Нежность

«Язык» — лиз, плиз

Убежать со школьного фестиваля кажется чем-то романтичным, эмоциональным, полным драмы и первых слёз, но только если ты не учитель. В твоём случае — это полный кошмар, однако лучше уж бегство, чем действительно стоять там, как признавшаяся в чувствах ученица. Тебе неимётся, в тебе пылает нечто неприятное, между гневом и растерянностью, до покалывания в глазах и закусывания губ, хотя такой привычки у тебя и в помине никогда не имелось. Раздражённо вздыхаешь, резко заворачиваешь за угол и не замечаешь, как при приближении к своему кабинету ноги твои подкашиваются. И влетаешь ты в него растрёпанная, от укладки утренней не осталось и следа, волосы вьются, как горгоньи змеи, норовят удушить. А душит тебя на самом деле совершенно другое. И вот надо было Фукукадо сказануть ту шутку, словно специально при тебе, чтобы перед ним раскрыться так, как ни в коем случае нельзя было! — Шота самый замечательный человек, которого я встречала, и мне не нравится, что ты так говоришь. Но почему-то выпалила это без раздумий. И тысячу раз ты пожалела, что вообще поддержала развогор с ней, знаешь же, она не умеет останавливаться и видеть границы, с её натурой даже сам Айзава не справится. Она же увидела, — ты убеждена! — что вы вместе, а держитесь поодаль, и решила влезть, чтобы то ли ненужную помощь оказать, то ли чего-нибудь выведать. И ведь выведала — то, что у тебя к нему серьёзно, и то, что, кажется, ты умеешь ревновать. А ты и сама осознала это только в тот самый момент, когда заметила его фигуру рядом, в метре от вас и стала, как вкопанная. Ты даже не взглянула ни на него, ни на реакцию мисс Шутки, а, сбиваясь с каблуков, побежала. Сейчас ты их снимаешь, так как ноги гудят — ты чувствуешь себя куклой, у которой ниточки отрезали. И падаешь, не удержав собственное тело, на пол, посередине кабинета, разбросав конечности бесполезными плетями. Паршиво. Ревность ещё никогда тебя не одолевала. И этот глупый стыд за слова. Твой обычно развязный язык ты прячешь сейчас за зубами. Запрещая себе признавать свои чувства к нему, ты словно огораживаешь себя — а вот только от чего? Не успев развить мысль, тебя отвлекает щелчок двери — да уж, он просто не мог не пойти за тобой. Айзава удивлённо смотрит вниз на тебя истеричную и склоняется, чтобы стать ближе, но не садится. Ему хочется вмешаться в твои мысли, тебе — сдаться, но не получается, не позволяешь. — Что стряслось? Поднимайся, растрепалась вся, — задумчивым тоном говорит, делая вид, словно не знает «что стряслось», — Грязно на полу, давай сядем. И хочет коснуться, чтобы помочь встать, но ты отчего-то шугаешься его руки́ и подскакиваешь сама, да только ноги деревянные подводят — всё равно он тебя подхватывает. Все твои проблемы — из-за собственного языка. Он либо острый, как кинжал, либо ты его глотаешь сразу, болезненно морщась. Все твои уничижительные комментарии, которые сами рвутся изо рта, всегда разбиваются о стену спокойствия Айзавы Шоты. И не потому что он не знает, что ответить — он так умеет отщелкивать, ой-ой, мало не покажется. Но он терпеливо позволяет тебе хамить, язвить, обижать, пока тебе самой не станет стыдно. — Пусти, — вымученно сипишь, хотя пытаешься казаться грубее. — Куда это собралась? — Айзава удерживает тебя, будто дикую птицу, и глаза свои глубокие не отводит. — Пусти, — рыкаешь и призываешь причуду. Нарушаешь единственное правило — не использовать силы друг на друге. Это взбешивает ещё больше, тебе не по себе от этого, но, кажется, это что-то на уровне самозащиты. — Прости, — Шота сию секунду одёргивает руки, как ты и хотела и замирает ошалело. Но взгляд-то всё ещё к тебе прилип, только изменился — стал отчаяннее и серьёзнее, будто ты только что порвала с ним. С ним? Да какая ещё самозащита — с ним! Ему с такими глазами и кинжалы не нужны. Ты дёргаешься всем телом к нему, собой не владея, но мозг вдруг безостановочно начинает заполняться страхом. Ты вся — страхом покрываешься и рвёшься в коридор, убежать. Далеко уйти не удаётся, Айзава тут как тут, но ты его не видишь, снова активируешь свои силы на автомате, однако на сей раз не выходит. Тягостно обрушивается осознание, ты оборачиваешься, веки твои распахнуты и наконец видят его — сурового, гласноглазого, с порхающими волосами. — Хватит уже, — обманчиво спокойно говорит, — Вроде взрослая девочка, а мне приходится использовать причуду, чтобы тебя усмирить. Ты ощущаешь, что не можешь пошевелиться пред ним, хотя его сила заключается совершенно в другом. Это уже не действие причуды — это ты на него так реагируешь. — Иди ко мне, и мы поговорим. Как ребёнка успокаивает, думаешь ты. Он приближается медленно и осторожно. Ему бы зацеловать тебя и душу твою, ему — твои метания бесполезные не помешают. Он давно уже понял; всё и даже больше, чем ты можешь представить он понял. Ты перед ним — голая до костей, ты — актриса несостоявшаяся. Ты говоришь, что его шутки несмешные, тайком улыбаясь над ними. Ты смеёшься над его одеждой, дома надевая её на себя. Ты считаешь его смски неуместными, перечитывая чаще, чем отвечая на них. Наконец в голове проясняется, и щеки у тебя начинают пылать. От стыда, так ярко, что хочется прижать его холодную ладонь и остудить. Ты смотришь на собственные едва-едва дрожащие пальцы и впервые за много лет задаёшься вопросом: зачем ты это делаешь? Кто научил тебя этому? Кто научил, что если мужчину перелюбить, он перестанет любить тебя? Кто научил, что нужно сарказмом хвалить и критикой любить? Неужели ты делаешь это, чтобы он не понял, что в тебе — море любви? Если разольётся — пиши пропало. Но сейчас не так. Сейчас — ты захлёбываешься в нём, в этом море, в этом мужчине, и больше с собой не споришь. — Я не хотела так. — М? — тактично слышится рядом. — Не хотела, чтобы так... нелепо вышло... Я не удержалась и выпалила то, что не нужно было. — Не нужно было? — голос Шоты вдруг становится мягче, словно ненавязчиво подталкивает к мысли. — Я думала, что это временно. Что мне никто не нужен, что справляюсь... Но, сам видишь, не могу... Я без тебя... не... Вдруг запинаешься о его губы и шепчешь что-то неразборчиво, пока он продолжает касаться, облизывать медленно, и ты уверена — слушает. Всё, что ты сказала слушает, впитывает, потому что поцелуй уже глубже и руки его на лице твоём, возле глаз гладят, будто невидимые слёзы растирают. Ты думаешь запоздало, хорошо, что не заплакала и резко себя одёргиваешь. С ним — можно плакать, даже нужно, глупая. А он твои слёзы с горечью и так видит, он — спокойно примет их и языком слижет если нужно будет. Айзава быстро превращается в обычного учителя и произносит: — Идём. Уходя из пустого коридора обратно в твой кабинет, ты уже сама цепляешься за рукава его рубашки и позволяешь довести себя до рабочего стола. Какое-то время вы не говорите, только звуки издаёте. Чем меньше одежды, тем легче становится. Пуговица за пуговицей сердце распарывает, рубашка чувства оголяет, колготки капроновые снимают кожу с тебя, чтобы его прикосновения интимнее стали и пальцы остервенело вжимались в бёдра. Ему бы влезть не под юбку рабочую, а под кожу твою, чтобы гладить и успокаивать. Ты ёрзаешь — неудобно тебе — и раздвигаешь ноги, предугадывая его действия. Ему нравится, ему — вся ты нравишься, и язык твой развязный тоже. Поэтому целует много, глубоко, и кусает его изредка, как будто наказывает. Возможно, тебе стоит немного помолчать — но эта тишина душит, душит до першения в горле. А что говорить даже не знаешь, снова замираешь и язык твой уже за зубами. А его голос у уха приказывает: — Скажи. — Что... я должна сказать? — То, что вертится на языке. И он опять смотрит. Его чернильные глаза, как штиль, твои — целая буря. — Я, кажется... люблю. Тебя. Это «тебя» отражается в его глазах. А ещё в них застреваешь ты. Айзава улыбается. И ты не можешь удержать себя, чтобы не обнять его, положив свои руки ему на плечи, прижимая голову к себе и прильнув всем телом. Наконец становится хорошо. Айзава пробирается к внутренней стороне бедра и шепчет: — Можно? — Мгм, — соглашаешься в его волосы, и он медленно вводит палец. К удивлению, естественной смазки оказывается достаточно, чтобы ввести сразу второй. Дискомфорт быстро улетучивается, когда Шота привычно клитор гладит и в губы впивается. Когда звякает бляшка ремня, ты замираешь и чувствуешь как член оказывается на твоём животе. Словно предупреждая, Айзава убирает выбившиеся локоны с твоего лица и немного приподнимает твои бёдра. Когда член наполовину в твоём теле, ты сцепляешь свои ноги. Ты — его всем телом обнимаешь, поглощаешь в себя, а он — медленно тонет, покачивая бёдрами. Ты тянешься за поцелуями и думаешь, что впервые хочешь задействовать язык по назначению. Целовать и шептать слова — не язвительные, не лживые, не острые. Только правду, только стоны, только о любви.