Мир растений

В самых верхних слоях Башни Целителя, за стенами, которые не пропускали ни звука, ни пылинки мира внизу, находилась комната очищения — белая, как кость, без единого окна, кроме иллюзорного купола над головой, имитирующего бесконечное небо. Там, на широкой платформе из полированного биомрамора, лежал Архангел Кайден. Он был неподвижен, словно статуя, выточенная из света и льда. Длинные светлые волосы разметались по мокрой поверхности, белый балахон прилип к телу, подчёркивая идеальные линии. Вода лилась с потолка — тонкими, бесшумными струями, пресная, очищенная до молекулярной девственности, без соли слёз, без примесей боли или радости. Она стекала по его щекам, собиралась в уголках глаз, катилась дальше по вискам, по шее, исчезая в стоках платформы. Это не были слёзы — Кайден не плакал. Это был ритуал: каждое утро, чтобы напомнить себе о чистоте, о миссии. Мир внизу тонул в Гниении, в хаосе эмоций, в грязи плоти. А он — выше. Чист. Глаза его были открыты, устремлены в иллюзорное небо. Дыхание — ровное, механическое, как у машины, ждущей команды. Вода текла, текла, текла — вечный дождь без бури. Утро уже было выходным — редкий день, когда даже Корпорация позволяла своим винтикам паузу, чтобы не сломаться от перегрузки. Чжигуан проснулся в своём пентхаусе с первыми лучами искусственного солнца, проникающими через поляризованные стекла. Будильник в импланте за ухом пискнул ровно в семь — привычка, от которой он не избавился даже в выходной. Он лежал минуту, глядя в потолок, позволяя мыслям о вчерашнем вечере — клубе, танце, том странном парне с длинными волосами — медленно уплыть, как дым. Сегодня — к деду Хэнку. Давно не виделись по-настоящему, без спешки и отчётов. Это было важно: Хэнк — единственный, кто видел в нём не учёного класса S, не инструмент Корпорации, а просто внука. Чжигуан встал, собрал вещи — скромно: старая книга по психологии (дед любил обсуждать человеческие слабости), пачка мятного шоколада в подарок, набор фишек для го — потрёпанный, но родной. Оделся по-домашнему, чтобы не подчёркивать пропасть лет и статусов: мягкий зелёный свитер (тёплый, уютный, скрывающий идеальную фигуру), бежевое пальто до колен, чёрные джинсы — простые, без брендов, биосапоги — удобные, без лишнего блеска. Гладкие серые волосы опустил на лоб — красная прядь частично скрыта, лицо смягчилось, стало моложе. Не выделяться. Вчерашняя ошибка — роскошная машина в нижнем районе, взгляды, флирт, драка у капота — не повторится. Сегодня — слиться с толпой, стать одним из многих. Он позвонил няньке для Холли — надёжная женщина средних лет пришла быстро, с улыбкой. Холли виляла хвостом, лизнула руку Чжигуана на прощание — он погладил её по белой шерсти, шепнул "Скоро вернусь". Не сел в свою роскошную машину — заказал такси через приложение: обычное, жёлтое, с потрёпанными сиденьями и запахом старого пластика. Сел на заднее сиденье расслабленно, откинулся, посмотрел на водителя — пожилого мужчину с седой бородой и усталыми глазами. — В Некрон-А, пожалуйста. Водитель кивнул, тронулся без слов. Машина выехала на шоссе — Чжигуан смотрел в окно, на просыпающийся город, мысли спокойные, почти мирные. Тем временем утро у Дэхуа было совсем другим — хаотичным, как его жизнь. Он дрых без задних ног, как медведь в зимней спячке, свернувшись в совершенно нелепой, но для него идеальной позе: одна нога свесилась с дивана, рука под головой в качестве подушки, вторая обнимала плюшевого "Барашка" — зелёную игрушку с листьями вместо шерсти. Рот приоткрыт, дыхание глубокое, волосы растрепаны по подушке в полном беспорядке. Ему снилось странное: бесконечная лестница вверх, в небо — ступень за ступенью, выше, выше, лёгкие горят от усилий, но цель близко, манит светом. Он дошёл до платформы — облако, мягкое, тёплое. И вдруг — кто-то наступил на ноги намеренно, сильно, с хрустом. Боль пронзила. Падение в бездну — ветер в ушах, сердце в пятках. Дэхуа резко проснулся — весь в поту, сердце колотилось бешено, ощущение падения было таким реальным, что он инстинктивно схватился за край дивана. Огляделся в панике: знакомая комната, растения под лампами, гудение систем. Вздохнул с облегчением — дом. Жив. Рядом, на другом диване — Ноа, всё ещё связанный мягкими верёвками (чтобы не убежал сразу), начинал шевелиться, просыпаясь от отключки: зелёные кудри в беспорядке, глаза медленно открывались. Дэхуа обнял "Барашка" крепче, прошептал ему сонно: — Доброе утро, малыш. Не пугай меня так больше. Растянулся, зевнул широко, встал — босиком по холодному полу. Пошёл к окну — открыл шторы одним движением. Солнце (искусственное, но яркое) ударило в глаза ослепительным светом. — Ай! — зажмурился он, зашипел, быстро закрыл шторы обратно, потирая глаза. Вышел из комнаты, пошёл в ванную — дверь закрыта на замок. Надавил на ручку — не поддаётся. Поднёс ухо к двери: звук льющейся воды, душ, и пение — громкое, фальшивое, но полное энергии. Кира исполняла какой-то старый поп-хит, слова перевирая, но с душой. Дэхуа отстранился — лицо приняло строгий вид, как у матери, заставшей ребёнка за проказой. Постучал кулаком по двери — сильно, требовательно. — Выходи, Мадонна! Мне нужно умыться! — Подождёшь! — донеслось изнутри, с хохотом и плеском воды. Дэхуа удивлённо раскинул руки в стороны, наклонил голову — мол, серьёзно ли? Забил на неё полностью — махнул рукой, вернулся в комнату. Ноа уже просыпался по-настоящему: глаза открылись, зелёные кудри упали на лоб, он дёрнулся, почувствовав верёвки. Дэхуа сел напротив на стул, скрестил руки, улыбнулся — не злобно, но твёрдо, с ноткой старой боли. — Проснулся, старый друг? — сказал он тихо. — Пора поговорить. По-настоящему. Утро только начиналось — полное вопросов, воспоминаний и, возможно, ответов. А где-то в Некрон-А такси с Чжигуаном уже подъезжало к старому дому деда Хэнка — скромному, но тёплому, с видом на искусственный сад. Два мира — верхний и нижний — снова готовились пересечься, нити судьбы тянулись всё туже. Дверь открылась с тихим скрипом — старый механизм, не смазанный годами, но знакомый, как голос из детства. На пороге стоял пожилой мужчина: очки в тонкой оправе сползли на кончик носа, оранжевая рубашка с расстёгнутым воротником, болотная жилетка с карманами, набитыми всякой мелочью — карандашами, записками, старыми монетами, — и классические бежевые брюки, потрёпанные, но чистые. Хэнк. Его глаза — мудрые, с сеткой морщин вокруг — зажглись при виде гостя. — Чжигуан! — воскликнул он, ринувшись вперёд с объятиями, чтобы убедиться: живой, настоящий, здесь. Руки старые, но крепкие, сжали внука, словно боясь, что он растворится в воздухе. Чжигуан в ответ обнял дедушку — тепло, крепко, позволяя себе на миг забыть о масках и расчётах. Зелёный свитер смялся, но это не важно. — Я тоже скучал по тебе, дедуля, — прошептал он тихо, голос смягчился, стал почти мальчишеским. Отстранившись, Хэнк изучил его вид — от опущенных серых волос до простых джинсов. Восхитился про себя: как вырос, стал таким мужественным, уверенным. Но лицо — всё ещё то же: мамины лисьи глаза, хитрые и проницательные, тонкий греческий нос, острые скулы отца. Смесь женственного и маскулинного — утончённая красота, которая теперь больше, чем когда-либо, напоминала родителей. Хэнк почувствовал укол ностальгии — время ушло, но в внуке оно жило. — Ну что, проходи скорее, не стой на пороге! — сказал он, руками велев войти, жестом, полным заботы. Дом был таким же: старые вещи, потрёпанные ковры, полки с книгами и фигурками, фотографии на стенах — родители Чжигуана, смеющиеся, молодые. Чжигуан шагнул внутрь, и воздух наполнился ароматом — сладким, тёплым, домашним. Он закрыл глаза, изучая его: корица, сахар, фрукты... — Яблочный? — спросил он, улыбаясь. — Да, как ты любишь, — ответил Хэнк с гордостью. — Свежий, только из духовки. — Ты приготовил для меня пирог? Как мило, — сказал Чжигуан, и в голосе мелькнула искренняя теплота. Он уверенным шагом пошёл в кухню, чувствуя себя большим человеком в этом доме, наполненном воспоминаниями. Фотографии на стенах шептали: вот он, маленький, бегает по коридорам, изобретает штучки — мини-роботов для полива цветов, лампы с таймерами для чтения. Ностальгия нахлынула волной — теплая, но с лёгкой грустью. Сколько лет прошло? Он сел на диван — старый, с выцветшей обивкой, но уютный. Взял кусок пирога — золотистый, с хрустящей корочкой, яблоки внутри сочные, пропитанные сиропом. Откусил. — Ну как? — спросил Хэнк с ожиданием, глаза блестели. Чжигуан пожевал, немного подумал — и решил пошутить. Лицо серьёзное, брови нахмурены. — Можно было и лучше. Дедушка опустил взгляд, расстроенный — морщины углубились, плечи чуть ссутулились. Но Чжигуан не выдержал — посмеялся, легко, искренне. — Шучу, конечно. Изысканно, как всегда. Лучший пирог в мире. Хэнк поднял глаза, улыбнулся — облегчённо, тепло. Смех его был хриплым, но радостным. — Ах ты, проказник! Не пугай старика. Ешь, ешь. Расскажи, как дела в твоей лаборатории? Всё ещё спасаешь мир от Гниения? Чжигуан откусил ещё кусок, жуя медленно. Аромат яблок наполнял кухню, смешиваясь с запахом чая, который дед уже заваривал. — Стараюсь, дедуля. Но иногда мир не хочет спасаться. Они болтали — о мелочах, о старых играх в го, о книгах. Чжигуан расслабился — здесь, в этом доме, он мог быть просто внуком, без масок и расчётов. Но в голове — вчерашний клуб, тот танец, парень с длинными волосами. И сделка с Акилин, которая уже тянула нити. Утро продолжалось — тёплое, но с тенью надвигающихся бурь.