, Сашка, а друг сердечный. Бить боле не буду, токмо.. Впредь ты лучше сказку расскажи, но не лги. На свете так токмо правды больше станет.