Четвертая возможность.

Это больно. Сердце выворачивает наизнанку, как будто сука ей в первый ебанный раз. Она сплевывает кровь куда то в сторону на белый снег, и это так бросается в глаза. Доверилась не тому. Пошла не туда. Не в ту, блядскую, сторону свернула, не на тот уголок жизни блять. Проклинает себя как в первый раз, но бредёт вперёд, заставляя зажимать рану где-то в боку. Гребанные сволочи. Наемники горой друг за друга, ага, как же. Пошли нахуй, сраные предатели. За пятьсотен баксов и друг другу глотку перегрузут. Ноги уже не держат, но не обращая внимание на немеющие пальцы и рук, и сука ног, все равно идёт, волочит за собой берцы которые сейчас тяжелее гребанных кирпичей. Смееться глухо под нос, что-то бормочит. Сраные ублюдки. Сплевывает по новой кровь в снег и зависает на этом. Красное пятно на белом смотрится опороченно, и о чем она думает сейчас, когда от смерти ее отделяет только пара часов? Кровопотеря итак сильная, мечтать об этом не перемечтать, блять. Едва ли она даёт себе даже эти два неебических часа мучений, но доползти до больнички надо, а там Сэм все поправит. Или закопает ее хладный труп, что тоже неплохо, оставаться здесь не хотелось бы. Даже трупом. Она по новой возобновляет шаги, сплевывая кровь на снег. Пора идти.

***

Шинсо Хитоши в ней чувствовался небольшим грузом разбитого озлобленного волчонка. Как же, третья приемная семья возвращает в приют по новой, и все по кругу, будто не было всех двух до этого. Сверхсилы кажутся чем то новым, безобразным и странным, в мире где она была все решалось просто — пулей в лоб. Или куда-то ещё, ну чтобы враг медленно помирал, пока нельзя было бы убедится в его мертвости. Недоверие ко всем вокруг кружит где-то в голове и на подкорке, сиди тихо, не высовывайся, не дай им заметить тебя, будет плохо, ты уже хорошо это уяснил. Явные привычки старого тела заставляют морщится, кривить немного истощенное с едва заметными шрамами лицо — гребанный намордник, чтобы она не говорила и не использовала причуду. Чёртово дерьмо. Людям невдомёк, что она даже не ебала, что такое здесь вообще есть, и как этим пользоваться когда узнала что есть. На теле столько шрамов, что хотелось плеваться ядом, похлеще сраных змей. Третья приемная семья Шинсо Хитоши заканчивается для него смертью. Третья приемная семья для нее, начинается с новой жизни. И казалось, установка довольно радикальная. Она, сука, не прощает предателей. Никогда. Будет выдирать свой шанс зубами и руками, хватать и тащить, ползти, но предателей надо гасить когда они ещё слабы. И она защищается, несмотря на заблокированную причуду, какой блять бред с этими супер силами, какая нахуй разница если людей всегда можно убить одним способом. Камнем, ручкой, да хоть гребанной вилкой. На первые нападки она хватает камень, и бьёт по чужому лицу этим самым камнем, даже когда кровь невольно брызгает в ее лицо. Какая нахуй разница, эти уебки дети. Но жестокости она прощать не собирается. И пока остальные приходят в себя, она поднимается, шатается, потому что не смотря ни на что, все равно сука блять больно, и кидается к ещё одному. Вам, твари блядские, надо давно преподать урок. После этого к ней особо не лезут, расползаются слухи в приюте что она забила камнем мальчишку того уродского, а тех кто пытается, она отпугивает все так же. Любое движение в ее сторону, и она готова отрывать от обидчиков части тела и бить лица всем что под руку попадется. Она не аленький цветочек, не ромашка уж точно, она ядовитый ликорис, и пусть подавяться ее ядом, он, сука, смертелен. Малявки даже вякнуть в ее сторону бояться. Шепчутся по углам, когда она проходит мимо, взгляд косят. В особо скучные дни она их кошмарит, это достаточно весело. В один день все становяться как шёлковые, что знатно напрягает. Она сидит за дальним столиком, рисует что-то прям банальное, для развития рук. Намордник все ещё на месте и кажется о ней забыли вообще все, но она не жалуется. Чего жаловаться? — Что ты рисуешь? — она хмурится, притягивая ближе огрызок карандаша и бумагу, а после поднимает взгляд. Блондин. Какой то странный, с волосами забранными в длинный хвост. Она немного хмурится, задумчиво перекатывает язык во рту, потому что сказать ничего не сможет — пробовала, через боль даже пробовала, намордник стягивает крепко. А после неуверенно смотрит на рисунок где крайне детально был нарисован ликорис и бабочка на нем. Нерешительно подталкивает лист ближе, хмурится сильнее, смотря на чужую реакцию. Блондин взрывается восторгом похлеще любого солнечного луча и она щурится, не сдерживая немного кривой улыбки. — Как красиво! Почему ликорис? И зачем бабочка? Она задумчиво откладывает карандашик и немного скомканно передает руками «Смерть.» Блондин кажется слегка тушуется, а потом так же руками говорит и она невольно не сдерживает лёгкого восторга в глазах. Язык жестов она учила и когда была наемником, сейчас это способ общения, но здесь он все равно никем не понимается, и встретить того с кем можно поговорить немного обнадёживает. Откуда вообще этот мужчина? «Зачем на тебя надели это?» Она непроизвольно трогает руками намордник, а после поколебавшись и кинув в сторону воспитателей взгляд, хмурится. Женщина, старая потаскуха, говорит с кем то с длинными черными волосами и мешковатой одеждой. «Моя сила пугает их.» она ограничивается общими фразами, зная, что за донос на воспитателей ей может влететь и ее снова посадят в карцер. Ей не впервой жить на воде из проржавевшего крана подвала, но без нужды повторять это не хочеться. Блондин хмурится и кивает, поджимая губы. Он, кажется, понимает. Это немного странно для нее, казалось что здесь все такие. Странные. Противные. Агрессивные. Хотя, она же даже из приюта ни раз толком не выходила, так что... не ей это говорить. — Хочешь мы заберём тебя? Сразу все невольно становится на места. Дети которые стали шелковыми, воспитатели подобравшие наряды. Одна она явно выпадает, сидя вдалеке и не кидая на гостей взгляды. Она хмыкает. А после медленно кивает. Ведь, почему нет? Ещё одна семья ей хуже не сделает. «Вы оставите это?» она показывает руками, а после дёргает немного намордник, чувствуя после что раздергала старые ранки и пошла кровь. Она стекает небольшими каплями и стекает медленно — беспокоится не о чем, это не убьет. А вот блондин из-за этого выглядит ещё более взволнованным. — Нет, нет, мы снимем это! — он бурчит ещё себе что-то под нос, когда он небрежным жестом показывает «спасибо». — Не стоит благодарности. Блондин протягивает ей руку и она задумчиво протягивает свою в ответ, позволяя поднять себя на ноги и посеменить за взрослым. На проверку тот оказался очень высоким. Внезапно подумалось что было бы неплохо быть таким же высоким — может тогда никто не будет смотреть на нее свысока. Смотря на воспитательницу которая блеяла что-то в ответ черноволосому мужчине, она почувствовала как на лицо лезет ехидная ухмылка. Мерзотная такая, которая пряталась в решётках намордника. Но вот самодовольный прищур воспитательница увидеть могла, потому что на глазах удивлённых мужчин потянулась к нему, хватаясь за намордник и дергая его, что-то вереща о злодеях и адских неблагодарных созданиях. По крайней мере боль в челюсти занимала ее сейчас куда больше. Слезы невольно навернулись на лицо сами — естественная реакция детского организма на боль. Черноволосый мужчина с заледеневшим взглядом держа воспитательницу в заломе набирал что-то на телефоне, а ее бережно поднял блондин и судорожно принялся хлопотать вокруг. Ох. Прикрыв глаза, она прислонилась к чужому плечу. Может эта семья будет не так плоха?