С любимыми не расставайтесь.

      За окном Нью-Йоркской квартиры ярко-красным шаром заходило солнце — закаты в Нью-Йорке всегда были другими, особенно на Манхэттене — там, где была его квартира. Там, где сегодня сознание возвращалось к нему как вода сквозь трещины в бетоне — медленно и ощутимо, сопровождаемое проникающими вовнутрь последними лучами солнца.       Осознание собственного «Я» сначала настигло его на физическом уровне, тогда, когда сухой, словно набитый пеплом рот не дал даже разомкнуть губы, чтобы безболезненно вдохнуть воздух через рот. В висках пульсировало и стучало, будто голову сжали в тиски, а тремор в кончиках пальцев, лёгкий, но неконтролируемый, он поймал сфокусировавшимся взглядом. Только потом пришло осознание места: он лежал на полу. Под щекой был дорогой и яркий персидский ковёр, купленный когда-то в порыве «заполнить дыру». Сейчас Дан цеплялся за него так отчаянно, будто упал бы сквозь все этажи, стоило ему разжать пальцы.       В квартире было пусто. Солнечный луч, упёршийся прямо в зрачок заставил зажмуриться и перекатиться на спину — белый потолок закачался и поплыл. Дан попытался приподняться на локтях, но в носу защекотало знакомое мерзкое тепло. Почти инстинктивно он провёл тыльной стороной ладони под носом — мазок, почти запёкшийся, но ещё ярко-алый в центре. Снова кровотечение, снова выставленный его организму счёт за вчерашнюю, позавчерашнюю и все ночи последних месяцев. В и без того сухом рту почувствовался железный привкус, Дан повернул голову и яркие пятна осели на ковре красными каплями.       «Отходняк», как это называли в обществе, было слишком мелким и бытовым для всего того, что происходило внутри. Обычно под этим словом понимались не мысли, цеплявшиеся друг за друга и рассыпающиеся в прах, не успев стать чем-то цельным. И даже не одно единственное чувство, заливающее всё нутро Дана сейчас особенно сильно, и чувством этим было одно: ошибка. Глубокая, системная ошибка в коде его существования, за которую не брался ни один программист. Ему было сорок шесть, и он лежал на полу квартиры за миллионы долларов, а единственным достижением за последний год была способность отличить хороший мефедрон от посредственного.       Да, в квартире было пусто, куплено пусто и за это было до злости обидно. Но одиночество, наполнявшее комнату было не в отсутствии людей — их было много, они лезли из всех щелей, желая заполучить кусочек Дана. Одиночество было в том, что никто не имел право пересечь черту, за которой заканчивался "Дан Балан — артист" и начинался просто Дан — уставший, с разбитым сердцем человек. Танцовщицы, музыканты, коллеги — все они растворялись за порогом, стоило погаснуть софитам. Но он мог бы сейчас позвонить менеджеру, она бы приехала и всё решила. Привезла бы таблетки, поставила капельницу, вызвала бы массажиста. Она делала бы вид, что не чувствует химический запах, въевшийся в эту квартиру. Делала бы вид, что не видит дрожи в его конечностях, что верит в мигрень или пищевое отравление. Он знал почему: они все были наняты для Дана Балана — проекта, бренда, шоу, красивой мордашки и секс-символа. Но никто из них не был нанят для него, сорокашестилетнего Дана, лежащего на полу, который боялся собственных мыслей и действий. Их контракты предусматривали работу, ужины, притворную дружбу для объективов, но ни в одном контракте не было пункта «остаться, когда начинается отходняк» — это была не их работа. Все они были частью системы по поддержанию легенды, только вот легенда не должна валяться на полу в дорогой пижаме, она должна сиять. И Дан знал, что единственный бывший у него человек, который имел право переступить любую черту, увидеть его любым — остался там, в прошлом, за тысячью запретов.       Тревога острая и тошнотворная подползала к горлу, пустота внутри зазияла как кратер, мысли метались, цепляясь за обрывки вчерашнего вечера: неважные уведомления в телефоне, ледяное молчание дома. Ему было сорок шесть, и мир двигался вперёд, рождая новых безбашенных легенд. А он оставался здесь, между легендой о себе и реальностью человека, чей самый оглушительный успех случился, когда нынешние фанаты ещё ходили в детский сад.       Дан застонал, перекатился на бок, упираясь любом в прохладный ворс ковра. Дрожь усиливалась, ему было холодно — не снаружи, а изнутри, и этот холод знал только одно противоядие. Заставляя каждую мышцу подчиниться, он поднялся на колени, руки нашли низкий кофейный столик, зеркальце, свёрнутую купюру и рядом аккуратную линию белого порошка.       Один резкий, глубокий вдох носом. Сначала — ледяной удар в переносицу, резкий, почти болезненный. Потом — мгновенная волна химической ясности, сметающая туман отходняка, как ураган сметает паутину. Тревога отступила, сжалась в маленький, незначительный комок где-то на периферии сознания и пустота заполнилась энергией — резкой, безжалостной, лишённой всякой теплоты. Мир за окном приобрёл гиперреалистичную чёткость. Каждое окно в небоскрёбе напротив, каждый свет фонаря — всё это было частью его декораций. Головная боль испарилась, дрожь утихла, сменившись уверенной, стальной твердостью в мышцах.       Он снова был Богом. Архитектором. Даном Баланом. Не уставшим, сомневающимся мужчиной под пятьдесят, а вечным, острым, неудержимым феноменом. Порошок в крови кричал: «Ты можешь всё! Ты всё ещё здесь! Ты — машина!»       Он встал, уже твёрдо, и подошёл к окну. Смотрел на просыпающийся город свысока, с холодным, почти презрительным величием. Потом его взгляд, острый как бритва, упал на телефон, лежащий на столе. Он медленно вернулся, взял его. Прокрутка контактов была теперь не проявлением слабости, а актом власти: он выбирал, кого удостоить своего внимания. И снова — остановка на «А». Буква-призрак. Буква-шрам.       И тогда, на гребне этой бездушной, химической эйфории, его настигло не воспоминание — ощущение. Физическая память тела, которую было не стереть никаким порошком.       Он вдруг почувствовал тяжесть тяжёлых, потрёпанных наушников, вдавившихся в уши и шею после многочасовой записи. Услышал тишину — не нью-йоркскую, гулкую и чужую, а ту, густую, тёплую тишину кишинёвской студии, наполненную лишь дыханием другого человека. И увидел — нет, даже не глазами, а всем существом — спину. Широкие, спокойные плечи, склонившиеся над синтезатором. Дан знал: стоит ему кашлянуть, прошептать «Сень, послушай», как эти плечи повернутся, и в глазах, светлых и внимательных, он увидит не вопрос, не ожидание указаний, а готовый ответ. Полное, абсолютное понимание без единого слова. Состояние, в котором не нужно было ничего доказывать, не нужно было быть кем-то, можно было просто существовать, и этого было достаточно для полного счастья.       Первая их встреча случилась весной 2001. Дан сидел за пультом, листая список пришедших.       — Ещё один, — звукорежиссёр кивнул на дверь. — Тодираш. Тот, про кого Лариса звонила.       Дан поморщился. Лариса Шульга была уважаемым педагогом, но её протеже обычно приходили с консерваторской выучкой и мёртвыми глазами. Ему же нужен был голос, а не диплом.       — Зови.       Вошёл парень. Высокий, худой, в простых джинсах и растянутой кофте. Восемнадцать лет, только что из лицея. Взгляд удивительно-голубых глаз скользнул по студии, по аппаратуре, по Дану — и остановился. Без подобострастия, без желания понравиться, просто смотрел и ждал.       — Что петь будешь? — Дан бросил это нарочито равнодушно.       — А что дадите?       Голос оказался ниже, чем ожидалось. Спокойный, без дрожи. Дан хмыкнул, кинул на пульт лист с текстом. Парень взял, пробежал глазами, кивнул.       Дан включил запись. И через секунду забыл, что хотел отделаться побыстрее. Голос — сырой, необработанный, но в нём жила глубина, которую не дают никакие консерватории. Арсение не просто пел — он вкладывал в каждую строчку что-то личное, тёплое, настоящее. А когда закончил и снял наушники, в студии повисла та особенная тишина, которая бывает только после чего-то стоящего. Дан молчал дольше, чем следовало. Потом, стараясь, чтобы голос звучал ровно, бросил:       — Мы вам перезвоним.       Парень кивнул, натянул куртку и вышел. А Дан ещё долго сидел, прокручивая в голове этот голос, и не мог понять «почему внутри так странно ёкнуло?»       «Он же зелёный», — думал Дан. — «Совсем зелёный».

Но почему-то именно этого «зелёного» хотелось слушать снова и снова.

      Он взял его, не сразу, но взял, когда понял — без него не сможет. Они работали над материалом уже полгода. Сегодня Дан остался в студии — и Арсение остался тоже. Без слов, без вопросов, просто сидел за синтезатором и перебирал клавиши, пока Дан бился над текстом, который никак не хотел ложиться на музыку.       — Выдохни, — голос Арса был ровным, будничным. — Иди сюда.       Дан дёрнулся, раздражённый, что его отвлекли, но послушно подошёл. Арсение отодвинулся, освобождая место на продавленном диване, и Дан плюхнулся рядом — плечи соприкоснулись. От Арса пахло парфюмом, табаком и чем-то ещё — тёплым, домашним, неуловимым.       — Слушай, — Арсений положил руки на клавиши и сыграл простую, почти детскую мелодию.       Дан смотрел на его пальцы. Длинные, спокойные, они ложились на клавиши с какой-то удивительной, естественной точностью. И вдруг он понял, что смотрит не на пальцы, а на то, как напрягаются мышцы на предплечье, как двигается ключица под тонкой тканью футболки, как падает тень от ресниц на щёку.       — Ты чего? — Арсение повернул голову, и их лица оказались в нескольких сантиметрах друг от друга.       Дан хотел отшутиться, сказать что-то колкое, вернуть контроль. Но вместо этого услышал собственный голос — тихий, почти испуганный:       — Не знаю.       Арсение смотрел на него. Без улыбки, без насмешки, просто смотрел, и в этом взгляде было что-то, от чего у Дана перехватило дыхание. А потом он медленно, давая время отстраниться, поднял руку и убрал прядь волос с его лба. Кончики пальцев — прохладные, чуть шершавые от клавиш — задержались на виске на секунду дольше, чем нужно.       — Ты устал, — сказал Арсение просто. — Поехали домой.       Ночь после первого относительно большого концерта Дан тоже помнил, как вчера. Они выступали в клубе, где собралось больше людей, чем вмещала площадка. Успех был ошеломительным, пьянящим, страшным в своей внезапности и после концерта Раду уехал с друзьями отмечать, а они с Арсение остались вдвоём в гримёрке. Сидели на продавленном диване, пили дешёвое пиво из горла и молчали.       — Страшно, — вдруг сказал Арсение, глядя в стену.       — Что? — Дан не понял.       — Это всё — успех, сцена, — Арс повернулся к нему, и в глазах его была та самая серьёзность, которая была в день их первой встречи. — Я не просил этого всего. Я просто хотел петь.       Дан смотрел на него и вдруг понял, что именно это его и держит. Не голос, не талант, не работоспособность, а пугающая, абсолютная честность. Арсение не умел притворяться, не умел играть роли. Он просто был — целиком, без остатка, и в этом "быть" было что-то такое, от чего Дану хотелось спрятаться и одновременно — никогда не отпускать.       — А чего ты хотел? — спросил Дан тихо.       Арс посмотрел на него долгим, изучающим взглядом. Потом вдруг улыбнулся — той редкой, слишком тёплой улыбкой, которую Дан ловил как наркотик.       — Чтобы ты перестал так много думать, — сказал он просто. — Ты вечно где-то там, в голове. А я здесь, рядом.       Дан не нашёл, что ответить. Он просто сидел и смотрел, как остывает пиво в бутылке, и чувствовал тепло плеча Арсение, прижавшегося к его плечу. И впервые за долгое время — может, впервые в жизни — ему не хотелось быть гением, лидером, фронтменом. Хотелось быть просто тем, с кем этот человек будет сидеть рядом и в такой же духоте, в такой же тишине, в таком же бессмысленном, никому не нужном счастье.       А потом это случилось неожиданно — как обычно случается всё настоящее.       Они репетировали допоздна, разошлись уже за полночь. Арс снова шёл к нему домой — так повелось с первых месяцев, просто привычка, которую никто не обсуждал. Шли молча, дыша одним воздухом, слушая, как хрустит гравий под ногами. У подъезда Арсение вдруг остановился, не заходя под козырёк, прямо на дорожке, под тусклым светом единственного фонаря. Дан сделал ещё шаг по инерции, потом тоже замер, обернулся. В темноте его лица почти не было видно, только глаза блестели, отражая далёкий фонарь.       — Не уходи, — сказал он тихо.       Дан не сразу понял — они же пришли домой. Они сейчас зайдут вместе, как всегда, разденутся в прихожей, он заварит чай, Арс упадёт на диван и будет молча смотреть в потолок, пока чай не остынет. Так было сотни раз.       Но Арсение смотрел иначе, не так, как смотрел всегда. И Дан вдруг осознал, что "не уходи" — это не про подъезд. Это про то состояние, в котором они существовали последние месяцы. Про бесконечные разговоры о музыке, планах, контрактах, про вечную гонку, в которой не оставалось места для простого "быть рядом".       И Дан замер. Потому что в этих двух словах было всё: просьба, приказ, мольба, обещание. Он шагнул ближе. Арсение не отстранился, прикрыл глаза — и в этом жесте было такое доверие, такая абсолютная открытость, что у Дана перехватило дыхание. Они стояли в полуметре друг от друга, и воздух между ними вибрировал, гудел, как натянутая струна.       Дан поднял руку медленно, давая время отшатнуться, коснулся пальцами щеки Арсение. Кожа была прохладной, чуть колючей от вечерней щетины. Он поцеловал его. Осторожно, почти невесомо, пробуя на вкус эти губы, это дыхание, эту секунду, которая могла всё изменить или всё разрушить. Ему ответили сразу, без колебаний, без страха, без той дурацкой игры, которую Дан привык вести со всеми. Арс просто ответил — открыто, честно, жадно, как будто ждал этого всю свою короткую, "зелёную" жизнь.       Потом они поднимались по лестнице, и Дан чувствовал, как колотится сердце — гулко, неровно, как после самого удачного концерта. Внутри разливалось что-то огромное, тёплое, пугающее в своей простоте.       Он не знал, куда это приведёт.       Он вообще перестал что-либо знать в тот момент.       Впервые в жизни контроль ускользал, и это было страшнее и прекраснее всего, что он когда-либо испытывал.       Сейчас, спустя двадцать лет его химический барьер дрогнул. Трещина, тонкая как волос, но достаточная, чтобы внутрь хлынула тоска — утробная, всепоглощающая, физическая пустота в районе солнечного сплетения. Он покорил Манхэттен, его имя гремело на билбордах, но всё это — весь этот шум, весь этот блеск — был громким, ярким ничем по сравнению с той тишиной, тем покоем, стем чувством дома, который был не местом, а состоянием души, возможным только рядом с одним человеком.       Он сжал пальцы на стекле, и костяшки побелели. Тот человек, бывший его половиной, остался там, в далёком прошлом, которое Дан сам же и похоронил под обломками карьеры, амбиций и страха. А он, Дан, стоял здесь, в золотой клетке собственного величия, и методично, грамм за граммом, уничтожал себя порошком, потому что другого способа заглушить этот голос, этот образ, эту боль — трусливо не нашёл.       Он медленно вернулся к столику, зеркальцу и остаткам порошка. В его расширенных зрачках, отражающих последние лучи солнца, не было ничего, кроме ледяной решимости. Трещину в щите нужно залатать. Боль — заглушить. Пустоту — заполнить.       Второй вдох был не отчаянным, а ритуальным. Он не искал кайфа. Он искал продления. Продления этого краткого перемирия с самим собой, чтобы ещё несколько часов не чувствовать, как кровоточит эта рваная рана на месте человека, который когда-то был его домом.       За окном догорал нью-йоркский закат. На ковре темнели, уже начиная подсыхать, алые пятна. А он сидел на коленях перед столиком и смотрел, как город зажигает свои первые, вечерние огни — равнодушные к тому, что происходит внутри этой красивой, безжизненной клетки.

Нет, звонка не будет. Не сегодня.