Линии, которые нельзя пересекать

      Так или иначе все люди в жизни проходят этап смирения с ситуацией. Когда вся ситуация кажется достаточно абсурдной или ужасной. Когда ты просыпаешься и понимаешь, что это дурной сон и сплошной бред, который приснился тебе в момент высокой температуры. И ты лежишь, смотришь в потолок, и в голове прокручиваешь те же самые мысли: как я здесь оказалась на этом этапе жизни? Почему это происходит именно со мной? Но ответа нет, и тишина в этот момент становится оглушительной.       Смирение не приходит как удар молнии. Оно подкрадывается постепенно, как осенний туман, который сначала окутывает твои ноги, потом поднимается до пояса, а затем ты уже не видишь ничего вокруг себя. Ты перестаешь бороться с этим туманом. Ты принимаешь его как часть пейзажа.       Так и в жизни: сначала ты кричишь, бьешься головой о стену, ищешь виноватых, придумываешь планы спасения. Ты убеждаешь себя, что если сделать еще одно усилие, все изменится. Но проходит день, другой, неделя, и ты чувствуешь, как силы уходят. Руки опускаются. Ты перестаешь дергаться. Ты понимаешь это.       Это твой путь, и ты живешь с этим…       И в этот момент наступает странное облегчение. Удивительно, но ты понимаешь, что такова реальность. Не та реальность, которую ты хотела, не та, которую заслуживала, а та, которая есть. Она может быть несправедливой, достаточно жестокой или просто тупой, как пробка в час пик в центре города. Но она здесь. В твоей жизни. И единственный способ выжить — принять её правила. Смирение — это не капитуляция. Это признание того, что ты не всесилен. Что мир не вращается вокруг твоих желаний. Что существуют силы, больше твоих.       А что если это случилось только к лучшему?

***

      И вот моя жизнь. Я открыла глаза, пытаясь вспомнить, что со мной происходило последние несколько часов, дней. Вероятнее всего, обезболивающее и успокоительное уже перестали действовать, бок ныл, а в голову проник весь тот кошмар событий последних дней. И нарастала паника, что это неизбежно.       — Твою мать! — я уткнулась в подушку, которая пахла знакомым одеколоном.       Комната была плохо освещена.       Я помнила, как мы поднялись по ступенькам перед входной дверью. Февраль в пригороде Бостона выдался сырым и промозглым. Как всегда. Дом представлял собой строение, облицованное темно-серым сайдингом с белыми акцентами на окнах и карнизах. Это был обычный двухэтажный дом, зажатый среди других таких же домов. Он выглядел аккуратно, но без особого уюта — как будто его содержали в порядке из практических соображений, а не из любви. Рядом, под слоем ледяного налета, стоял черный скутер. Вероятно, соседский. Голые ветви деревьев вокруг скрипели под порывами ветра с океана.       Нолан достал ключи, и открыл дверь щелкнув замком. В прихожей пахло кофем, деревом и одиночеством. Я помню, как он включил свет — мягкий, теплый, как от настольной лампы. Дом казался не большим, но немного вытянутым, но уютным и достаточно современным. Типичный пригород Бостона.       А что было дальше? Не помню, моя память ограничилась только этим и единственным походом в ванную комнату на первом этаже. Достаточно уютную и вместительную. А далее я уснула на диване, пока ждала чай и бутерброд, кажется.       Разговаривать в тот момент мне не особо хотелось. Я уснула в толстовке Нолана и достаточно стильных женских джинсах. У девушки Нолана был определённо прекрасный вкус. Или у него нет девушки, как он утверждал.       В тот момент мой разум не особо хотел думать и вообще не осознавал до конца. Иначе бы Нолан на себе прочувствовал мой ужасный характер. Спасибо, успокаивающим и обезбаливающем.       Так вот я проснулась в незнакомой комнате. Нолана? Как я тут оказалась? Он что, поднял меня на руках на второй этаж? Зачем он так заботится? Он явно какой-то помешанный!       Сейчас я проснулась, пытаясь понять где я. Комната была погружена в глубокие сумерки, лишь мягкий направленный свет настольной лампы выхватывал меня из темноты моей интеллектуальной деятельности. Сколько же я всё-таки проспала?       Я постаралась приподняться и осмотреть комнату. Рабочий стол, стопка бумаг, ноутбук и массивная пробковая доска, буквально усыпанная фотографиями, газетными вырезками и детализированными картами, прошитыми красными нитями логических связей.       Я встала и более тщательно начала всматриваться в заметки, но перед глазами стояла пелена.       Видимо, тут Нолан и проводил свободное время или бессонные ночи.              Чёрт! Не так резко надо вставать…но пошла дальше.       Первый этаж встретил меня более уютной атмосферой.       Гостиная оказалась неожиданно живым пространством, в котором тяжёлые тона смешивались с едва уловимым уютом. В первый раз я пропустила, но сейчас… Низкий диван оливкового цвета, утопающий в мягких подушках, казался единственным оплотом спокойствия в этом полумраке. Он точно жил тут один? Не думаю, что он за этим следит. Напротив, в кожаном кресле с потёртостями виднелись следы долгих вечеров, проведённых за чтением или размышлениями. Массивный камин из тёмного дерева, чья топка была холодна, служил пьедесталом для коллекции безделушек и увядающих растений, придававших комнате оттенок заброшенности, несмотря на чистоту.       Нолан явно не любитель цветов. Как и я.       В центре комнаты на грубом деревянном столике лежала раскрытая книга, рядом примостилась остывшая чашка, в которой когда-то дымился кофе. Пачка запечатанных сигарет. Ага, курит или нет? Хоккейная клюшка? Он что, спортсмен? Я сделала шаг, и пол глухо отозвался скрипом под моими ногами; звук показался неестественно громким в стоящей тишины.       О Господи, напугалась!       На стене, прямо над диваном, виднелось продолжение той самой карты, но уже просто карта Бостона.       Где был Нолан? Я обернулась, чувствуя, как внутри нарастает холодный комок тревоги. Тишина здесь была другого рода — не спокойной, а выжидающей, словно дом сам затаил дыхание, наблюдая за каждым моим движением и действиями. Ему было любопытно.       Со стороны кухни заскрипела ручка двери, и я автоматически схватила хоккейную клюшку. Блин, она тяжёлая…       Дверь распахнулась, и на пороге кухни появился Нолан. Он замер на мгновение, переводя взгляд с моего лица на клюшку в моих руках и обратно. В свете тусклой подсветки я увидела его небритость, отросшую за несколько дней. А рыжие волосы были взлохмачены февральским ветром, как бы он ни старался их пригладить. Он выглядел так, будто не спал дольше, чем я. Но вместо испуга или удивления на его лице мелькнула тень усталой улыбки.       — Неплохой выбор, — сказал он хрипловато, кивнув на клюшку. — Только она весит двенадцать фунтов, ты её долго не удержишь. И если всё-таки решишься бить, то потратишь свои последние силы, Бёрнелл.       Я не опустила своё «оружие». Тяжесть в руках действительно начинала давить на запястья, но я сжала пальцы сильнее. Его спокойствие настораживало больше, чем если бы он ворвался с криком. Слишком контролируемая реакция для человека, который застал в своём доме незнакомку с клюшкой наперевес.       — Где я? — спросила я, стараясь, чтобы голос звучал твёрже, чем дрожь в коленях. — И какой сейчас день?       Нолан медленно подошёл к кухонному острову, не делая резких движений. Он начал разбирать бумажные пакеты с продуктами — я заметила край батона и пару апельсинов — а затем опёрся ладонями о столешницу, будто давая мне знак, что он не угроза.       — Семнадцатое февраля, почти семь утра. Ты проспала почти сутки, — ответил он без паузы. — И, прежде чем ты спросишь: да, это мой дом. А ты — в Бостоне, в районе Дорчестер. Я привёз тебя сюда после того, как… Во общем ладно, сразу к делу: мой тебе совет — побереги силы. Я два раза менял повязку, но укол с антибиотиками не смог поставить в руку — боялся, что ты напугаешься… Если с памятью беда.       — Я помню, но…— перебила я, чувствуя, как кровь отливает от лица. — И возможно повторюсь, но я не могу понять, зачем тебе это?       Он вздохнул, провёл рукой по лицу, и я заметила, как дрожат его пальцы — мелко, едва заметно. Он не был спокоен. Он был на пределе. Или неврология.       — Нет, я не похищал тебя. Я повторюсь, сказав тебе, что если бы я отвёз тебя в приёмный покой сразу после перестрелки в Массачусетс Дженерал, к утру ты бы уже была в участке или мертва, — сказал он тихо, почти шёпотом. — А потом — неизвестно где. Лучше не задавай вопросов, на которые я пока не могу ответить. Но поверь: я пытался сделать как лучше для тебя.       Я опустила клюшку на пол, придвинув ее к столу. Мой взгляд всё ещё скользил по кухне, пытаясь хоть как-то осознать происходящее. Но был только Нолан и то, что он спас меня. И возможно, он знал больше. И, возможно, больше, чем я сама помню и осознаю.       — Кофе?       — Да. Тогда объясни мне хоть что-то, — произнесла я, чувствуя, как к горлу подкатывает тошнота от смеси страха и лекарств, всё ещё гуляющих в моей крови. — Нолан, что происходит? Ладно, я понимаю, что я сама нарвалась на неприятности: ночью проникла в павильон, на место преступления, воспользовавшись пропуском Влада. Эта перестрелка. Это же может быть чистой случайностью. Зачем в меня стрелять? Я простой реставратор.       — Я пока не знаю, случайность или нет, но одно могу сказать: в этом замешан Басараб, — сказал так он просто, так обыденно и продолжил разбирать продукты. Признаться честно, я этому даже не удивилась. И если вчера я попыталась его оправдать, то сейчас…       — Ты уже говорил об этом… Что-то ещё нашёл? — я не имела права лезть с вопросами к детективу, но желание узнать правду было сильнее.       — Есть кое-что, но пока проверяю. Будешь завтракать? Выглядишь… — Нолан не договорил, потому что я его перебила.       — Как больной котёнок. Повторяешься, Нолан. Ты уже говорил вчера.       — Можно просто Лео.       Я не ответила на предложение называть его Лео. Имя казалось слишком личным для человека, чьи мотивы были скрыты за картами и красными нитями.       Но детектив Лео Нолан, звучало, как-то знакомо, словно из прошлой жизни. Я уже слышала…       Вместо того чтобы как-то напрячь свои извилины, я наблюдала, как он достает из пакета яйца, масло, хлеб. Его движения были размеренными, почти ритуальными, будто приготовление завтрака — это якорь в хаосе, который он сам же и описал.       Мы молчали. Только через некоторое время Нолан повернулся и тихо произнёс:       — Ты бомба замедленного действия, Бёрнелл. Сейчас твой мозг не осознал случившегося. Так что я не могу с тобой разговаривать на такие темы. Ты должна понять: весь мир, твои родители и близкие считают тебя умершей. Ты должна принять этот факт. Но сейчас — это временная защита. Неделя, месяц. Тут ты в безопасности, несмотря на то что сейчас Басараб оббивает все пороги и уже два раза зачем-то был в твоей квартире. Для всех ты мертва, но для меня ты живая и являешься важным свидетелем, который поможет разобраться в случившемся… И наказать виновных.       Я смотрела на него, и каждое слово оседало в груди тяжёлым свинцом. Родители считают меня мёртвой. Басараб обыскивает мою квартиру. А я стою на кухне незнакомого человека, зачем-то схватив хоккейную клюшку, которую держала в руках некоторое время…       Всё было, как в ужасном детективе, и мой мозг пытался переварить реальность, которая трещала по швам быстрее, чем я успеваю заклеивать эти трещины отрицанием.       Смирение. Его не было. Нет, ему ещё рано, и оно наверное, будет впереди, но а пока… Шторм и буря.       Отрицание. Бунт. Отказ верить в происходящее. Он пришёл. Внезапной пронизывающей молнией.       Я схватила первую попавшуюся тарелку и со всей силы разбила её об пол. Нолан ждал моей реакции- получал. Вторую, третью, четвёртую, пятую. Они были ближе ко мне — видимо, Нолан не успел убрать их в шкаф, как только вымыл.       Осколки белого фаянса разлетелись по плитке кухни, звякнув о ножку стола и закатившись под холодильник. Я тяжело дышала, чувствуя, как острые края впиваются в ладонь — я не заметила, когда схватила один из осколков. Кровь выступила тонкой полоской, и я уставилась на неё, словно впервые видела. Нолан — Лео — даже не вздрогнул. Он только перевёл взгляд с разбитой посуды на мою руку и спокойно, будто мы репетировали эту сцену годами, взял с полки чистое кухонное полотенце и подошёл ко мне.       — Я не хочу быть мёртвой! Я… Почему? Почему? — я кричала до хрипоты, не пытаясь остановиться, не подпуская ближе к себе Нолана, но потом замолчала. Сил на крик больше не было. Закончив, я резко опустилась на пол, среди осколков.       — Дай сюда, — сказал он без тени упрёка, аккуратно разжимая мои пальцы.       Я попыталась отдёрнуть руку и сжала её сильнее, пока мои пальцы и новый маникюр, ну почти новый, не покраснели от крови.       Пальцы сжались крепче, и осколок вошёл глубже. Тёплая струйка скользнула по запястью с новой силой, затекая под рукав домашней свитера Нолана. Он замер, глядя на мою ладонь, но не делая попытки отобрать осколок силой. Вместо этого он присел на корточки передо мной, оказавшись на одном уровне, и я увидела в его глазах не жалость — усталое понимание. Он не читал мне нотаций о том, что «это не поможет» или что «нужно успокоиться». Он просто ждал, пока волна гнева схлынет сама, оставляя после себя лишь мутный осадок бессилия.       — Когда я узнал, что моего отца убили, — тихо заговорил он, всё ещё глядя на мою руку, — я разбил кулак об стену. До кости. Мне было шестнадцать, Кэт, моей сестре, было шесть. Мама в этот момент была на операции и спасала жизнь маленькому мальчику. Я не знал, что делать. Я просто разбивал свою руку, не в силах справиться с ситуацией. Потом в больнице сказали, что я счастливчик и отделался переломом, а не раздробленными фалангами. Потому что я не понимал, почему мир продолжает вращаться, пока в моей голове всё рухнуло. — Он поднял глаза, встречая мой мутный взгляд. — Твой мозг сейчас хватается за гнев, потому что гнев — это единственное, что не даёт тебе провалиться в бездну истерики. Но истерика всё равно придёт. Просто дай ей случиться не здесь, на кухне, где ты можешь порезаться повторно. Например, прокричать в подушку, можешь даже её в клочья разорвать или побоксировать грушу на террасе, только возьми перчатки.       Я долго смотрела в его зелёные глаза, пытаясь что-то найти, а затем выдохнула, и плечи сами собой опустились. Осколок выпал из ослабевших пальцев, звякнув о плитку. Кровь из раны потекла свободнее, капая на пол, смешиваясь с белыми крошками фаянса. Лео тут же прижал к порезу полотенце, заставляя меня сжать ткань пальцами — крепко, как он просил.       — Я не хочу быть мёртвой, — повторила я, но голос звучал уже не как крик, а как тонкая стеклянная нить, готовая лопнуть в любой момент. — Не хочу, чтобы меня считали трупом в морге. Родные и близкие этого не заслуживают.       — Ты и не труп, — твёрдо отчеканил Лео, убирая полотенце и рассматривая чистоту пореза — глубокого, но не смертельного, просто неприятного. — Ты моя единственная карта, которую я не покажу ни Басарабу, ни копам, ни даже собственной тени. Потому что если Басараб узнает, что ты жива, он не остановится, пока не перекопает весь Бостон вдоль и поперёк. А если узнают федералы — ты станешь пешкой в игре, где убирают фигуры, не глядя на доску. — Он говорил быстро, чеканя слова, и я впервые заметила в его голосе стальные ноты, которых не было раньше. — Так что потерпи, Бёрнелл. Считай это отпуском, но пока я не разберусь, кто именно заказал Хартли и каким боком ты зацепила эту историю, я тебя не отпущу.       — Звучит достаточно странно.       — Согласен, но другого выбора не дано.       Он протянул мне аптечку — пластиковый бокс с красным крестом, который достал из нижнего шкафчика, будто держал его там годами для таких случаев.       — Сможешь обработать рану? А я пока приготовлю нам кофе, — добавил он, щёлкнув кнопкой кофемашины, — Оно будет готово через пять минут. Можешь разбить ещё пару тарелок, пока я варю, но учти: следующая партия — из сервиза моей бабушки. Бить их я тебе морально не позволю.       Я слабо улыбнулась, села и прижалась спиной к тёплому дереву кухонного гарнитура, сжимая полотенце и глядя, как Лео невозмутимо ставит кружку на базу кофемашины. В его присутствии было что-то звериное — он походил на пса, который привёл в конуру подбитую лису и теперь не знает, радоваться ли ей или грызть, но почему-то предлагает ей кофе.       Капли крови на полу подсыхали, — и я подумала, что, возможно, именно так выглядит новый отсчёт времени. Когда ты разбиваешь посуду в доме незнакомца, а он просто пододвигает тебе веник и предлагает кофе.       Я закрыла глаза, от усталости, и услышала, как часы на стене тикают гулко и медленно, словно каждое мгновение требовало от меня осознания, к которому я ещё не была готова.

***

      — Лайя, Лайя, проснись. У тебя высокая температура, ты бредишь. Открой глаза… — голос этого детектива доносился даже сквозь мой сон.       С трудом разлепив веки, я увидела склоненное надо мной лицо и рыжие беспорядочно уложенные волосы Нолана. Его обычно непроницаемое выражение смягчилось тревогой. Голова гудела, словно в ней поселился рой пчёл, а тело горело огнём.       — Нолан… что происходит? Вы хотите меня арестовать? — прошептала я, чувствуя, как саднит горло.       — Нет, ты просто отключилась, и у тебя температура. Очень высокая. Помнишь? Ох, зря мы уехали так рано от дока. Разошёлся шов, но я зашил его, теперь он почти не кровоточит. Выпей лекарство и старайся не шевелиться, — ответил он, осторожно поддерживая мою голову.       — Я хочу спать…       — Я знаю, знаю, — голос Нолана был успокаивающим. — Отдохни. Я буду здесь. Я же говорил, к чему может привести твой выброс адреналина.       Он подвинул кресло поближе к кровати и сел, его присутствие ощущалось, как якорь в бушующем море моего сознания. Я попыталась сфокусироваться на его лице, но образ плыл, будто призрачный. Тело казалось чужим, тяжёлым и непослушным. Каждая клеточка кричала о слабости, о боли, о необходимости раствориться в забвении.       Сознание проваливалось в горячую вату, и я перестала различать, где заканчивается реальность и начинается бред. В висках стучала кровь, пульс отдавался в запястье, в том самом месте, где Лео перевязывал порез. Сквозь пелену жара я слышала, как он вставал, как зашуршала ткань его рубашки, как тихо звякнула ложка о край чашки. Он что-то говорил — коротко, вполголоса, будто кому-то по телефону, — но слова рассыпались, не долетая до моего сознания.       —…нет, она не в том состоянии… да, я понимаю, что риск… Джек приезжай завтра, — обрывки фраз пробивались сквозь жар. Я попыталась открыть глаза, но веки налились свинцом. Только темнота и пятна света, плавающие перед глазами. Чьи-то пальцы коснулись моего лба — прохладные, чуть шершавые. Я вздрогнула, но не от испуга, а от контраста: его кожа казалась ледяной по сравнению с моей горящей.       — Пей, — голос Лео был тихим, но настойчивым. Он приподнял мою голову, подсунув под затылок ладонь, и поднёс к губам стакан воды пополам с чем-то горьким. Я сделала глоток, поморщилась, хотела отвернуться, но он не позволил. — Всё, молодец. Ещё один глоток.       Вода стекала по подбородку, капая на подушку. Лео вытер её краем простыни, и это движение — небрежное, но точное — почему-то заставило моё горло сжаться. Я не привыкла, чтобы за мной ухаживали. Чтобы кто-то видел меня слабой, разбитой, истекающей кровью на чужой кухне. Но он не смотрел на меня с жалостью, не отводил взгляд. Он просто делал то, что считал нужным.       Нолан не уходил. Он сидел неподвижно, наверное дремал, заполнял документы или что-то читал, или говорил по телефону, но его взгляд всегда возвращался ко мне — я это чувствовала.       Я чувствовала, как пульсирует рана от пули на моём боку, вторя бешеному ритму сердца, и как в комнату вместе с рассветом просачивается отстраненная тишина. Каждое моё дыхание давалось с трудом, словно воздух стал густым и вязким, непригодным для жизни.       Нолан. Высокий молодой парень — детектив. Его улыбка, его рыжие волосы излучали надежду. Где я тебя видела? Словно во сне, на парковке около кофейни? Или это был сон? Господи, Лайв, как тебя вообще угораздило во всё это вляпаться?       — Наверное, твоей девушке повезло, ты очень заботливый, — я так подумала, но случайно произнесла это вслух после, того как открыла глаза. Да, в тот момент я чувствовала себя гораздо лучше.       — Моей девушке не повезло, — ответил Нолан, его голос звучал непривычно мягко, почти уязвимо. Он даже не повернулся, продолжая заполнять бумаги. — У меня её нет. Потому что они не выдерживают мой график и мою работу. Им нужны внимание, цветы, рестораны и прогулки. Увы, только не с моей работой. И, если честно, я не думаю, что в ближайшем будущем она у меня появится. Как и нормальная жизнь. Только дела, расследования и круглосуточные дежурства. С таким графиком ни одна девушка не сможет справиться, даже самая упёртая и понимающая. Я смотрю, тебе лучше. Если тебя заинтересовала моя личная жизнь?       Он устало потер переносицу, его взгляд снова вернулся к кровавому пятну.       Мое сердце сжалось от его слов. Как же я могла подумать такое? Он, такой чуткий, такой надежный, терпеливо перевязывающий мою рану, дал мне свою футболку, а я… Я что лежу перед ним в одной футболке и в нижнем белье?       Чёрт! Я дернула одеяло так резко, до самого подборобка, что сама напугалась.       Он перехватил мое движение и усмехнулся, не поднимая глаз от бумаг.       — Не дергайся, я видел и не такое. У тебя там, под пластырем, сейчас мало что осталось от смущения, поверь. Шов я обработал, кровь остановил, но если ты продолжишь прыгать и бить посуду как ужаленная, он снова откроется, и тогда уже придется ехать в больницу, а там вопросы, протоколы и моё увольнение. — Он говорил это буднично, почти лениво, но в голосе слышалась сталь. Я замерла, чувствуя, как краска заливает щеки поверх жара.       — Я просто боюсь, что вдруг она появится, и мне всё предется объяснять, — сказала я, пытаясь вернуть хоть каплю самообладания. Голос все еще сипел, но уже не срывался в шепот. Нолан наконец отложил ручку и повернулся ко мне всем корпусом. В зелёных глазах мелькнуло что-то неуловимое — то ли усталость, то ли горечь, которую он тщательно прятал за маской профессионального спокойствия.       Я попыталась приподняться на локтях, но резкая боль в боку заставила меня зашипеть и рухнуть обратно на подушку. Нолан мгновенно оказался рядом, его ладонь мягко, но настойчиво легла мне на плечо, возвращая в горизонтальное положение.       — Лежи, я же сказал. Шов разойдется снова, и тогда мне придется штопать тебя второй раз, напоминаю я не врач, — в его голосе скользнула знакомая детективная резкость, но глаза оставались теплыми. — И хватит разговоров. Я работаю.       — Это гораздо интереснее, что-то новое нашёл? — спросила я, чувствуя, как жар отступает, уступая место тяжелой, вязкой усталости. Голос звучал хрипло, но в нем прорезалось что-то похожее на прежнюю меня.       Он молчал, и в этом молчании было что-то большее, чем просто обдумывание ответа. Нолан медленно откинулся на спинку стула, и я впервые заметила темные круги под его глазами — верный признак того, что он не спал минимум сутки. Сквозь неплотно задернутые шторы пробивался серый предрассветный свет, окрашивая его рыжие волосы в тусклый медно-золотистый оттенок.       — Ты напоминаешь мне один старый нераскрытый случай. Я тогда только пришёл, — наконец произнес он, не глядя на меня. Его пальцы сжали подлокотники кресла до побелевших костяшек. — Девушка, почти твоя ровесница. То же упрямство, та же жажда справедливости. Она тоже пыталась докопаться до правды — и её нашли в канаве с перерезанным горлом. Виновных нет, дело закрыто. Скоро будет десять лет, а меня до сих пор тошнит от запаха архивной пыли, когда я думаю об этой папке. Она наивно полагала, что найдёт убийцу своего отца, но, увы, нарвалась сама…       Он поднял на меня взгляд, и на мгновение я увидела в нем ту же боль, что чувствовала сама — глубокую, застарелую, но спрятанную за броней профессионализма. Я сглотнула, чувствуя, как ком в горле становится тверже камня.       — Я не позволю этому повториться, Лайя. Не в этот раз. Поэтому ты будешь лежать, пить эту чертову микстуру и слушаться меня, даже если считаешь, что справишься сама. Уяснила? Без самодеятельности, Бёрнелл! Я отвечаю за тебя головой!       Я закатила глаза:       — Хорошо, — тихо произнесла я.       — Я не расслышал. Повтори. Я просто понимаю, что твоим тараканам в голове хватит смелости натворить глупостей…например, как лезть ночью на место преступления, чтобы проверить свою теорию.       — И она оказалась верна, Нолан! Я нашла камеру! Ладно. Я говорю: хорошо! Услышал? — повторила я громче, хотя голос всё ещё сипел. — Но знаешь, Нолан, я не она. Я не собираюсь умирать в канаве с перерезанным горлом. И ты меня не заставишь сидеть сложа руки, даже если прикуёшь меня к этой кровати наручниками. Я хочу помочь.       Нолан усмехнулся, но в усмешке не было веселья — лишь усталое признание моего упрямства. Он потянулся к столу, взял чашку остывшего кофе и сделал глоток, поморщившись: видимо, напиток давно превратился в горькую жижу.        — Я и не сомневался, что ты это скажешь. Именно поэтому я здесь. Потому что ты будешь бороться, а не сдаваться. Но борьба требует сил, Лайя. А у тебя их сейчас — кот наплакал. Поспи ещё пару часов. Температура спала, но, боюсь, это ненадолго. Посмотрим. И чтобы у тебя был стимул: мне нужна помощь, но это потом. А теперь отдыхай, мне пора на работу.       Я хотела возразить, сказать, что не нуждаюсь в няньке, что я и сама способна принимать решения, но тело предательски расслабилось, стоило только осознать, что на несколько часов можно просто закрыть глаза и ни о чём не думать. Подушка пахла чем-то чужим — но приятным гелем для стирки и едва уловимым запахом табака, который, кажется, въелся в обивку мебели этого дома навсегда. Но это был запах жизни, а не крови и страха.       Я закрыла глаза и позволила себе на минуту поверить в эту иллюзию нормальности. Слабость во время температуры, я давно не позволяла себе просто расслабиться и не думать. Не о чём. Даже о том, что Нолан видел меня в нижнем белье, когда зашивал мне рану, или что я бредила во время высокой температуры. Наплевать. Хотя сейчас очень дискомфортно от одной только мысли, но когда это всё закончится, я забуду про Нолана и про весь этот кошмар.       Тепло одеяла, тишина, нарушаемая лишь бытовыми звуками, и где-то рядом два человека, которые вопреки всякой логике решили меня защитить. Даже если весь мир считает меня преступницей, здесь, в этой тесной квартире, я была просто девушкой с температурой — слабой, живой и готовой сражаться дальше, когда жар спадет.       Сон пришёл не сразу — сначала была липкая полудрёма, в которой звуки комнаты смешивались с обрывками воспоминаний. Где-то далеко хлопнула дверь, звякнули ключи, и я провалилась в темноту без сновидений, тягучую и плотную, как смола.       А дальше сон, кошмар и истерика, от которой я проснулась в слезах. Я кричала во сне.       Чёрт! Теперь это будет меня преследовать до конца моих дней.       Я плакала тихо, в подушку, чтобы не услышали внизу. Слёзы были горячими и бессильными, они не смывали страх, а лишь подтверждали мою полную беспомощность. Я пыталась представить свою студию, запах масляных красок и скипидара, но образы расплывались, как акварель по мокрой бумаге. Вместо них — вспышка, звон стекла, острая боль и затем лицо Нолана, возникшее из темноты, — сосредоточенное, жёсткое, без капли сочувствия. Именно этот человек теперь был моим якорем.              Когда я открыла глаза в следующий раз, за окном стоял уже не серый рассвет, а полдень — яркий, беспощадный, заливающий комнату жёлтым светом, от которого болели глаза. На тумбочке стоял стакан воды, тарелка с нетронутым тостом и записка, прижатая солонкой.       Почерк у Нолана был резкий, с острыми углами, будто он выцарапывал буквы ручкой, а не писал: «Уехал по делу. Ешь. В холодильнике суп и рис с овощами. Лекарство на полке. Вечером вернусь.»       Я хмыкнула, чувствуя, как в груди разливается что-то тёплое, не имеющее отношения к температуре. Забота, одетая в грубую форму приказа, — это был именно его стиль. Я села, морщась от боли в боку; шов тянул, но уже не стрелял огнём при каждом движении. Организм, кажется, решил заключить временное перемирие с реальностью.       Допив воду, я заставила себя съесть тост — сухой, невкусный, но желудок принял его благодарно.              Потом я натянула свитер Нолана, который висел на спинке стула, и, хромая, добралась до окна. Улица была пустынна — тихий район частных домов, где даже собаки дрыхли в тени заборов. Я задернула штору плотнее, чувствуя, как привычка к осторожности возвращается быстрее, чем физические силы. Где мои джинсы?       Я, прихрамывая, доковыляла до ванной — маленькой, тесной, с зеркалом в трещине и запахом дешёвого мыла. Мои джинсы висели на сушилке, чистые, с аккуратной заплаткой на месте разреза. Нолан зашил их, ровным стежком, будто чинил брезент. Я провела пальцем по ниткам и усмехнулась: он был из тех, кто не выбрасывает сломанное, а чинит до упора.       Но рядом с ними были аккуратно сложены серые спортивные штаны. И записка: «Они намного удобнее».       Я натянула их, чувствуя, как мягкая ткань обнимает тело, и поймала себя на том, что улыбаюсь. Мелочь, а приятно. Он мог бы просто оставить джинсы, но нет — Нолан продумал комфорт, как будто я была здесь не временным грузом, а кем-то, о ком стоит беспокоиться. Я оперлась на раковину и посмотрела в зеркало. Лицо было бледным, под глазами залегли тени, волосы спутались, но взгляд стал тверже. Вчера я видела в этом отражении загнанного зверя, сегодня — выжившую.       Суп в холодильнике оказался куриным, с лапшой и морковью — домашний, наваристый. Я с трудом съела три ложки, но внутри разлилось приятное тепло, и впервые за последние двое суток я почувствовала себя почти человеком. Почти живой. Почти в безопасности.       — Добро пожаловать в мою новую реальность.       Я отставила пустую тарелку и уставилась в окно кухни. Февральский сад за стеклом выглядел жалко — голые ветки, серая трава, лужи от растаявшего снега. Но я разглядела в этом какую-то странную красоту, похожую на меня саму — ободранную, но всё ещё живую. Карандаш сам скользнул по бумаге, оставляя быстрые, нервные штрихи. Я рисовала этот сад таким, каким хотела его видеть: с первыми почками, пробивающимися сквозь кору, с робким солнцем, прорывающимся сквозь тучи. Таким, каким он станет через месяц, когда Бостон зацветёт. Таким, какой я надеялась стать — восстановленной, целой, готовой к новой весне.

***

      День пронёсся незаметно, сменяясь глубокой ночью. Прохладная вода смыла остатки усталости и странного беспокойства, которое я чувствовала. В зеркале отражалось измученное лицо, но уже без лихорадочного блеска. Я внимательно осмотрела рану — первое моё пулевое ранение, хоть и аккуратно повторно зашитую, почти незаметную под тонкой тканью футболки Нолана.       Привести себя в порядок не составило труда: я надела те же серые спортивные штаны Нолана, которые утром «арендовала» у него. Расчесала волосы, но поняла, что не увидела фена в ванной, да и спрашивать, наверное, было очень поздно, но нашла несмываемый крем — флюид для волос, и это было уже неплохо. У него точно нет девушки? Откуда он?       Я старалась спускаться очень тихо и аккуратно по лестнице, чтобы никого не потревожить. Но спустившись вниз, я обнаружила Нолана. Он в полном одиночестве сидел и что-то печатал на кухне. Видимо после работы он даже не стал переодеваться, а просто сел за работу. Почему я так подумала? — У него на боку до сих пор висел пистолет в кабуре. И уже достаточно долго, судя по тому, сколько было отпито кофе из чашки.       Нолан поднял голову, когда я вошла, и на его лице промелькнуло лёгкое удивление, которое тут же сменилось привычным для него спокойствием. Он коротко кивнул, а я, почувствовав неловкость, лишь слабо улыбнулась в ответ. Тишина, которая повисла между нами, ощущалась как нечто естественное, будто мы знали друг друга давно, а не всего несколько дней.       — Ты не спишь? — спросила я.       — Нет. Работа не ждёт. — Он указал на экран ноутбука. — Надо закончить кое-что к утру и…       — Поняла, не дура, дай угадаю, тайна следствия? Я хотела поблагодарить тебя, — начала я, но он прервал меня.       — Не стоит. Ты в порядке, это главное.       — Нолан, я хочу помочь. Я знаю, что это может быть опасно, но я не могу просто сидеть и ждать, или, например, помочь тебе со списком этих картин, который ты аккуратно прикрыл рукой, но я это заметила… Если ты не забыл, я реставратор.       Он остановился, уставившись на меня. В его глазах мелькнуло что-то похожее на сомнение, смешанное с любопытством. Он некоторое время молчал, а затем произнёс:       — В любом случае, я рад, что ты чувствуешь себя лучше. Кушать будешь?       Я замерла, переваривая его слова. Смена темы была настолько внезапной, что я на мгновение растерялась, но быстро взяла себя в руки. Нолан явно не собирался обсуждать со мной детали дела, особенно те, что касались списка картин. Он ловко уходил от разговора, прикрываясь бытовой заботой, и это раздражало сильнее, чем откровенный отказ.       Я подошла к окну, всматриваясь в чёрное бархатное небо, усыпанное звёздами. Где-то там, далеко, люди жили своей обычной жизнью, не ведая о событиях, которые развернулись здесь. Странное чувство отчуждённости и одновременно какой-то новой, непонятной связи с этим местом и его обитателем охватило меня.       — Не люблю февраль в Бостоне, — прошептала я, больше для себя, чем для него. Нолан, казалось, услышал меня. Он отодвинулся от стола и жестом пригласил присесть напротив.       — Есть я буду, только если ты перестанешь обращаться со мной как с хрупкой вазой из династии Мин, — отрезала я, скрестив руки на груди. — Я не просто очередной свидетель, которого надо накормить и уложить спать. Я — специалист. И если в этом списке есть полотна, которые я знаю, я могу вытащить из них детали, которые не увидит даже самый опытный и гениальный детектив.       Нолан медленно откинулся на спинку стула, изучая меня взглядом, в котором мелькнула тень уважения. Он вздохнул, провёл ладонью по лицу и, словно приняв решение, развернул ко мне экран. На нём были изображены больше двухсот фотографий, аж зарябило в глазах, и я моргнула.       — Лайя, повторюсь, я ценю твой энтузиазм, правда. Но ты только что очнулась после температуры. Твой организм сейчас похож на старую электропроводку — вроде работает, но в любой момент может замкнуть. — Он говорил спокойно, без привычной резкости, и это было почти страшнее крика. — Ты поможешь мне, когда сможешь хотя бы десять минут простоять на ногах без одышки. А пока — ешь, пей лекарства и дай мне закончить эту бумажную волокиту. Ты хуже моей младшей сестры.       Он развернул ноутбук обратно к себе, давая понять, что разговор окончен. Я сжала губы, подавляя желание возразить, но здравый смысл взял верх. Он был прав, как бы мне ни хотелось это признавать. Тело всё ещё напоминало о себе ноющей болью в боку и противной слабостью в коленях, когда я спускалась по лестнице.       Рис с овощами с курицей был очень вкусным, если считать это вторым приёмом пищи за последние несколько суток.       — Как ты смог понять, что я была в реставрационном павильоне? Это же не реально, я могла куда угодно поехать. Ты следил за галереей или за мной?       — Я следил за тобой и за Басарабом. Он вызвал у меня подозрение. Так не ведут себя с девушкой, которую любят, а он… Вёл себя достаточно подозрительно и высокомерно. Я пересел в машину своего напарника и видел всё: как вы ссорились на обочине дороги, как ты плакала, и уже пару раз хотел выйти и ему врезать. Прости. Я был на полпути домой, как вдруг ты позвонила, но сбросила.       Я застыла, чувствуя, как к горлу подкатывает ком. Нолан следил за мной. Не за галереей, не за картинами — за мной. Он видел, как я ссорилась с Басарабом, видел мои слёзы, был рядом, когда я даже не подозревала об этом. Эта мысль обжигала смесью благодарности и смущения и непонятно каких ещё ощущений.       Но с другой стороны, я приняла это: мне не интересовало, что он следил, мне просто стало интересно, как он быстро среагировал и пришел на помощь.       — Откуда у тебя был мой номер телефона? — спросила я, и Нолан опустил взгляд куда-то на клавиатуру.       — Неважно. Но достаточно, чтобы спасти тебя вовремя, подоспеть в реставрационный павильон до перестрелки. Ты, дура, что решила самостоятельно проверить свою теорию!       Нолан, немного помолчав, продолжил:       — Я хотел убедиться, что подозреваемая либо наломает дров и я наконец-то посажу её за решётку, либо приведёт меня к мотиву убийства своей коллеги, — ответил он, не поднимая глаз. — Но проблема в том, что когда хотят заметать следы, не звонят детективам. А ты позвонила, но струсила и сбросила.       — Откуда мой номер у тебя в телефоне? Нолан, — начала я, стараясь, чтобы голос звучал ровно, — Почему ты не отвечаешь? Откуда у тебя мой номер?       Он наконец поднял взгляд, и в его глазах мелькнуло что-то похожее на вину. Он помолчал, словно взвешивая, стоит ли говорить правду, а затем выдохнул:       — Из твоей анкеты в галерее. Когда я впервые пришёл туда по делу, я попросил доступ к личным делам сотрудников. Мне нужно было знать, кто имеет доступ к хранилищу картин и в реставрационный павильон где нашли тело. Твоё дело попало ко мне случайно, но я запомнил номер.       — Ты не умеешь врать Нолан.       Я почувствовала, как внутри закипает злость. Он использовал служебное положение, чтобы получить мои данные. Но злость тут же сменилась усталостью — какое право я имею злиться? Он спас мне жизнь, пусть и такими сомнительными методами.       Я молчала, перебирая в памяти последние часы перед выстрелами. Мои попытки докопаться до справедливости и доказать, что я не убивала Хартли. Но детектив Нолан вместо того чтобы отмахнуться от очередной истеричной свидетельницы и подозреваемой, следил за каждым моим шагом. Возможно, это была просто работа, но сейчас это ощущалось иначе.       — Ты спас мне жизнь, — тихо сказала я, и слова прозвучали банально, но другой формулы не находилось. — Спасибо.       Нолан лишь кивнул, его пальцы снова замерли над клавиатурой. Разговор явно исчерпал себя, но тишина между нами уже не была неловкой. Она была тяжёлой, насыщенной невысказанным, но терпимой. Я взяла тарелку, чтобы помыть её, давая ему вернуться к работе. Вода из крана была почти обжигающей, и это простое физическое ощущение вернуло меня к реальности — к раковине, к тихой кухне, к запаху остывшего кофе.       — Списки, — вдруг произнёс он за моей спиной, не отрываясь от экрана. — Фотографии я запрошу в распечатанном виде, и тогда мы сможем их все сопоставить. Ты права, ты больше понимаешь в картинах, чем я.       Я замерла с тарелкой в руках, не веря своим ушам. Нолан только что признал, что я могу быть полезна. Это было больше, чем просто шаг вперёд — это была трещина в его броне, которую я намерена была расширить. Я поставила тарелку на сушилку, вытерла руки о полотенце и медленно, стараясь не показывать слабость в коленях, подошла к столу. Нолан не поднял головы, но я заметила, как его пальцы на мгновение замерли над клавиатурой, ожидая моих слов.       — Я могу начать прямо сейчас, — сказала я, осторожно присаживаясь на соседний стул. — Если дашь мне доступ к фотографиям хотя бы на телефоне, я смогу составить первичный анализ. Техника мазка, возраст холста, тип краски — всё это расскажет о происхождении больше, чем любая база данных. Я не обещаю, что найду тебе убийцу за одну ночь, но я могу сузить круг поиска до конкретных мастерских или даже рук.       — Завтра утром, — сказал он твёрже. — Я привезу распечатки, и ты посмотришь. Но если я увижу, что ты бледнеешь или шатаешься — сворачиваемся. Без споров.       Я кивнула, пряча улыбку в уголках губ. Это было похоже на перемирие, заключённое на его условиях, но мне хватило и этого. Я снова села за стол напротив него, чувствуя, как спинка стула принимает мою усталую спину, и смотрела, как он печатает. Его пальцы двигались быстро, почти агрессивно, будто он выбивал слова из клавиатуры. В какой-то момент я поймала себя на том, что рассматриваю его руки — широкие ладони, мозоль на указательном пальце и аккуратный шрам на костяшке. Он поймал мой взгляд и на секунду замер, но ничего не сказал.       — Ты умеешь шить, — вдруг вырвалось у меня, хотя я собиралась спросить совсем о другом. — Заплатка на джинсах. Ровная. Даже я так не умею. Откуда навык?       Он хмыкнул, не отрываясь от экрана. Я просто была ужасной липучкой.       — Кадетская школа. Первые полгода службы учился штопать форму сам, потому что доверять казённой швейной машинке было себе дороже. Потом привык.       Фраза повисла в воздухе, открывая дверь в комнату, которую он явно не собирался показывать. Я не стала лезть, но отметила про себя этот факт, как реставратор отмечает скрытый слой краски в старом полотне — не сразу заметный, но способный рассказать о художнике больше, чем подпись.       Через минуту Нолан закрыл ноутбук и потёр переносицу.       — Всё, на сегодня хватит. Тебе нужно спать, мне — хотя бы пару часов. Ты в спальне, я на диване в гостиной.       — Мне нужно спать, — повторила я, качая головой. — А ты, судя по твоей логике, должен надеть пижаму и выпить тёплого молока. И на этом диване ты будешь похож на креветку.       Он усмехнулся уголком рта — впервые за весь вечер. Это была не улыбка, а скорее её тень, но мне показалось, что я увидела не детектива, строгого и опасного человека, а просто парня, который устал так же сильно, как и я. Бедная его младшая сестра.       — Умная, да? — бросил он, вставая.       — Реставратор, — ответила я. — Мы обучены подмечать детали.       Он покачал головой, но в этом жесте не было раздражения.       — Так откуда у тебя мой номер в телефоне? Стоп…подожди. Ты… — вот теперь я вспомнила. Я вспомнила эту улыбку. И рыжие волосы.       — Ну наконец-то, а то думал, что сильно тебя стукнул головой, когда в обмороке запихивал в машину…       — Ты серьёзно ударил мою голову? — возмущённо спросила я, перебивая собственные размышления.       — Нет. Но выглядело ты не очень.       — Спасибо, но больше не смей меня спасать!       — Договорились, — хмыкнул он, подхватывая с дивана плед, который лежал там с вечера. — В следующий раз оставлю тебя истекать кровью на полу среди гильз, если так принципиально.       Я фыркнула, но в груди что-то неприятно сжалось. Его шутка была грубой, но я уловила в ней другое: он не хотел бы, чтобы это случилось на самом деле.       Полгода назад. Кофейня. Два детектива. Один из которых припарковался и заблокировал вход, и моя подруга, которая потом призналась, что отдала его другу мою визитку. Кажется, визитку она отдала парню, которого она знала со времён юридической школы, и звали его Джек Сорган, а его напарника — Лео Нолан. Твою мать!       Он замер, и по его лицу прошла волна — сначала удивление, потом резкое понимание, а затем то самое смущение, которого я раньше за ним не замечала. Он отвернулся, делая вид, что поправляет рукав рубашки, но я уже всё поняла.       Нолан стоял, наблюдая, как в моих глазах складывается картина. Он не пытался остановить этот процесс, не перебивал. Он просто ждал, позволяя мне дойти до конца.       — Детектив, Джек Сорган, мой друг и напарник, с манией хочет познакомить меня с какой-нибудь девушкой. Так что он взял твой номер и просто вбил в мой телефон и ещё месяц заставлял меня позвонить тебе. Но…       — И ты не позвонил, — сказала я, и в голосе звучало больше удивления, чем обиды.       Нолан молчал, его плечи были чуть опущены, будто под весом этого полугодового молчания. В тишине кухни слышно было только тиканье часов на стене. Я смотрела на него, на этот шрам на руке и на заплатку на джинсах, и понимала, что передо мной человек, который прячет свои мысли так же глубоко, как некоторые художники прятали свои секреты в слоях лессировки.       — Я позвонил, — он произнёс это так тихо, что я почти не услышала. — Три раза. Первый раз ты была занята, второй — не ответила, а на третий… я просто положил трубку. Подумал, что ты, наверное, уже забыла о той встрече в кофейне и парковки. И мне показалось, что не стоит навязываться. И признаться честно, не было время. Даже на Рождественские каникулы, вынужден был работать все праздники. Но видимо не зря его сохранил, это спасло твою жизнь.       Я почувствовала, как что-то щёлкнуло внутри, как замкнулась цепь событий. Полгода назад я действительно получила несколько пропущенных звонков с незнакомого номера, но тогда я была погружена в работу над сложной реставрацией и просто не успевала ответить на все. А ещё Европа, перелёты и поступления на магистратуру. А потом номер исчез из памяти, растворился в потоке обыденности. И вот теперь он стоял передо мной, этот человек с визиткой в прошлом и пулей в настоящем.       — А потом ты появился в галерее по делу Хартли, — медленно проговорила я. — И увидел меня не как случайную девушку из кофейни, а как подозреваемую, которая хочет сбежать в Нью-Йорк любыми способами.       — И как специалиста, но вела себя так себе.— добавил он, поднимая глаза. В них была не та профессиональная холодность детектива, а что-то более человечное, почти неуместное в этой ситуации. — Твой рассказ про картины и про твою работу был достаточно профессиональным. Это заставило меня взглянуть на тебя иначе. Но дело… дело всегда должно быть выше личного.       Я понимала это. Поняла и то, что он, возможно, держал мой номер не только как детектив, но и как человек, который однажды решил не звонить в третий раз. А теперь этот номер снова оказался в его телефоне, и он снова позвонил — но уже не для того, чтобы сказать «привет», а чтобы спасти жизнь.       — Ладно, парень который неправильно паркуется и блокирует тем самым красивые машины, — сказала я, сдаваясь под тяжестью этой информации. Она была слишком сложной, слишком многогранной для моей уставшей головы. — Завтра с фотографиями. И с тёплым молоком для вас, детектив. Всё по вашей логике. Я пошла иначе от информации упаду в обморок.       Я поднялась со стула, чувствуя, как каждая мышца протестует против этого движения. Ноги предательски дрогнули, и мне пришлось ухватиться за край стола, чтобы не рухнуть обратно. Нолан мгновенно оказался рядом — его рука поддержала меня за локоть, и я почувствовала тепло его ладони даже через ткань свитера. Он ничего не сказал, просто помог мне дойти до двери спальни, придерживая за плечи с осторожностью, которой я от него не ожидала.       — Если станет плохо — кричи, — коротко бросил он, пропуская меня у порога. — Я сплю чутко.       Я кивнула, не оборачиваясь, потому что боялась, что если увижу его лицо сейчас, то скажу что-то лишнее. Что-то про то, как странно находиться в чужой квартире, пахнущей кофе и мужским одеколоном, и чувствовать себя в безопасности. Дверь за мной закрылась с мягким щелчком, и я осталась одна в полумраке незнакомой комнаты. На кровати лежала сложенная футболка — явно его, чистая, с едва уловимым запахом кондиционера для белья. Я переоделась, забралась под одеяло и уставилась в потолок, где тусклый свет уличного фонаря рисовал причудливые тени.       Мысли кружились в хаотичном танце: Басараб, Хартли, пуля, Нолан, пропущенные звонки полугодовой давности. Я закрыла глаза и попыталась выстроить их в логическую цепочку, но тело требовало отдыха настойчивее, чем разум требовал ответов. Где-то на грани сна и яви я услышала, как он прошел по коридору, как скрипнул диван в гостиной, а затем наступила тишина. Тяжелая, глубокая, но почему-то не пугающая. Я провалилась в сон, как в холодную воду, без сновидений и без страха.

***

      Более полугода назад. Осень. Бостон.       Для Лео Нолана это было очередное проклятое утро: он не видел свою кровать уже тридцать шесть часов. Его утро началось не в спальне, а на холодном пластиковом стуле в комнате для допроса в центральном департаменте полиции Бостона.       Перед ним — девушка с разбитым лицом и глазами, которые отказывались фокусироваться. Она говорила о своём бывшем, о его руках, о звуке, который издавала её собственная кость. Лео записывал каждое слово, но его мозг уже анализировал паттерн: не первый случай в этом районе, не первый парень с такими татуировками на пальцах.       Его утро — это не ритуал, это конвейер. Кофе из автомата, жидкий и горький, служит только для того, чтобы поддерживать химические процессы в организме. Музыки нет. Есть гул голосов из коридора, скрип его собственной ручки по бумаге и тихий, методичный щелчок его мыслей, соединяющих точки. Его работа — это восстановление истории из обломков слов, сломанных лиц и отсутствующих улик. Он тоже архивирует упадок. Но его упадок кричит, пахнет кровью и страхом, и его нельзя превратить в ценность для галереи. Его можно только остановить.       Утро Лео, как и всегда, было окрашено в серые тона. Весь город казался ему гигантским пазлом, где каждый новый случай — это сломанный фрагмент, который нужно вставить на своё место, чтобы увидеть полную картину. Улыбка, видимо, давно забытое слово для его лица.       Каждый день — это битва с хаосом, постоянная борьба с системой, которая, казалось, была настроена против правосудия. Лео заканчивал допрос. Усталый, но собранный, он решил уже начать собираться домой, но его друг и коллега решил, что ему срочно нужен настоящий кофе, а не пойло из автомата.       И вот они уже стояли в кофейне, где обычно были в основном подростки из ближайшей элитной школы, а не тридцатипятилетние детективы.       — Не хватит! Ты это сделала, чтобы я встретила какого-нибудь красавчика? Не понимаю! Мне тридцать один! У меня есть работа, квартира, машина и блестящее будущее в Нью-Йорке как реставратора… А я потратила сорок минут своей жизни на свидание с этим молодым прокурором, и только потому, что ты, предательница, исчезла якобы за меню. Ненавижу, тебя Марта! — за спиной Нолана звучал звонкий голос девушки, которая пыталась что-то доказать подруге.        — Напомню, он очень перспективный молодой человек. Ты ему понравилась. Он месяц умолял дать твой номер телефона, но я говорила, что у тебя есть парень. А когда вы расстались, я со спокойной совестью скинула твой номер. Он хороший!       — Он самовлюблённый олень!        Лео усмехнулся, но не обернулся. Голос за спиной был частью фонового шума, ещё одной помехой в его личной системе фильтрации. Он смотрел на меню, хотя знал его наизусть — «Капучино», «Латте», «Мокко», слова, которые ничего не значили для человека, привыкшего к растворимой горечи. Джек тем временем уже успел подмигнуть баристе — молодой девушке с розовыми волосами, явно студентке, подрабатывающей между лекциями. Джек всегда находил способ разрядить обстановку, даже если вокруг воняло потом и разочарованием.       — Слышал, Лео? Может, она про нового прокурора. Кажется, фамилия у него Грин. Ты с ним в прошлый раз чуть не подрался. Он такой олень! Но хорошая новость: девушка его тоже не переваривает, — усмехнулся Джек, толкая друга локтем. — Может, это судьба?              Лео повернул голову ровно настолько, чтобы краем глаза увидеть отражение девушек в зеркальной панели над кофейной стойкой. Одна — темноволосая, собранная, явно та самая Марта-сваха, стояла с победным видом. Вторая, Лайя, нервно перебирала край шерстяного пальто, и в её жестах читалась та особая усталость, которую Лео научился распознавать за годы работы — усталость не от бессонницы, а от бесконечного прокручивания одной и той же плёнки в голове. Лайя была очень красивой Она автоматически поправила волосы цвета молочного шоколада и продолжала о чём-то другом говорить, но уже достаточно тихо и не разборчиво.       — Она реставратор, — сказал Лео вслух, не столько Джеку, сколько самому себе. — Интересно, она когда-нибудь пыталась восстановить то, что уже рассыпалось в пыль? Или только то, что стоит денег?       Джек фыркнул, принимая из рук розоволосой бариста два стаканчика. Один он протянул Лео, другой поднёс к губам, обжигаясь и чертыхаясь.              — Ты бы слышал себя со стороны. Человек просто работает с антиквариатом или картинами, а ты уже навёл философию. Может, просто закажи ей тот же латте, который она минуту выбирает, и посмотри, укусит она тебя или нет.       — Я не знакомлюсь в очередях, Джек. И тем более не знакомлюсь с людьми, которые только что вышли из отношений с прокурором, с которым я чуть не подрался.       — Значит, у вас уже есть общая тема для разговора, — ухмыльнулся Джек, отходя к столику у окна. — Оскал правосудия, так сказать.       Лео сделал глоток. Кофе оказался на удивление терпимым — не тем кипятком с намёком на вкус, к которому он привык.       Он закрыл глаза на секунду, позволяя горечи стянуть кожу на языке, и в этот момент голос за спиной снова разрезал пространство:       — Вы вообще слышите, как вы громко обсуждаете людей? Мы стоим в полуметре.       Джек повернулся к ним. У Лео не было выбора, он тоже повернулся и наконец увидел её. Волосы были распущены, на лице — ни грамма макияжа, только лёгкий румянец от утренней пробежки. Карие глаза, живые и острые, на мгновение задержались на Джеке, затем скользнули по Лео — и остановились. Она смотрела на него секунду, две, а потом её взгляд стал холоднее. Не узнавание. Оценка. Как будто она уже видела его тип — или знала, как читать тех, кто носит значок в кармане.       Джек хотел возразить, но шатенка, которую должно быть зовут Мартой и которая была в тёплом спортивном костюме, словно пробежка была её давней привычкой, остановила его рукой:        — Сорган, ты такой же выскочка… Я сразу поняла.       — Извините, мисс? Мы знакомы? Откуда вы меня знаете?       — Юридическая школа Бостона. Восемь лет назад, — Джек замер. Его ухмылка сползла, сменившись выражением напряжённого узнавания.       Он прищурился, всматриваясь в лицо шатенки, и через секунду щёлкнул пальцами:       — Погоди… Марта? Марта Хейз? Ты была на втором курсе, когда я заканчивал. Ты ещё выиграла тот дурацкий конкурс по уголовному праву, и профессор Уилер сказал, что из тебя выйдет лучший прокурор, чем из половины его выпускников.       Марта улыбнулась, но в улыбке сквозила усталость. Она перевела взгляд с Джека на Лео и обратно.       — И вот я здесь, стою в спортивном костюме и спорю с подругой о прокурорах в кофейне, полной школьников, — Марта усмехнулась, но в её глазах мелькнула тень. — Жизнь забавно шутит, да? Ты стал детективом. Я следила за твоей карьерой. Неплохо, Сорган. Ты всегда был упёртым.       Лео молчал, наблюдая за этим обменом репликами как за шахматной партией, в которую его не пригласили. Лайя, тем временем, перестала нервно теребить пальто и теперь смотрела на Марту с выражением, которое сложно было назвать иначе, чем «ты серьёзно сейчас?». Она вздохнула, перевела взгляд на Лео и, вопреки всей логике, слегка улыбнулась, но потом отвлеклась на смс.       — Лео Нолан, — произнёс он, протягивая руку, не думая о том, что его ладонь всё ещё пахнет кофе и бумагой из допросной.       Марта пожала его руку коротко и профессионально, без лишней задержки. Её ладонь оказалась сухой и твёрдой, с мозолью на указательном пальце — вероятно, от авторучки или от многолетнего зажимания папок с делами.       — Лео Нолан, — повторила она, будто пробуя имя на вкус. — Я слышала о тебе. Почему ты не в Вашингтоне до сих пор?       — Не сложилось.       Лео не ответил сразу. Он сделал ещё один глоток кофе, позволяя паузе повиснуть в воздухе, и заметил, как Лайя на мгновение отвлеклась от телефона, бросив на него любопытный взгляд. Вашингтон. Это слово всегда звучало как упрёк, как напоминание о двери, которую он сам захлопнул.       — Вашингтон любит чистые дела, — наконец сказал Лео, ставя стаканчик на стойку. — С бантиком, с отчётностью, с пресс-релизами. А я предпочитаю грязь. В ней хотя бы видно, кто есть кто.       Марта хмыкнула, и в этом звуке послышалось нечто среднее между согласием и вызовом. Джек, почувствовав, что атмосфера накаляется, перевёл разговор в безопасное русло, спросив у Марты, чем она занимается сейчас. Оказалось, она работает в отделе по защите прав несовершеннолетних, консультирует жертв домашнего насилия и изредка даёт показания в суде как эксперт. Лео слушал вполуха, но слово «жертвы» зацепило его профессиональный рефлекс — он невольно отметил про себя, что в её голосе звучала та же надтреснутая нотка, что и у девушки, которую он допрашивал час назад.       — Господи, как же интересно… — случайно вырвалось у Лайи, и она повернулась к витрине, обращаясь к баристе: — Я заказывала через приложение латте и трайфл сырный с малиной…       Лайя отвернулась к стойке, оставив Джека и Марту в их маленьком пузыре воспоминаний. Лео наблюдал за ней краем глаза — как она поправила волосы, привычка, как постучала пальцами по стойке в ритме, который показался ему смутно знакомым. «Трайфл сырный с малиной», — повторил он про себя, и почему-то эта деталь зацепилась в сознании сильнее, чем следовало. Он перевёл взгляд на меню, но перед глазами снова всплыло утро — синяк, сломанная речь, тот парень с татуировками на пальцах. Этот город душил его одинаковыми лицами, одинаковыми историями, и только случайные фрагменты чужой жизни отвлекали от мысли, что он уже видел слишком много, чтобы что-то исправить.       — Лайя, познакомься, это Джек Сорган, — голос Марты вырвал его из размышлений. — Мы учились вместе. А это его напарник… — она вопросительно посмотрела на Лео.       — Я уже поняла. Приятно познакомиться, детективы. Как вы уже поняли, меня зовут Лайя.       Лайя произнесла это с лёгкой улыбкой, но в её голосе чувствовалась та же настороженность, с которой она рассматривала Лео минуту назад. Она протянула руку сначала Джеку — тот пожал её с излишним энтузиазмом, явно пытаясь сгладить неловкость, — затем повернулась к Лео. Их ладони встретились на секунду. Её пальцы были холодными, но хватка — уверенной, без женской манерности. Лео заметил, что на запястье у неё тонкий серебряный браслет с маленькой подвеской в виде кисти — мазок, незаконченный штрих.       — Реставратор, — повторил Лео, отпуская её руку. — Значит, вы собираете то, что разбилось.       Лайя приподняла бровь, и в её взгляде мелькнуло что-то похожее на любопытство.       — Или возвращаю вещам их истинное лицо, которое время и люди решили испортить. Зависит от настроения.       Марта фыркнула, обводя взглядом всю компанию.       — Вы двое уже говорите на одном языке. Чудесно.       Джек закашлялся, давясь кофе, а Лайя закатила глаза, но уголок её губ дрогнул. Лео стоял неподвижно, чувствуя, как усталость отступает перед чем-то другим — перед этим странным обменом репликами, в котором он не был главным действующим лицом, но почему-то оказался в центре. Он посмотрел на часы: прошло всего двадцать минут с тех пор, как они вышли из участка. Двадцать минут, а город уже перестал казаться однотонным.       Лайя попыталась забрать свой заказ — высокий стакан с латте и прозрачную коробочку с десертом — и повернулась к выходу, но Марта схватила её за локоть.       — Я пойду. Приятно было познакомиться. Мне надо спешить, у меня через час рабочая встреча по видеосвязи, а в городе жуткие пробки, — сказала Лайя. — Пробки 8 баллов, центр парализован, а мне надо успеть…       Лео заметил, как Лайя дёрнула плечом, освобождаясь от хватки подруги, но Марта не отпустила. Она наклонилась ближе и что-то шепнула ей на ухо. Лайя замерла на мгновение, затем её взгляд снова скользнул по Лео — быстрее, чем в прошлый раз, но с той же оценочной остротой. Она ничего не сказала, просто развернулась и направилась к двери, прижимая к груди стакан и десерт. Джек проводил её взглядом, присвистнув едва слышно, и повернулся к Марте.       — Она всегда такая колючая? Или это утро выдалось неудачным? — спросил он с лёгкой усмешкой, но глаза его оставались серьёзными. Марта вздохнула, поправила лямку спортивной сумки на плече и посмотрела на Джека с тенью той же усталости, что была в её улыбке минуту назад.       — Она не колючая, Сорган. Она просто научилась не тратить время на людей, которые не стоят её внимания. А ты, — Марта ткнула пальцем ему в грудь, — ты слишком громкий, и как тебя терпит Элис? А твой напарник — слишком тихий. Вы оба выбиваетесь из её системы координат. Она этого не любит. Вот если вас смиксовать, то Лайя бы нашла то, что искала, а так. Сам видишь… Вы ей не интересны.       Успел Джек открыть рот и произнести что-то в своём духе, как девушка с карими глазами вернулась, не обращая внимания на парней.       — Я забыла ключи от машины, Марта, я тебе их отдала.       Марта машинально похлопала по карманам спортивной куртки и, достав связку ключей, протянула их подруге с извиняющейся улыбкой:       — Прости, Лайя. Совсем из головы вылетело. А чья там сигналка сработала и просто дико шумит?       — Это я стукнула по колесу машины, какой-то тип загородил мне проезд… Надеюсь, когда он закончит пить свой кофе, он поймёт свою ошибку и перепаркуется пока я возвращаюсь с ключами. Я ему даю время исправиться.       Лео закашлял, понимая что это он неаккуратно припарковал свой служебный автомобиль.       Лео опустил взгляд, чувствуя, как лямка кобуры под курткой вдруг стала тяжелее. Он сделал шаг назад, но Джек, заметив его движение, тут же подался вперёд с широченной улыбкой человека, который только что нашёл идеальный способ разрядить обстановку.       — Лайя, значит. Красивое имя. И машина, судя по ключам, бордовый Range Rover 2015 года? — Джек присвистнул. — Мы с напарником как раз обсуждали, как он выделяется на бостонских улицах, и да, мы тоже собирались выходить. Можем проводить тебя до парковки, заодно посмотрим на этого наглеца, который посмел преградить путь даме.       Лайя прищурилась, глядя на Джека с подозрением, но лёгкая улыбка тронула уголки её губ. Она взяла ключи из рук Марты и перевела взгляд на Лео, который всё ещё стоял с таким видом, будто пытался слиться с кофейной стойкой.       — Ведите, детектив, — сказала Лайя, не сводя глаз с Лео. — Только предупреждаю: если этот наглец окажется вашим знакомым, наша беседа станет гораздо менее вежливой.       Джек хохотнул и зашагал к выходу, жестом приглашая всех следовать за ним. Лео двинулся последним, чувствуя спиной взгляд Марты, которая осталась у стойки с выражением лица, читающимся без слов: «Я же говорила». Уличный воздух ударил в лицо сыростью и выхлопными газами — Бостон просыпался окончательно, наполняясь звуками клаксонов и раздражённых криков водителей.       На парковке за кофейней, тесно заставленной машинами, красный «Range Rover» Лайи стоял впритирку к служебному седану Лео. Между ними оставался сантиметр, не больше: капот «Рейнджа» почти утыкался в левое крыло полицейской машины. Лео выругался про себя — он всегда парковался наспех, но сегодня утром голова была занята другим. Теперь этот угол и неаккуратность материализовались в карих глазах, которые смотрели на него с холодным пониманием.       — Так это ваша машина, — тихо сказала Лайя, и это был не вопрос.       Джек замер на полпути, осознав ситуацию, и издал звук, похожий на сдавленный смешок. Лео подошёл к краю тротуара, туда, где стояла Лайя, и положил ладонь на капот «Рейнджа», словно проверяя, настоящий ли он. Она не отступила; напротив, скрестила руки на груди и смотрела на него с вызовом человека, который готов слушать объяснения, но — заранее их не примет.       — Я заплачу за царапины, если они есть, — сказал Лео, кивнув на зазор между машинами. — И могу отогнать её сам, если дадите ключи, чтобы не рисковать вашим бампером.       Лайя молчала несколько секунд. Потом наклонила голову, разглядывая его, как бракованную антикварную вазу перед реставрацией: с профессиональным интересом и безжалостной честностью.       — Вы всегда сначала создаёте проблему, а потом предлагаете её решить? — спросила она, протягивая ключи. — Или сегодня особый случай?       Лео взял связку, не коснувшись её пальцев, и, не говоря ни слова, скользнул на водительское сиденье «Рейнджа». Машина пахла кожей и чем-то сладким — возможно, маслом для дерева или воском, той самой реставрационной химией, которая стала частью её профессионального запаха. Он аккуратно вывернул руль, сдал назад и освободил пространство достаточно, чтобы она могла выехать, не коснувшись его машины.       Выйдя из «Рейнджа», Лео почувствовал, как лёгкий ветер шевелит волосы на затылке. Лайя стояла в двух шагах, уже не скрестив руки, а держа ключи, которые он вернул, с тем же задумчивым выражением. Она коротко кивнула — не благодарность, а скорее признание факта — и села в машину.       — Спасибо, детектив.       Лео не ответил, а лишь проводил её взглядом.       — Хорошая новость для тебя, брат. У меня есть её телефон! Марта дала мне её визитку. Это победа!       Джек хлопнул Лео по плечу с такой силой, что тот качнулся вперёд, едва не потеряв равновесие. Лео перевёл взгляд с хвостовых огней «Рейнджа», исчезающих за поворотом, на лицо напарника, сияющее самодовольством человека, который только что выиграл спор сам с собой. Он молча вытащил из кармана ключи от служебной машины и, обойдя капот, открыл дверь со стороны водителя. Джек не отставал, плюхнувшись на пассажирское сиденье и не прекращая улыбаться.       — Ты хоть понимаешь, что это значит? — продолжил Джек, пока Лео заводил двигатель. — Марта дала мне её номер не просто так. Она сказала: «Передай своему молчаливому напарнику, что Лайя любит чёрный кофе без сахара и ненавидит, когда опаздывают». Это код, Лео. Язык вселенной. Ты не можешь просто взять и проигнорировать знаки.       Лео вырулил с парковки, бросив взгляд в зеркало заднего вида, где кофейня всё ещё виднелась в отражении. Марта стояла у входа, подняв стаканчик в воздух, словно тост за их спины. Он нахмурился, сильнее сжимая руль, и свернул на главную дорогу, вливаясь в поток машин. Вашингтон, Марта, Лайя — все они были частью какой-то игры, правил которой он не знал.       — Я не собираюсь никуда звонить, — сказал Лео, останавливаясь на красном светофоре. — У меня нет времени на свидания вслепую, Сорган. У меня дело, которое надо закрыть к концу недели, и куча бумаг, которые будут ждать меня завтра утром. Она реставратор. Я детектив по убийствам. Это разные миры.       Джек фыркнул, откинувшись на спинку сиденья, и закинул ногу на ногу с видом человека, который только что услышал детский лепет. Он вытащил визитку из внутреннего кармана куртки и покрутил её между пальцами, будто фокусник, готовящий трюк. Светофор переключился на зелёный, и Лео нажал на газ, но напарник не унимался, продолжая сверлить его взглядом, полным нескрываемой иронии.       — Разные миры, говоришь? — переспросил Джек, убирая визитку обратно в карман. — А ты заметил, что она смотрела на тебя так, будто уже видела где-то раньше? И не говори мне, что это профессиональная паранойя. Я десять лет работаю с тобой бок о бок, Лео, я знаю, когда ты привлекаешь внимание. Она не просто хотела уехать. Она хотела запомнить твоё лицо.       Лео промолчал, вцепившись в руль, и только сильнее нажал на газ, врезаясь в бостонскую пробку. За окном мелькали серые фасады, мокрый асфальт под колёсами, и где-то вдалеке, милях в десяти от них, Лайя уже наверняка парковалась у своей мастерской, забыв о случайной встрече в кофейне. Он хотел бы сделать то же самое, но имя — «Лайя» — застряло в голове, как заноза, которую не вытащить пальцами.       Но спустя недели и месяцы и трёх не отвеченных её звонков всё забылось.       Она настолько въелась в его память, что даже интрижка детектива с помощницей федерального судьи не помогла ему забыть её глаз.       Лео пытался убедить себя, что та встреча в кофейне была случайностью, одной из тех, что забываются через неделю. Он даже позволил Джеку несколько раз напомнить ему о визитке, но каждый раз отмахивался, ссылаясь на горы бумаг и бесконечные допросы. Прошло три месяца. Три месяца, за которые он раскрыл дело о серийном поджигателе, и почти каждую неделю ужинал с помощницей федерального судьи по имени Беатрис, после чего у них был секс. И всё должно было идеально, но… Но каждое утро, заказывая чёрный кофе без сахара, он вспоминал её голос: «Вы всегда сначала создаёте проблему, а потом предлагаете её решить?» — и это звучало как приговор, который он сам себе вынес.       Джек не унимался. Он оставил визитку на столе Лео, прикрепив её скотчем к монитору так, что та маячила перед глазами каждый раз, когда детектив поднимал взгляд от отчётов. Лео срывал её трижды, но на четвёртый день она появлялась снова — уже ламинированная.        — Это знак, брат, — говорил Джек, заглядывая в кабинет с чашкой кофе. — Вселенная не ошибается. Ты просто боишься, что она окажется умнее тебя.       Лео молчал, но в глубине души понимал: напарник попал в точку. Лайя была не просто умной — она видела его насквозь за те пять минут, что они стояли на парковке.       — Я не влюбился, — отрезал Лео, не поднимая глаз от отчёта, который лежал перед ним на столе. — Я просто… запомнил детали. Это профессиональное.       Джек присвистнул, откидываясь на спинку стула и складывая руки за головой. Кабинет в участке был залит серым утренним светом, пахло дешёвым кофе и бумагой. Напарник смотрел на него с выражением человека, который только что выиграл джекпот.       — Детали, значит. Ты заказываешь чёрный кофе без сахара уже три месяца, хотя всю жизнь пил с двумя ложками сахара. Ты покупаешь этот дурацкий сырный трайфл каждое утро, хотя ненавидишь сладкое. И ты каждый раз смотришь на дверь кофейни, когда мы проезжаем мимо, — Джек наклонился вперёд, понижая голос до заговорщицкого шёпота. — Брось, Лео. Признай. Ты не ищешь улики, ты ищешь её.       Лео захлопнул папку и отодвинул её в сторону. Он поднял взгляд на напарника, и в его глазах мелькнуло что-то между раздражением и усталостью.       — Я звонил ей три раза. Она не ответила. Ни на первый, ни на второй, ни на третий. Что мне было делать? Оставить сообщение на автоответчике с признанием в любви? — он усмехнулся, но усмешка вышла кривой. — Я взрослый человек, Сорган. Мне тридцать пять! Я умею читать знаки. Их не было.       Джек покачал головой, выпрямляясь и хватая со стола свой стакан с остывшим кофе. Он сделал глоток, поморщился и поставил стакан обратно.       — Знаки были, брат. Ты просто смотрел в другую сторону. Марта сказала мне, что Лайя ждала твоего звонка неделю после той встречи. А когда ты не позвонил, она решила, что ты не заинтересован, и перестала брать незнакомые трубку. Она же реставратор, Лео. Она привыкла исправлять то, что сломано, а не бегать за теми, кто не хочет чиниться.       Лео замолчал. Он смотрел в окно, где по мокрому асфальту ползли редкие капли дождя, и думал о том, как странно устроена жизнь. Два месяца назад он зацепился за неё взглядом в кофейне, а теперь её имя пульсировало где-то под рёбрами, не давая покоя. Он мог бы позвонить снова. Но гордость, привычка к одиночеству и страх перед тем, что она снова не ответит, держали его крепче, чем наручники на запястьях преступника.       — Ладно, — сказал Лео, вставая и натягивая куртку. — Если это так важно для тебя, я позвоню ей сегодня вечером. Но если она снова проигнорирует — ты закрываешь тему навсегда.       Джек расплылся в улыбке, доставая из кармана помятую визитку, которую носил с собой все эти месяцы. Он протянул её Лео, и тот взял её, чувствуя, как бумага обжигает пальцы.       — Договорились, — сказал Джек, подмигивая. — А теперь поехали, у нас труп в районе доков, и, судя по рации, он не будет ждать, пока ты разберёшься с личной жизнью.       Но тем вечером он так и не смог ей позвонить. Не решился. Не сегодня, никогда. Лео понимал, что и эти отношения закончатся расставанием, у них не было шанса. И это был его выбор. Он решил забыть её навсегда.       3 месяца спустя.       И вот 14 февраля он встретил её снова. Спустя полгода, как они встретились первый раз и спустя четыре месяца, как детектив Нолан сдался.       В этот день февральский Бостон встретил их ледяным ветром с гавани и мокрым снегом, который бил в лицо мелкими иглами. Вызов поступил в десять утра — девушка, 1991 года рождения, найдена мёртвой в реставрационном павильоне в районе Чарлстауна. Предварительно — огнестрельное ранение в грудь. Джек вёл машину, бормоча что-то про День святого Валентина и неудачливого Купидона, пока Лео смотрел в окно, пытаясь собрать мысли в кучу. Он не знал, что это за галерея, пока они не свернули на знакомую улицу, и сердце не ёкнуло, когда он увидел вывеску: Restore & Co. — это была самая большая галерея современного искусства в Бостоне и реставрационный центр на всём побережье. Лео выругался тихо, почти беззвучно, но Джек услышал.       Они встретились на месте преступления. В реставрационном павильоне, где она работала.