We can be heroes

К 1993 году Хоукинс стал местом, где время застыло. Пожалуй, только Майк мог ощутить это в полной мере. Пока остальные члены их компании постепенно срывались с родного места, стремясь к лучшей жизни и новым перспективам, Уилер остался. Он был единственным, кто крепко осел здесь, сознательно отказавшись от поиска новых ощущений. Возможно, он просто побоялся — не смог найти в себе сил для отказа от жизни прошлым в пользу чего-то нового, пугающего своей неопределенностью. Изнанка исчезла, утянув за собой Оди. Теперь Уилера преследовало на каждом шагу не столько чувство одиночества, сколько опустошение, от которого невозможно было избавиться, да и попытки заткнуть его какими-то бессмысленными делами и встречами тоже не увенчались успехом. Но при этом тревога не покидала его, будто все это могло произойти снова. Каждый раз, когда в доме на пару секунд начинал мигать свет, он думал не о неисправности проводки, не менявшейся с самой постройки их дома. Каждый раз, чувствуя тонкий холодок по сгорбленной спине, когда он сосредоточенно занимался своим делом, сидя за столом, Майк думал не о сквозняке, а замирал в ожидании. Но иногда это ожидание приносило не только страх. Порой это была надежда на то, что их прежде дружная компания соберется вновь, и они снова смогут встать плечом к плечу, чтобы противостоять злу. Мысль о воссоединении грела душу. Майку уже двадцать два, он сменил прическу, носит очки и становится внешне все больше похожим на своего отца. Сходство с папашей его ни капли не радует — да и кому понравится быть похожим на человека, радость которого заключается в том, чтобы плотно поесть, а потом торчать весь вечер перед телеком, с раздражением комментируя политические новости. И да, Майк всё еще живет в доме родителей. Его прежде довольно уютная комната на втором этаже, обставленная разными тематическими фигурками, книгами и прочим барахлом, теперь совсем опустела. Многие вещи ушли прямиком в утиль, но большинству из них — самым, по его мнению, ценным — он дал вторую жизнь, раздав Холли и ее друзьям. Те, кажется, основали свой небольшой клуб по D&D и теперь походят на копию его же партии 1983 года.  Теперь Уилер окончательно перебрался в подвал для своего удобства и, наверное, болезненного удовольствия. На том самом месте, где раньше стоял стол для игры в D&D, теперь расположился старый письменный, который каждый раз издавал противный скрип, если на него опирались сильнее обычного. Он весь был завален грязными черновиками, клочками изорванной бумаги, слева стояли четыре грязных кружки из-под кофе, которые уже благополучно покрылись небольшим слоем плесени и пыли, а рядом — полузасохший бутерброд, который миссис Уилер заботливо оставила на краю его рабочего стола еще вчера. Но здесь, среди кучи этого мусора, завалов старых коробок и спертого воздуха, ему было на удивление комфортно и работать, и жить. Наверное, он был даже счастлив временами, существуя в таких условиях, потому что здесь на него часто наплывали воспоминания о тех насыщенных играх, которые были, кажется, бесконечными, о времени, когда все было хорошо: никакой Изнанки, Векны и череды смертей. Были только он, Лукас, Дастин и Уилл. Их партия. Их своеобразный мир. Майк старался лишний раз не выходить за пределы своей привычной территории, чтобы не пересекаться с матерью. Часто он даже не выходил ужинать вместе с ней, отцом и Холли, ссылаясь на количество работы и крайнюю сосредоточенность на ней. Ему было стыдно. Стыдно за то, что он в свои годы висит на шее у семьи и не зарабатывает ни копейки. Его попытки найти «нормальную» работу не увенчались успехом, сколько бы он ни пытался, да и правда ли он этого хотел? Он видел себя совершенно в другом направлении и категорически не желал посвящать свою жизнь базовой должности продавца в каком-то захудалом местечке, торгующем никому не нужными безделушками. Кроме того, творческие амбиции Майка подпитывались его собственной надеждой на то, что роман, который он ежедневно усердно печатает на машинке, однажды увидит свет, а его имя будет в первых строчках известных издательств. Слишком громкие киношные желания, которые вряд ли воплотятся в жизнь — он и сам это понимал, но продолжал писать, не зная зачем. Этот роман стал историей, основанной отчасти на реальных событиях, но пропущенной через призму персонажей D&D. Идея к нему пришла спустя полтора года после завершения истории с Изнанкой, но начать ее реализацию он решил только два года назад. С того времени он будто погряз в этом: забил на себя, на отношения с близкими и зациклился только на этой работе, словно пытаясь докопаться до чего-то, известного только ему одному. Нельзя сосчитать, сколько ночей было испорчено кошмарами, в которых появлялся образ Оди, из раза в раз мучавший его. Она была такой, как в момент ухода: ее выражение лица, решительное и отчаянное, навсегда отпечаталось в его и без того искалеченном сознании. Долгое время Майк истязал себя чувством вины за многое: за себя и свое поведение в том числе. Больше всего он ненавидел себя за то, что в их последнюю встречу так и не смог выдавить из себя три злосчастных слова. Не сказал, что любит ее, даже на пороге смерти, даже в качестве последнего утешения. Только спустя время к нему пришло осознание: это была бы ложь. Красивая, в высшей степени милосердная, но всё же ложь. А Оди, эта храбрая девушка, готовая на все ради других, искренняя и честная, была недостойна того, чтобы последние слова, которые она услышит в этом мире, оказались в итоге неправдой. Это было актом уважения: он предпочел промолчать ей в ответ и смог оправдать это, по крайней мере, для себя. Так было легче. Майк разлюбил Одиннадцать еще задолго до финала, их общего финала. Он прокручивал эту мысль много раз, и осознание позволило ему окончательно отпустить образ Оди, сохранив лишь теплоту и благодарность за всё, что она сделала. Удивительно для него было то, что настоящим триггером стали не гибель Оди и не ужасы издевательств Векны. Упоминание имени совсем другого человека до сих пор пробуждает внутри него волну стыда и вины. Майк уже и сам разочаровался в своей работе, когда его накрыл «писательский» кризис. Уже месяц он не мог собраться с силами и написать что-то стоящее. Каждый раз он доходил до определенной главы, связанной с историей Волшебника, и что-то внутри него давало сбой. Руки не слушались, их предательски сковывало, пальцы наотрез отказывались касаться клавиш печатной машинки, а в горле появлялся неприятный комок. Уилер предпочитал пропускать этот этап и переходить к следующей части, которая, как назло, снова и снова получалась недостаточно живой и правдивой для того, чтобы вложить ее в папку ко всем написанным. Эту «больную» главу Майк оставлял «на потом», хотя знал, что рано или поздно ему придется коснуться и этого фрагмента: не вечно же его шугаться.  Он и сам понимал, почему не может завершить именно эту гребаную главу, но утешал себя тем, что попросту не знает, что писать. Но Майк прекрасно знал, что останавливает его далеко не бедный словарный запас, неподходящий слог или отсутствие воображения — это было нечто большее, клубок невысказанных мыслей и чувств, которые не оставили его даже сейчас, спустя годы после того разговора на вышке с Байерсом. Эти слова, которые он сам ляпнул и не понял зачем, постоянно всплывали в памяти, а в последнее время все чаще и чаще: «Друзья? Нет, спасибо… Лучшие друзья!» Эта пауза, которая, казалось, длилась вечно для Уилла и так предательски мало для Майка, чтобы до конца понять суть сказанного им дальше, стала для него отправной точкой к постоянной рефлексии и обдумыванию других исходов того разговора. Тогда он выпалил эти слова в силу защитной реакции, но эта мелочь стоила ему очень дорого и решила многое, если не всё, в их отношениях.  Уилер предпочитал абстрагироваться от реальных людей при написании романа, стирать грани между вымышленным и реальным миром, но почему-то с Волшебником это не срабатывало. Каждый раз Майка сбивало назойливое чувство недосказанности, как будто он в чем-то слукавил тогда, на вышке, и не только перед «лучшим другом», но перед самим собой. Сейчас Майк яростно печатал на старой машинке, старался выжать из себя последние соки, чтобы получить хоть что-то. Стук клавиш, которые были уже довольно расшатаны из-за нередких вспышек агрессии во время написания, постепенно расслаблял его и заполнял пустоту, которую не могли заполнить ни алкоголь, ни травка, которой парень увлекся с недавнего времени (за что очень себя винит), ни редкие походы в бар с Дастином, с которым он был на связи чаще, чем с другими. У Хендерсона, кстати, было все в порядке. Он спустя пару месяцев после окончания школы сошелся со Сьюзи. Осознал, что вел себя, как последний мудак, когда старался отдалиться от всех из-за травмы, которую нанесла ему смерть Эдди. В итоге он понял, что эта девушка была достойна лучшего отношения к себе, попытался реабилитироваться и получилось. Теперь они живут вместе, Дастин работает над новым научным проектом, а Сьюзи во всем его поддерживает, как и должно быть в гармоничных отношениях. — Ты опять заперся? — сверху приглушенно прозвучал слегка раздраженный голос матери.  Майк не ответил. Он смотрел в одну точку — на телефон, висевший на стене. Поймал себя на мысли, что последний разговор с Уиллом был ровно три недели назад. Он длился семь минут. Семь минут о довольно неприятной погоде в Хоукинсе, о новых картинах Уилла и о том, что Лукас уехал в путешествие с Макс. Ни слова о главном, только об отвлеченных вещах и о судьбе других людей, но не об их общей.  Ни слова о том, что Майк каждый день открывает книги ребят, оставленные на полке в его подвале после их заключительной игры в D&D. И ни слова о той книге, которую он каждый раз открывает с воодушевлением, страницы которой стыдливо перелистывает с особым трепетом, к заметкам в которой он зачем-то лишний раз притрагивается, представляя, как их оставлял тот, кому она принадлежит: как медленно он выводил каждую букву и сосредоточенно смотрел на получившееся слово, чтобы удостовериться в правильности написания. О том, почему именно эта книга, в отличие от всех остальных, не пылится на полке, а удостоена чести аккуратно лежать в отдельном ящике рабочего стола. О книге Уилла Байерса. ——————————————————————— В это же время Уилл, обхватив колени, сидел на широком подоконнике и смотрел в окно. Ночные огни мегаполиса по-настоящему ослепляли, но это было не то. Это было искусственное сияние, чужое, слишком плоское и вычурное. Даже старый, обшарпанный хоукинский фонарь, одиноко мигавший на краю улицы, был и то в тысячу раз приятнее глазу.  Наверное, что-то большее крылось в тех родных пейзажах, и как бы он ни пытался заставить себя полюбить новое место — не получалось. Не получалось, потому что в этой бессмысленной бетонной коробке под названием Нью-Йорк, в которой он застрял, не было той частички детства или чего-то другого, сокровенного, известного только ему одному. Здесь улицы были совершенно другими, их названия не отзывались в сердце, а дорога была излишне ровной, не такой, как там. В Хоукинсе каждая трещинка и яма напоминала об утренних поездках в школу на велосипедах, о каждом ушибе на коленях, которые он получал, нечаянно спотыкаясь на тех же местах.  Гул машин практически заглушал его собственные мысли, и это пугало. Уилл закрыл глаза, и на секунду ему даже показалось, что эти противные звуки сменились треском рации в подвале Майка и шелестом страниц его книги-справочника по D&D. В Хоукинсе он знал каждый клочок земли, знал, в какое время лучше всего прийти к игровым автоматам, чтобы не было очереди, знал, какой звук издает дверь в «Замке Байерса», когда ее открывает кто то «свой». Это были крошечные детали, которые, наверное, имели смысл только в его собственной картине жизни — по крайней мере, он так думал.  В новом городе было все слишком громоздко, слишком. Уилл чувствовал себя чужим здесь. Тут никто не знал о том, что он пережил. Больше никто не назовет его тем самым «зомби-мальчиком» или фриком, никто не опустит колкость о его внешнем виде, никто не назовет педиком или чего похуже. Это было скорее плюсом, но ему было больно от осознания, что даже тогда, наверное, он чувствовал себя живее, чем сейчас. Город настойчиво требовал забыть о том, кем он является на самом деле, влиться в толпу, но Уилл просто не мог. Он все еще жил там, в крохотном в сравнении с этим местом городе, где каждая скамейка знала, кто такой Уилл Байерс, а каждый житель знал его личную историю, даже если поверхностно. — Эй, все в порядке? — тишину разрезал ласковый голос Марка.  Уилл вздрогнул, его плечи невольно напряглись. Он попытался скрыть это, но получалось паршиво: он априори не умел врать, и Марк — уж он-то точно — заметил эту смену настроения.  — Да, да, конечно. Я просто… не знаю. Отвлекся на огни и задумался. Марк прищурился: он знал, что значит это его «задумался». Значит, Уилл опять вспоминает Хоукинс. Парень даже не догадывался о том, что происходило там, начиная с 1983 года, только поверхностно. Уилл рассказал ему ту же байку, какую и всем: про то, что потерялся на несколько дней в лесу, а потом, спустя время, его нашли, бла-бла-бла… И что теперь это его травма. Ни слова правды, за исключением слова «травма». Однажды он и вправду задумался о том, чтобы рассказать всё, именно всё, но счел, что Марк скорее примет его за сумасшедшего, что было его большим страхом. Он не хотел потерять человека, который стал единственным, на кого Уилл может положиться сейчас. — Я знаю, что ты вспоминаешь о Хоукинсе, это слишком очевидно, — констатировал Марк.  Последовала небольшая пауза. Парень специально остановился, чтобы уловить эмоцию Уилла. И правда, в выражении его лица читалось сожаление: он был разочарован в себе из-за того, что в который раз предпочитает отнекиваться и придумывать отговорки.  — Тебе правда настолько не нравится здесь? — Нравится, — быстро отрезал Уилл, и это не было стопроцентной ложью. — Здесь никто не знает моей истории, и поэтому я не ловлю какие-то косые взгляды в свою сторону. Здесь у меня любимая работа, довольно уютная квартира. Ты.  Уголки его губ дрогнули, слегка потянулись вверх. Уилл выдавил слабую улыбку, которая, как он думал, выглядела убедительно и в полной мере скрывала его грусть. Но Марк все понимал и все же искренне одарил его теплой улыбкой в ответ, наклонился и коснулся лбом лба Уилла. Отстранившись, он сказал: — Просто я много раз думал об этом. Думал о том, что мы могли бы переехать туда, где тебе будет более комфортно, где нам будет просто спокойно, что ли… Не знаю.  Уилл, прежде сидевший вполоборота, выпрямился и теперь всматривался в его лицо. В глазах Байерса вспыхнула какая-то надежда, буквально на секунду, но он быстро притупил это чувство. — Мы можем, но я не хочу, потому что знаю, как много значит для тебя нахождение здесь, — тихо ответил Уилл, отрицательно качнув головой. — Все твое окружение, семья… Не хочу лишать тебя этого, иначе буду чувствовать себя полным эгоистом.  — Это не так, — Марк помедлил, словно больше не мог подобрать нужные слова, — вернемся к этому разговору позже, ладно? Марк слегка сжал плечо Уилла и оставил его наедине со своими мыслями, потому что понимал, что так будет лучше. Этот парень стал для Байерса тем самым спасательным кругом, за который тот ухватился, когда впервые оказался во всей этой пучине большого города. Они познакомились, когда Уилл от академии искусств ездил на какую-то выставку — кажется, Пола Кайла… или Кайна... Байерс и сам не мог вспомнить. Наверное, эти детали были не так важны.  Они жили вместе в квартире в Бруклине уже полгода, и их отношения можно было бы назвать теплыми. Уилл старался изо всех сил, вкладывая в них всего себя, насколько это было возможно, даря Марку свою заботу, а главное — преданность. Это была высшая степень близости, которую он только мог подарить кому-то другому. С ним было все просто, понятно, а самое главное — «нормально». Это была именно взрослая любовь, основанная на общих интересах, увлечениях и тихих вечерах вместе. Марк не требовал от него героических поступков, не заставлял вспоминать об ужасах Изнанки и не смотрел на него во время разговора так, будто он — центр Вселенной, чтобы затем просто отвернуть голову в самый нужный момент.  Парень и правда был готов меняться ради Уилла, если это понадобилось бы, был готов бросить привычную жизнь, хотя эта мысль ему самому не доставляла большого удовольствия. Его любовь была ясной и прямой. Уилл же чувствовал глубокую благодарность к нему, которая порой ошибочно принимается за любовь многими людьми. Но он сознательно попался в эту ловушку, потому что Марк был «правильным» выбором, и было бы опрометчиво отказаться от такого. Логика была на стороне Марка. И только она. Как только Марк скрылся за дверью, и его шаги окончательно затихли, Уилл шумно выдохнул. Он уже не слышал гул улицы, теперь была только тишина, которая стала просто оглушительной, невыносимой.  Байерс медленно подошел к магнитофону, который стоял на тумбочке около кровати. Пальцы дрожали, когда он перебирал кассеты в поисках нужной — той самой старой и изрядно потертой, которую хранил в самом низу стопки.  Уилл аккуратно вставил ее в отсек и комнату наполнили первые надрывные аккорды «Heroes» Дэвида Боуи. Он опустился на пол рядом с тумбочкой и закрыл глаза. Эта песня была своеобразным порталом назад — к человеку, упоминание имени которого даже спустя столько лет сковывало и жгло всё изнутри.  Любовь к Майку не была простой, она попросту не могла быть таковой. С ним все было словно электрическим, каждый вздох во время их разговоров ощущался как вопрос жизни и смерти. Сейчас он видел того кудрявого мальчика-подростка, который кричал ему, что «не его вина, что ему не нравятся девушки», а потом кадр резко переходил в другой момент. Фургон. Дорога в Неваду. Невыносимая близость Майка, его профиль, освещаемый солнечными лучами, ресничка, упавшая на его щеку. Он все помнил до малейших подробностей, даже запах нагретого пластика и дорожной пыли. Эти крошечные детали были так важны для него. Уилл снова ощутил ту жгучую боль, как тогда, когда он отдал картину, приоткрыв свою душу и истинные чувства, замаскированные под ложь об Оди.  — «…We can beat them, forever and ever / Than we could be heroes, just for one day…» («Мы можем победить их навсегда / Тогда мы могли бы стать героями, хотя бы на один день») — донеслось из магнитофона. — Just for one day… — прошептал Уилл, повторяя слова Боуи, которые отзывались в его сердце невыносимой болью. Он был готов стать героем на один день, просто находясь рядом с Майком, даже если его чувства не могли быть принятыми полностью. Они оба всегда были аутсайдерами, фриками Хоукинса, которые сражались с монстрами, когда все вокруг просто жили свою обычную жизнь. Их никто не понимал, никто не принимал, зато они принимали друг друга. Всегда. Но Майк принимал его только как друга, лучшего друга, и это было сущим кошмаром для него.  Любовь к Уилеру была для Уилла уже даже не чувством, а физическим изъяном, который навсегда отпечатался на нем. Его не искоренить, сколько бы попыток ты ни предпринял. Эта любовь стала частью не только его кошмаров и в то же время самых лучших снов, но и тем, от чего нельзя было излечиться уже никогда. Майк был его самой первой зависимостью, ей он и останется, как бы он ни желал избавиться от этого.  Его нынешний парень был до ужаса похож на Майка: темные кудрявые волосы, худощавое тело и нос с горбинкой, но это все было не то. Даже его чертово имя отличалось от «Майк» всего на одну букву. А сколько раз он по ошибке называл Марка именем, которое уже отпечаталось на подкорке — не сосчитать. Были и ссоры по этому поводу.  «Это нечестно по отношению к Марку», — уже не в первый раз подумал Уилл, но тут же его мысль развеялась в музыке.   — «…and nothing will help us / Maybe we’re lying, then you better not stay…» («…и ничто нам не поможет / Может, мы лжем, тогда тебе лучше не оставаться…») Боуи ударил его прямо в грудь этими строчками. Слова о лжи в песне были горькой констатацией факта его жизни — все после Хоукинса было этой сплошной ложью самому себе,  нелепой попыткой заменить оригинал.  — Прости, Марк, — с горечью прошептал Уилл. Никто не мог бы услышать его истинные слова раскаяния сейчас, но он все равно их сказал. — Я попытался.  Уилл обнял сам себя, пытаясь почувствовать хоть какое-то утешение. Песня уже заканчивалась, когда он ощутил, как что-то обжигающее оставило линию на его щеке. Одна единственная слеза все-таки сорвалась с его ресниц и упала на колени. Уилл не стал вытирать след от нее, он молча сидел с закрытыми глазами и крепко обнимал себя, просто сдаваясь этому гребаному Боуи с его гребаной музыкой и кудрявому парню из Индианы, который, возможно, никогда не расскажет о том, что каждое слово, написанное в его незаконченном романе, на самом деле посвящено хрупкому мальчишке, сидящему на полу бруклинской квартиры.