причинять боль

      я стою, опёршись на подоконник в боковой комнате дома своей начальницы и наблюдаю за светом от фар машины её сына, мелькнувшим на стенах соседних домов быстрее, чем того ожидалось. не хотелось смотреть из комнаты прислуги, вдруг джулс заметил бы меня в окне. хотя, вероятно, прямо сейчас он старается забыть об увиденном. ох, после случившегося мне никогда не добиться его расположения. жаль, это дошло до меня слишком поздно.       в момент, когда я поняли, что точка невозврата для резинового члена пройдена, в голове была лишь идея позвонить джулс, он же врач. в тот момент и мысли не мелькнуло о том, как это было неуместно. он не только врач, но и сын моей начальницы. с которым у нас непростые отношения. один только звонок на презентации чего стоил. до сих пор не могу простить. аннетт никогда на меня так гневно не молчала. не люблю такое, совсем не люблю. надеюсь, сынок пошёл не в маму и скандалы у нас будут поярче.       теперь даже отомстить ему нельзя, знаю, какие шутки меня ждут. а я и ответить ничего не смогу. попросить прекратить, признав свою слабость — и подавно. только не при томпсоне.       боль отвлекает от мыслей о случившемся, какое знакомое ощущение. и всё же, этот опыт — самое отвратительное, гадкое, неловкое и унизительное, что я проживали. когда мой портфель пол класса обхаркали было не так противно. хотя нет, с этим сравнением я, пожалуй, перегнули. но и не так, чтобы неловко, как когда я при первой встрече с аннетт представились «флин», а не «флинт», а потом боялись поправить её. вот где-то между.       действие обезболивающего начинает спадать, от чего становится так тревожно, что я вновь тянусь к телефону, но одёргиваю руку. к чёрту томпсона. лимит нахождения его в моей жизни и так сегодня превышен. надеюсь, если уснуть, станет легче. ложусь и боль расходится по всему телу. как бы я ни пытались повернуться, меня настигало это отвратительное ощущение. кажется, оно возникает больше от беспокойства, чем от реального вреда. нужно расслабиться. лежу минут десять в полном спокойствии, пытаюсь отвлечься, но каждый раз возвращаюсь в реальность.       плюнув на всё, падаю с дивана к сумке и в потёмках ищу наощупь обезболивающее. а в бездну сумки гляжу так, будто реально могу что-то рассмотреть. хорошо, что аннетт этого не видит, а то напомнила бы про указанную в резюме высокую стрессоустойчивость.       часто, неглубоко дышу, что мешает проглотить таблетки. три. с психов принимаю три таблетки и тут же отпускает, хоть и умом понимаю, что само действие ещё не дошло. я выпили целый стакан воды. легче стало всего на секунду. представилось, будто всё, как раньше: нет ни этой глупой ситуации с томпсоном, ни боли. зато у аннет в доме тихо в такой час, не то, что в том месте, где я обитаю в основном. потому мне хватает нескольких минут, чтобы отрубиться почти на всю ночь. под утро я бепокойно вскакивали пару раз, но тут же засыпали снова.       поливаю цветы и валю к себе, а то аннетт заметит, что я хозяйничали здесь. доделываю проект по дизайну и ночую снова в этом отвратительном месте, что язык не повернётся назвать домом. начальница попросила не встречать с аэропорта, видно, до сих пор обижена из-за случая на презентации.       новый день начинается прекрасно — боль в животе больше не беспокоит меня. надеюсь, так оно и продолжится, потому что я устали пить обезболивающее.       сосед до сих пор молча выпучивает на меня свои отвратительные зенки, когда прохожу мимо; резко подрывается и снова отходит, вскидывая руки, как оголделый петух — крылья. это всё от того, что я пару дней назад погнали его от ванной и заняли, видимо, слишком надолго. потому я и ночевали у аннетт. этот придурок точно бы меня ночью прибил.       как же хочется отсюда съехать, но не могу оставить белль. она с самого утра на работе. вышла, едва успев восстановиться. когда-нибудь у нас будет собственное жильё. когда старуха аннет соизволит платить мне по своему невъебенному статусу, наверное. хорошо, что сегодня ещё и отдаю заказ, не обеднею.       едва я вылезли из душа, как слышу крики и яростные удары в дверь. защёлка дребежжит, того и гляди отвалится. накидываю на себя полотенце и выхожу. сначала громила меня не трогает и я думаю, всё, но тут подлетает и врезается со всей дури в бок. оседаю на пол, но быстро поднимаюсь опираясь о стену. орём друг на друга, смешивая разные языки и диалекты и нас разделяет другой пацан, которому надо на кухню. освобождаем проход и расходимся. напоследок кидаю фак через колено ему в спину и скрываюсь за дверьми своей комнатушки.       во рту почему-то привкус крови, хотя после выкрутасов перед зеркалом, никаких ран не обнаруживаю. видно, фантомный. руки трясутся от пробравшей тело мелокой дрожи. нервы или холод? наверное, второе. первое обычно по вечерам накрывает, а сейчас раннее утро. из-за этого придурка я забыли почистить зубы.       закидываю в рот остатки жвачки и бросаю пустую упаковку в мусорное ведро. одеваюсь неспеша, несмотря на солидную встряску от недавней стычки. такое обычно разгоняет кровь, заставляя ускорится а сейчас нет. солнце гладит меня лучиком по голове, явно хочет, чтобы я расчесались. концы опять секутся, часто маскирую это, но надо уже лечить.       надеваю свой строгий наряд. многие говорят, что мне такой стиль «идёт». морщусь от этой мысли. да, сдержанно, да практично, но не более. присылаю мирабель стикер, означающий, что я вышли и уже на работе, перепроверяю все вещи, собранные со вчера и иду на встречу с аннетт. я подвели её ужасно в прошлый раз, потому надо извиниться. в доме мисс томпсон полно ваз и нет ни одних цветов. знаю, вазы стоят для красоты сами по себе, но и это замечание звучало красиво.       почти искренне улыбаюсь работнице цветочного и забираю букет. тут же погружаюсь в облако различных ароматов, гармонирующих друг с другом и радуюсь отсутствию аллергии на пыльцу.       ветер треплет мои волосы и я всё откидываю пряди с лица то свободной рукой, то взмахом головы. делаю это в последний раз, когда захожу в помещение. закрываясь, дверь приглушила шум улицы, чтобы его место тут же заняли разговоры мужчин и женщин в официальной одежде за столиками. бастро достаю зеркальце и едва удерживаю рядом с букетом, случайно оставив вмятину на одном из стеблей. выгляжу не так уж и плохо. я убираю зеркальце и выпрямляюсь. быстро найдя взглядом наставницу, подхожу к ней. — здравствуй. мне? — добродушно улыбается она, указывая на букет.       копирую её эмоции и протягиваю небольшой подарок. аннетт подзывает официанта и просит вазу, а пока удерживает букет в руках.       говорит, не глядя на меня, хотя вроде бы мне: — как добрались? — и официанту с вазой. — да, спасибо. — хорошо. — киваю я и скрепляю пальцы, чтобы не начать нервозно поправлять одежду. наставница этого не любит. — флинт. — выдыхает она. — я знаю, как для тебя важна эта работа…       по оторопевшему виду аннетт понимаю, что моё выражение лица помрачнело слишком уж сильно. и да, начальница соизволила взглянуть на меня. видимо уже экс-начальница.       стараясь смягчить и так достаточно мягкую подачу, женщина продолжила: — мы с тобой хорошо сдружились за это время, признаю, но ошибки… — это из-за телефона? — ты ведь понимаешь, как та презентация была важна.       молчу. даже как-то не по собственной прихоти: горло словно хамутом стянули. — деньги я отдам тебе прямо сейчас. и да, через пол часа у меня здесь встреча с… кое с кем. — с новым кандидатом на мою должнось? — встаю. — рада, что мы друг друга поняли.       самый долгий перевод денег в моей жизни. чёрт, аннетт серьёзно решила встретиться со мной и проводить собеседование за одним и тем же столиком одного и того же реаторана с разницей в пол часа? это как бегать с одного свидания на другое. хорошо хоть не по переписке, это бы я точно восприняли ещё более резко. хочется крикнуть что-то вроде: вы ничегошеньки без меня не сможете! но стойко молчу.       ухожу, рваными движениями стирая с себя остатки цветочного запаха. на улице вовсе снимаю пиджак, трясу перед собой. он падает на асфальт из моих ослабших пальцев. я взяли и просто потеряли такую работу. дьявол, это худший день «новейшей» истории моей сраной жизни.       подбираю пиджак, может, продам, дорогой всё-таки. пиджак за пакет продуктов — каково? хотя с него и за комнату заплатить хватит. иду, закинув на плечо, то и дело стаскиваю случайно, когда рука ненароком опускается и болтается со второй почти рядом.       встаю на углу. хочется пить. нужно ещё раз взглянуть на телефон. проверю перевод — пойму, что всё это реально и отпустит. но сколько ни смотрю, не отпускает.       сверху экрана бесшумно всплывает уведомление. тело, не готовое к резкому напряжению, недовольно отзывается вспышкой ломоты в мышцах и головокружения. это заказчик. открываю чат и вижу то, что делает сегодняшний день ещё хуже: проект перенесли.       выключаю телефон и прикладываю ко лбу.       лучше б живот и дальше болел.       говорят: «бойся своих желаний», а флинт не слушает.       живот-то заболел, но многим позже, когда над городом уже стремительно закрывались сиреневые бутоны заката, а я без остановки обошли почти весь город. телефон давно разрядился, но и без орущей в ушах музыки я продолжаю стирать свою обувь об асфальт почти с тем же усердием.       чёрт, мирабель наверняка пришла с работы, ищет меня, а я тут шатаюсь. резкая остановка не идёт мне на пользу. от пальцев ног боль поднимается к икрам, коленям, бёдрам (а ведь это могли быть чьи-то поцелуи) и ударяется в самый край тазовой кости и я сгибаюсь, опёршись о фонарный столб.       томпсон говорил воздерживаться от физических нагрузок? нет, или не помню просто. наверное, не рассчитывал, что кто-то выглядящий, как я, будет себя так изнурять. да и времени много прошло. всё зажило ведь, разве нет? должно было зажить. а вот и вечерняя дрожь подходит от руки, которой я касаюсь столба одним только локтем, к остальному телу, ударяя ледяной волной. натягиваю пиджак и морщусь от боли. оглядываюсь, на сколько позволяет обзор. а райончик знакомый. чистый к тому же, от моего квартала точно далеко топать. так и сдохну здесь, как наркоман, упавший и ударившийся головой о бордюр.       как назло ни одного надоедливого прохожего рядом. в каком-то смысле это удача: если кто и пройдёт, с большей охотой поможет мне. люди — странные существа, когда толпой, не помогают, а выловишь одиночку, шанс не помереть выше.       пока отпускает и боль и дрожь, делаю пару осторожных шагов и захожу за угол высотки. глубоко дышу, чтобы не усугублять, а самим страшно до спазмов в сердце. что ж, это хоть как-то отвлекает.       бью по стене ладонью, чуть оттолкнувшись и иду дальше. пить хочется так, что горло покрывается трещинками, если не взаправду, тогда то лишь ощущение. неприятное ощущение. добивает меня.       останавливаюсь, кажется, окончательно. не сдвинусь, если не случится какое-нибудь чудо.       и вот оно, выходит за дома «чудо».       к чему твой дурацкий сарказм, флинт? помереть хочешь?       то, с какой скоростью джулс устремляется к своей машине, заставляет меня быстрее собрать всю волю в кулак и окликнуть его.       давай, у тебя получится. он же услышит с другого конца улицы? — эй, джулс!       тело сражает невероятноя слабость и я почти закрываю глаза. так вот, почему в фильмах, когда кто-то едва не умирает, ему говорят: «не засыпай». что-то вроде обморока и правда так ощущается.       ладно, хватит, всё в порядке. чуть немеют конечности, но это ничего. это ничего нового.       подбегает это «чудо». едва руки в локтях успел разогнуть, да отдышаться, как уже мельтешит: — ты откуда тут? что случилось? — у тебя вода есть? — разлепив сухие губы, прерываю его я. — вода? — спрашивает джулс так, будто перед ним не стоит человек, похожий на выброшенную на берег рыбу. — а медицинская помощь тебе не нужна? за живот вон держишься.       убрав руку с живота, я увожу её за спину и, чуть откашлявшись, изрекаю позорно слабым голосом: — сначала вода.       он кивает и, бегло оглядев меня с головы до ног, разворачивается и устремляется обратно к машине. не видит, как я обиженно выкатываю нижнюю губу, а внутри желание, чтобы смотрел дольше, с вожделением и трепетом. это отвлекает. приятнее физически не становится, как будто что-то блокирует, но мозговая жидкость охотно закипает от жарких мыслей.       держу бутылку с водой так яростно, что пластик скрипит и мнётся под пальцами. — ну тихо, тихо ты. никто не отберёт.       можно было и не комментировать, джулс. допиваю, уже готовясь съязвить, но приступ боли усмиряет мой пыл. — так. сейчас я беру тебя на руки и отношу к машине. потом мы едем в больницу. — потом пицца. — хоть целую пиццерию забирай, только поехали.       и правда, я же с самого утра ни крошки во рту не держали. словно тоже только сейчас осознав это, живот начинает громко урчать и я опускаю взгляд, строго глядя на него, будто это поможет.       дёргаюсь от того, как стремительно приблизился джулс, вспоминая придурка, что толкнул меня утром. сейчас всё хорошо, не думай об этом.       джулс подхватывает меня и ухает, видно не ожидая, что я такие тяжёлые. либо медленно поднимал, чтобы не навредить, а это обычно сложнее, чем рывком.       обнимаю его за плечи, только сейчас замечая выглаженную рубашку под молочного цвета пиджаком и галстук-бабочку. будто невестой на свадьбу собрался. нарядный такой. куда это намылился? у аннетт что-то наметилось в моё отсутствие или со своими парацельсами устраивает консилиум?       нас тряхнуло, когда джулс резко опустился с тротуара на дорогу. — бля, аккуратнее, не дрова ебучие несёшь! — крикнули я, перехватив его плечи и прижавшись так, что моя рука закрыла парню рот.       вытянув шею, джулс вдавил подбородок в моё предплечье, произнёс: — извини. — и явно улыбнулся, пёс лохматый. плечом чувствую. ну и нутром тоже.       отпускает меня, зажимая между собой и машиной. приподнимаю голову и мы скрещиваем взгляды. мои руки остаются на плечах джулс, ещё мы касаемся бедром, а так больше ничем. он проигрывает в наши гляделки и почему-то милое личико делается очень виноватым. — ты прости за тот раз со звонком на презентации.       блять. я успели забыть об этом. именно джулс видноват, что меня уволили.       не находится слов, чтобы описать, что я чувствую сейчас. тяга моментально сменяется болью отвращения к тому, к кому я испытывали симпатию. какой-то частью знаю, что он не хотел, но почему всё обернулось именно так? — тебе хуже?       отталкиваю джулс от себя, на удивление обоих, достаточно далеко, шага на два. его широких медвежьих шага. и тут же делаю необъяснимое: упав на колени, я цепляюсь за штанину его брюк. на асфальте подо мной возникают тёмные, круглые пятна, как от дождя. я стучу второй рукой рядом и тут же джулс отходит ещё дальше. я замечаю, что всё это время говорили что-то невнятное, умоляли, захлёбываясь и откашливаясь. иногда моя боль на столько невыносима, что я теряю волю.       одна половина меня где-то в прострации, но другая, бьёт кулаком асфальт и воет на всю улицу. обе соединяются, когда джулс подхватывает меня под руки и в одно движение ставит на ноги, возвращая в прежнее состояние. — так. — говорит он строже. — садись в машину. сначала разберёмся с твоими болями, затем будем решать проблемы по убывающей. — проблемы? какие проблемы? мои? у меня нет проблем! а даже если есть, я не позволю тебе…       джулс открывает дверь и встаёт ко мне вплотную. поднимаю голову и упираюсь взглядом ровно в его губы, поджимаю свои — слишком заметно, флинт. не успев обдумать это, вскрикиваю, когда джулс берёт меня под колени и поясницу. я вновь отрываюсь от земли, теперь всего на секунду. он наклоняет меня и закидывает на задние сидения машины. убираю руки с широких плеч. от аннетт я слышали, что томпсон был плавцом. заметно, верх и правда кажется сильным. чёрт, да он поднял меня, как пушинку. это очень сильный парень, а ты так шутишь с ним, флинт. закусываю губу; клык слегка скользит по поверхности, смазанной слюной. вот бы поцеловать джулс прямо сейчас, в этой душной машине, пока мы оба в такой неудобной позе. видно, джулс непросто вот так наклониться: убрав руку с моих коленей, он тут же опёрся ею о край сидения. если я её столкну… что же будет?       отползаю от спинки сидения и, задев плечом запястье джулс, слышу, как он материться и почти падает мне на грудь, но, вовремя удержав равновесие, выпрямляется. смотрит на меня так, будто готов съесть. явно не в том смысле, в каком мне бы хотелось. о, это выражение лица обиженного бульдога — по-другому не описать — как очаровательно.       джулс отстряняется и, закинув в авто мои ноги, закрывает дверь. он обходит машину спереди; так спешит, что трёт штаниной фары, потому на белых брюках отчётливо проступает жирный след грязи.       забрался в машину и сразу же завёл. недолго мы просидели в тишине. — ты как? — бросает джулс, не глядя на меня и я невольно вспоминаю аннетт. похожи. пусть она и напрямую избегала меня, а он просто не хотел отвлекаться от дороги. он такой красивый, когда занят. вождением или… работой. мы больше не вспоминаем о том вечере, флинт. по крайней мере, не при других, чтобы потупленный взгляд и стремительно краснеющие щёки не выдали с головой, как тебе стыдно. — терпимо. — не вру, держусь на одном лишь терпении. — я живу рядом с больницей, так что, доедем быстро. всё будет хорошо, солнце. — не называй меня так. — а как тебя называть? человек-титановое-очко? человек-выдержали-мою-маму-дольше-часа-и-не-повесились?       одно упоминание аннетт заставляет меня вновь прокручивать в голове нашу последнюю встречу. даже пропускаю шутку томпсона мимо ушей. — поверить не могу. она ведь и правда уволила меня. уволила, томпсон, да как это… — я обещаю поговорить с мамой, как будет время. пойми, она сейчас, можно сказать, не в духе. у нас тоже выдался нелёгкий разговор… — о чём? — да так… не любит мою работу. — и она уволила тебя благодаря своим связям? — что? нет! — тогда это не одно и то же. — флинт, я вижу, как тебе плохо, но постарайся не трепать себе нервы. — себе? мир отвернулся от меня сегодня. — и ты решили отвернуться туда же? — а что мне ещё делать?! — из машины выходить. мы приехали. только не кричи. — почему? я имею право. — вот вроде успокоились, сидели тихо. давай, выползай, змеюка. — нет, а ты что? — я переваливаюсь через консоль, когда джулс открывает дверь машины и уходит, кричу вслед: — ты что, думаешь, я не имею право на достойную работу? на то, чтобы быть частью высшего общества?       он наклоняется, опёршись ладонью на крышу машины и заглядывает внутрь. — оставь свои речи для протестов, ты сейчас идёшь не за этим.       перелезаю на водительское и, уцепившись в ошалевшего томпсона, кричу, чтобы все слышали: — я представитель гордого народа, коренных жителей этих земель, что подверглись геноциду со стороны белого населения и были почти вытеснены. сегодня же белое население ноет, что их вытесняют иммигранты. так где чёртова справедливость, люди? почему никто не наказан? почему угнетение продолжается по сей день?       джулс, хоть и отпрянул, утаскивая меня за собой, продолжает сохранять непоколебимое спокойствие. — хватит. — я — владелец этих земель, это вы — пришельцы, — обвожу улицу размашистым движением руки. — почему мы пресмыкались, почему так получилось? за что?       томпсон снова ставит меня на ноги и со злостью, с какой наверное, хочет ударить меня, захлопывает дверь машины. после он больно стискивает мои плечи и ведёт к дверям сикреста. — если ты не прекратишь, сдам тебя кенеди в отделение, там с такими быстро вопросы решают. — чёртовы сволочи, гады. м-мх…       джулс закрывает ладонью мой рот и я случайно пробую на вкус его кожу. солёная, много чего касалась, в том числе и меня, которые тоже много чего касались за день. кривлюсь от этой мысли и замолкаю и зануда томпсон, кажется, удовлетворённый моим послушанием, убирает руку.       только мы зашли, как большинство взглядов персонала и пациентов вперились в нас. наверное, слышали крики с улицы или видели через стеклянные двери, как томпсон тащил меня за собой. надеюсь, это не повлияет на его работу.       прячусь за спину джулс и он тут же, оборачивается, заглядывая через плечо, но я отхожу так, что продолжаю оставаться за ним. парень раздражённо вздыхает.       несмотря на это, медсестра за стойкой продолжает процедуру регистрации. — хотите, чтобы вас обследовал доктор томпсон? — спрашивает она.       чёрт, он же работает здесь, в этой больнице. я закусываю губу и несогласно киваю.       удивительно быстро я перешли от состояния: «пусть умру, но дамся в руки только доктору томпсон», до «пусть умру, но не дамся в руки доктору томпсон». не вспоминать об этом вечере. не вспоминать…       не знаю, расстроило ли моё решение джулс или нет. скорее всего нет. наверняка ликует от того, что я теперь — чужая забота.       окончив регистрироваться, мы почти прощаемся, как вдруг я вспоминаю о том, что не связывался с мирабель всё это время. прошу у джулс телефон, он даёт и я по памяти, что редкость для «нового поколения», набираю номер. мы говорим недолго и она обещает приехать как можно скорее.       ложусь в больницу с нервным срывом и болями в заднице. другим завершение этого дерьмового дня быть и не могло. спасти его может только упавший на сикрест метеорит, что лишит джулс работы. я умру, но в аду буду злорадно хихикать над его судьбой.

***

      так всё-таки отвратительно отдаваться какому-то другому врачу, чувствую, будто изменяю своему, но в целом, меня подлечили и всё снова в полном порядке.       джулс упоминал, что смена у него через день. время прошло, а я даже в коридорах своего доктора не наблюдаю.       скучаю по дому, благо мирабель приносит частички оного с собой и оставляет с пряной выпечкой и моими вещами.       сказали, я тут больше-то не задержусь, вот-вот выпишут, но мой плед и домашняя майка способствуют выздоровлению несмотря на свою недолгую «смену». кишечник — удивительная штука. восстанавливается почти сам и достаточно быстро, что может успешнее только печень. вот как джулс читает эти отвратительные медицинские справочники, да статьи? за неимением другого чтива, я чуть страницы не начали грызть от скуки.       стук не прерывает меня. я будто кого-то ждали и уже готовились, потому не занимались примерно ничем. — да? — качнувшись вперёд так, будто кто-то уже открыл дверь, отзываюсь я. — привет. как ты тут без меня? — без тебя — отлично.       джулс и так знает, как я рады его видеть, так что, показывать это не обязательно. скрещиваю руки на груди и отвожу взгляд, но знакомый запах очень вкусной еды заставляет обернуться. — а без пиццы? — а без пиццы было плохо.       сглатываю слюну, что выдаёт моё нетерпение и забираю коробку у джулс, кладу на кровать перед собой. уже открыв и взяв кусок пиццы, подношу ко рту, как томпсон задаёт этот дурацкий вопрос: — и где «спасибо»? — спасибо поищи в моей жопе. — да, только там оно и было.       он смеётся. хороший знак. не желая испытывать его терпение и дальше, киваю в сторону пиццы, которую даже голодными полностью не осилю, а джулс только мотает головой. и вдруг говорит главных три слова, которые хочет услышать каждый, лежащий в больнице: — собирайся, тебя выписывают.       я подскакиваю, напрочь лишённые боли и, дожёвывая сырную корку, начинаю складывать немногочисленные вещи, что мирабель натаскала мне в палату. закончив, я коротко целую джулс в щёку и порываюсь уйти, как он вытягивает руку. я ударяюсь о неё рёбрами и, провернувшись в объятиях раз, оставляю дальнейшие попытки выбраться. — я спас твою задницу и где благодарность? — интерны спасали мою задницу, а ты даже рядом не стоял. — даже не пробегал. — он мотает головой, заставляя пучок из волос забавно трястись. — вот именно. — ты сами не позволили. к тому же, у меня сегодня сутки, я отсыпался.       ещё одни сутки без джулс, что за напасть? вглядываюсь в его лицо. халат даёт белые рефлексы на и так бледную кожу и я вспоминаю день нашей последней встречи и тот белый костюм. — помнишь, как ты меня спас? — ласково говорю я. — так уж спас… — сказал это так, словно отмахнулся, а сам весь просиял.       мой шанс. — костюмчик ты тогда испортил. белый. мамочка не отругала?       я поводили пальцем по вороту его халата и, будто разблокировав какой-то секретеый код, ощутили, как разомкнулись руки за спиной. выбравшись из обьятий, я потянулись поцеловать джулс, больше в шутку, но тот потянулся следом, заставляя меня отпрянуть и быстрее выскочить за дверь, чтобы игра наша не затянулась. я сейчас правда не в настроении играть.       заказчик так и не написал. видно, это один из тех случаев, когда «проект переносится» навсегда.       но я почему-то не расстроены. отдых пошёл мне на пользу. если отдыхом можно было назвать лечение в больнице.       две недели буду жить скучной жизнью: не поднимать тяжести и не засовывать в себя «посторонние предметы». если не найду работу, сойду с ума.       этот вечер провели с белль, мы готовили еду, она выслушивала самую подробную версию произошедшего и прочие мои пиздострадания со смирением стоиков. хотя, не похоже, что белль так уж прям не нравятся разговоры о нём. возможно, не устраивает, что я иногда могу говорить только о нём, но виду не подаёт, за что и спасибо. моя лучшая на свете.       следующие сутки в ожидании того, как доктор томпсон освободится, я провели за кофе и набором заказов. если ни у кого резко не изменятся планы, следующая неделя забита встречами. старуха, конечно, дала мне денег, но я всё откладываю, да долги отдаю. как всегда. какао дома закончился, а я жду позорно, как мирабель сдастся и купит, вместо того, чтобы сходить сами и купить за свои деньги.       может габриель солис из «отчаянных домохозяек» права и бедность — это состояние ума? ещё одна проблема выбравшихся из нищеты, ждущих подвоха от мира и отчаянных трудоголиков, экономящих на всём подряд и откладывающих жизнь на потом — думать, что успокоишься, купив собственное жильё и закрыв кредиты, думать, что сможешь приобрести вместе с этим настоящий дом.       и в то же время понимать, что никогда не успокоишься.