We can be heroes

Семь минут Уилл сидел на полу, пока мелкая дрожь окончательно не перестала бить его тело. Когда оцепенение прошло, он поднялся, аккуратно достал кассету из магнитофона и убрал ее ко всем остальным, но на самое дно, в укромное место. Уилл бесшумно вышел из комнаты и направился на кухню.  Марк уже был там. Он сидел за столом и делал какие-то наброски на бумаге. — Все в порядке? — спросил Марк с обеспокоенным выражением лица, так как заметил слегка покрасневшие веки Байерса. — Более чем, — отрезал Уилл и попытался принять серьезный вид. — Просто очень устал. Извини за то, что я такой закрытый и рассеянный сегодня. Не хотел тебе портить настроение. — Уилл, — обратился к нему Марк и поднялся со стула. Он вплотную подошел к Байерсу и прикоснулся к его плечам. — Тебе не за что извиняться. Я все понимаю, да и мы люди творческие, нам иногда нужна какая-то… разгрузка. Полезно выпустить наружу свои эмоции, не держи это в себе, ладно? Марк наклонился и мимолетно поцеловал его в лоб. Нежный жест, который говорит сам за себя. Это должно было успокоить, но Уилл лишь замер в напряжении. Он не смог дать тепло в ответ, не смог позволить себе даже объятия. Парень понимал: если сейчас поддастся этому мимолетному желанию уткнуться кому-то в плечо, то слезы накатят снова. Теперь Уилл считал их проявлением слабости, которую он не мог показать даже близкому человеку. Он уже не был тем забитым мальчиком из Хоукинса, которого можно было свободно обидеть и в ответ получить лишь беззащитные всхлипы. Теперь он научился выстраивать колючую стену.  — Чай? — отстранившись спросил Марк. Его взгляд был слишком понимающим, и это неимоверно раздражало. Марк верил, что очень проницателен и знает истинную причину меланхолии Байерса: тоска по дому и творческий кризис, а не медленное угасание из-за того, что тот не смог оставить в прошлом. — Было бы неплохо, — Уилл отошел к окну, чтобы не встречаться лишний раз взглядом с партнером.  Он смотрел на свое отражение в темном стекле.  «Что не так с тобой, Байерс? Ну что с тобой не так?» — вопрос пульсировал в висках, но Уилл не мог дать ответа. «Заканчивай с этим и не дури голову ни себе, ни ему. Ты уже взрослый человек, надо оставить прошлое и развиваться, а не цепляться за какие-то жалкие крупицы. Тупость».  Музыка Боуи опять нагло просачивалась в его голову. Уилл сжал кулаки, да так, что на ладонях остались багровые следы от ногтей. Он больше не хотел слышать эту песню. Теперь он ненавидел ее и предпочел бы стереть из памяти сам факт ее существования.  — Твой зеленый чай. Я добавил мяты, может это немного расслабит. — Марк одарил Байерса теплой ободряющей улыбкой и жестом пригласил сесть рядом.  Уилл опустился на стул и обхватил ладонями горячую чашку. Он даже не мог догадываться, что в эту минуту, тот самый Паладин, сидя в своей полутемной каморке, нагло позволяет себе думать о нем. Байерс просто сидел на кухне и пытался больше не слышать издевательский голос Боуи, суть строчек которого в том, что герои — это те, кто умеет сражаться.  А он умел только убегать.  ——————————————————————— На часах было 9 часов утра, когда Майк решил поднять свою задницу с кровати и наконец соизволить позавтракать. Все движения были вялыми, но оно было и понятно — он уснул только к 5 часам из-за нескончаемых размышлений. И, кстати говоря, хоть какую-то мысль парень выцепил: необходимо позвонить Байерсу. Сделать хоть какой-то то шаг к тому, чтоб немного наладить отношения. Эта мысль ощущалась чем-то страшным и чрезмерно стыдным, как только он начинал представлять их разговор. Ночью Уилер тщательно продумал весь диалог: тему, каждую фразу, которую скажет и варианты ответа, который может последовать от Уилла.  Как только он открыл дверь из своего подвала, солнечный свет резанул глаза, которые сегодня были особенно чувствительны.  — Ты все таки решил почтить нас своим присутствием? — раздался голос Теда. Он сидел за столом и уткнулся в газету, даже не подняв глаз на сына.  Колючий тон вызвал волну раздражения у Майка. — Очень радушно. Доброе утро.— пробурчал он в ответ.  — Прекратите, к чему эта нервозность? — попыталась развеять напряжение Карен. Она подошла ближе к сыну и, прикоснувшись к его щеке, начала рассматривать его осунувшееся лицо. — Майкл, ты совсем бледный, пора выходить из своего затворничества, у тебя ужасные синяки под глазами и… — Мам, перестань. Все в порядке, — перебил её Майк. — Долго писал вчера, засиделся, поэтому такой паршивый вид. — Ага, писал он! Да ты полночи шагами подвал свой мерил. Скрип аж до моей комнаты долетал. — недовольно возразила Холли.  Майк цокнул. Он постарался как можно мягче убрать руку матери с его щеки, а потом подошел к столешнице и потянулся к кофейнику.  — Тебе пора найти нормальную работу, а не заниматься ерундой, которая не приносит ни денег, ни пользы. — нагло ворвался в разговор Тед, а после обратился уже к жене. — Карен, ты слишком заботишься о нем, он уже не маленький ребенок.  — Это ерунда только в твоих глазах, потому что ты печешься только о деньгах.  — не поворачиваясь к отцу сказал Майк. — Двадцать два года, — прозвучало от отца как приговор. — В твоем возрасте я уже пахал по сорок часов в неделю, а не протирал штаны, сидя по десять часов за столом и бессмысленно переводя бумагу на сказки, которые не интересны никому, кроме тебя.  Майк замер. Колкость успешно возымела сильное действие на него. Карен, предчувствуя начало сильной перепалки, попросила Холли подняться наверх за чистыми полотенцами. Материнское сердце просто не могло позволить, чтобы ребенок услышал серьезный разговор с выражениями «не по возрасту».  — Это роман. — ответил Майк, стараясь сделать это как можно холодно, не выдавая то, что он уже начинает закипать внутри. — Роман, — Тед наконец опустил газету и теперь смотрел на сына в упор, опустив очки. — Покажи мне хотя бы одного человека, которому он нужен. Это всё пустое. Тебе нужно найти работу. Я недавно разговаривал с Ноланом. Этот старый хрыч спустя двадцать минут всё же согласился рассмотреть твою кандидатуру на должность в своем газетном издательстве. Считай это большой услугой. Хоть где-то твои навыки пригодятся.  — Тед, перестань, — как можно мягче обратилась к нему Карен и поставила перед ним тарелку с завтраком. — Наш сын талантлив, я читала отрывок из его работы, ему просто нужно время. Майк не обременяет нас, меня так точно, к тому же помогает по дому… — Карен, пора бы уже посмотреть правде в глаза. — резко перебил её речь отец семейства. — Твой сын просто отсиживается в подвале, прячась от взрослой жизни. Пока ты будешь продолжать сдувать с него пылинки, он так и будет сидеть на нашей шее, свесив ножки, воображая себя великим писателем. «Воображая себя великим писателем» — Майк почувствовал волну гнева после услышанных слов. А ведь он еще и его отец. Майк больше не хотел ему ничего доказывать, а уж тем более рассказывать о том, что роман — это, наверное, единственное, что вообще его сейчас связывает с реальностью.  Он промолчал. Его слова не имели никакого веса в этом доме, если они не касались материальных вопросов.  — Я, наверное, пойду, — сказал Майк, направляясь к двери в подвал, не забыв ухватить чашку кофе с собой.  — Майкл, ты же ничего не съел! Вернись немедленно! — всполошилась Карен, пытаясь его удержать. Но попытка была тщетной, Майк даже не замедлил шаг. Он был уже на взводе и желал как можно быстрее удалиться из кухни.  — Все в порядке, я не голоден. Спасибо, мам. — почти про себя бросил Майк. Он практически выбежал из кухни, чувствуя на себе сверлящий взгляд отца и его тяжелое молчание. Каждое слово Теда попало в цель: в двадцать два года он действительно чувствовал себя балластом. Майкл Уилер, когда-то лидер и Паладин, теперь был беспомощен. Он непреднамеренно хлопнул дверью и спустился вниз. Майк поставил чашку на тумбочку, а после рухнул на кровать и уткнулся лицом в подушку. Хотелось просто закричать. Он снова почувствовал себя двенадцатилетним мальчиком, который не появлялся дома неделями, а Тед смог бы заметить это, только если бы некому было передать бекон за завтраком.  С Нэнси было то же самое. Он видел, как она, будучи блестящей журналисткой со стальными нервами, тоже сжималась под этим взглядом отца. В его глазах она тоже не была личностью. Нэнси он считал глупой, потому что та не хотела выходить удачно замуж, решив реализовать себя. «Мужик в юбке» — так часто думал о ней отец из-за ее излишних амбиций и установки «все сама и своими силами». Благо сейчас она была в Нью-Йорке, и ей не пришлось стать участником неприятного разговора. Только Холли была в приоритете, за что Майк всё же был благодарен: хоть кому-то достанется крупица любви от отца семейства.  Карен то и дело старалась проявить заботу, которая заключалась в предложениях испечь блинчики или пугливых возгласах о его усталом виде. Но она никогда искренне не интересовалась тем, что он пишет, хотя и прочитала небольшой отрывок, когда в очередной приносила Майку бутерброды в подвал. Но прямых вопросов никогда не задавала.  Он всегда чувствовал, что его не замечали — как правило, средние дети в семье редко получают столько же внимания, сколько остальные. Это было больно, но Майк считал, что всё уже было пережито им еще в подростковом возрасте. Сейчас же Тед начал ворошить старые обиды, что пробудило в нем зудящее ощущение того, что в глазах самых близких людей он невидим.  Это стало большим толчком. Он невольно вспомнил того, кто замечал всегда каждую мелочь: малейшую перемену настроения, каждый жест. Уилл Байерс.  Майк вспомнил о той идее, которая пришла к нему ночью. Сейчас настроение было паршивым, поэтому он не хотел его портить кому-то, но семейная ссора парадоксальным образом выбила из него остатки тревоги перед звонком. Стыд перед родителями или злость на их «правду» были ничем по сравнению с этим шагом — первым на пути к тому, чтобы все исправить. ——————————————————————— Уилл с раннего утра стоял у мольберта, пытаясь начать писать картину, которую у него заказали. Он был известен в узких кругах, но на его работы был весьма высокий спрос. Байерс сжимал в руке огрызок угольного карандаша, но за последние полчаса он ни разу не притронулся к холсту. В комнату заглянул Марк. — Долго еще будешь сверлить его взглядом? — с иронией поинтересовался он, а потом кивком указал на холст.  — Сейчас, Марк. Я просто ищу композицию, — буркнул Уилл. — Не будь таким ворчливым. Брось это дело, позже продолжишь. Может, композиция тебя найдет сама, — улыбаясь отвечал Марк.  Уилл натянул ответную улыбку, которая была результатом долгих тренировок перед зеркалом. Со временем мышцы лица уже привыкли имитировать комфорт. Марк подошел к нему со спины и обвил руки вокруг его талии. Уилл положил свои руки на его, но почти невесомо, едва касаясь. Они стояли в таком положении не говоря ни слова около минуты, и Марк нарушил молчание. — Слушай, я тут подумал, может съездим на выходных к моей сестре в Нью-Джерси? Я думаю, тебе будет полезно сменить обстановку, ты сильно хмурый в последнее время. И я смотрел твои работы… Они практически все серые, нужно сменить палитру. — Серые? — переспросил Уилл, параллельно вспоминая свои последние наброски и картины. Он внимательно рассматривал свои руки, испачканные углем. Марк молча кивнул. Уилл почувствовал, как к горлу подступает ком. Он понимал, что Марк списывает все на кризис художника, но на самом деле все было гораздо глубже.  В этот момент зазвонил телефон. Уилл замер. Сердце стало биться чаще, все внутри будто предчувствовало, что этот звонок предназначен ему. В Нью-Йорке ему почти никто не звонил в такое время — друзья обычно спали, а галереи открывались намного позже.  — Это, наверное, заказчик, я договаривался с ним о встрече, — быстро бросил Марк и стал мягко отстраняться. — Извини, я пойду отвечу. — Нет, — быстро и слишком громко бросил Уилл. Он и сам не ожидал от себя такой реакции и испугался своего же тона. — Я сам. Это… Это может быть мама.  Он резко развернулся и бросился к телефону, висевшему на стене. Уилл чувствовал, что его ладони становятся влажными. Он на секунду зажмурился и снял трубку.  — Алло? — голос Уилла дрогнул, выдавая его беспокойство.  — Доброе утро, это квартира Марка? — раздался бодрый, незнакомый мужской голос. — Это мистер Фостер, заказчик по поводу оформления выставки. Мы вчера договаривались созвониться.  Мир, который на мгновение сузился до одной точки — до надежды на Майка — с грохотом расширился обратно. Уилл почувствовал, как что-то рухнуло вниз, прямо к желудку. Это было физически ощутимо.  — Да… — Уилл тяжело сглотнул, — да, это квартира Марка. Сейчас передам ему трубку. — Отлично, спасибо, — послышалось на другом конце. Уилл медленно отвел трубку от уха. Он чувствовал, как его лицо обдает жаром, а уши начинают краснеть от собственного унижения. Байерс чувствовал себя полным идиотом. Конечно, это был не Майк. Зачем ему звонить, да еще и с утра пораньше? Чтобы снова поговорить о погоде? Глупо.  — Уилл, это мне? — Марк подошел, мягко забирая трубку из его напряженных пальцев. — О, мистер Фостер, доброе утро, я как раз вспоминал о наших планах. Да-да, я слушаю вас… Прекрасно!  Шел оживленный разговор, Марк активно жестикулировал, улыбался и записывал что-то в свой блокнот. Он был куратором галереи, часто организовывал выставки, но иногда и сам писал картины. Марк был как рыба в воде во всей этой стихии, ему не составляло труда коммуницировать с людьми, договариваться. Он был востребован и успешен, но всегда заботился и об успехе Уилла. Марк всегда подталкивал его к тому, чтоб тот тоже выставлял свои работы в галереях, но парень не хотел. Не хотел показывать так открыто свои эмоции и чувства, которые он вкладывал в каждую картину, поэтому ограничивался заказами.  Уилл снова подошел к пустому холсту. Взял карандаш, но рука его дрожала. Он был расстроен, но не потому что звонок предназначался не ему, а потому что он вообще позволил себе надеяться. Уилл снова позволил Майку Уилеру овладеть его мыслями, и жестокая реальность наказала его за это бодрым голосом мистера Фостера.  Марк почти подбежал к нему, постарался его обнять, но не вышло. Уилл сделал вид, что тянется за кистями.  — Все получилось! Он согласился на все, утвердил все мои идеи! Мы с ним сегодня встречаемся в пять. Господи, я до ужаса рад! — сказал Марк, даже не заметив то, что Уилл отстранился намерено.  — Это здорово, Марк, правда. Я безумно рад за тебя, но мне сейчас нужно сосредоточиться… — Да, извини, конечно. Меня просто переполняют эмоции, не могу сдерживать, — с широкой улыбкой отвечал парень.  Марк отошел к столу и быстро начал делать какие-то новые заметки в блокноте. Уилл на секунду повернулся в сторону телефона, который теперь был просто куском пластика, и снова уставился на холст.  «Сам виноват, — подумал Уилл, с силой нажимая карандашом на полотно. Угольный кончик с треском сломался. — Ты сам все придумал, и сам же разочаровался. Придурок. Хватит изводить себя». Уилл чувствовал, что в глазах начинает щипать, но он стиснул зубы. Он не будет плакать. Не из-за Майка. ——————————————————————— Майк до вечера пролежал на кровати, так ни разу и не притронувшись к работе. Он был абсолютно опустошен. Карен заходила к нему около двух, принесла обед. Он слышал ее шаги, тяжелые вздохи, то, как она постояла пару минут, сверля его взглядом. Но Майк даже не шелохнулся. Карен не стала расспрашивать его, потому что сочла это лишним и просто молча вышла. Сын был благодарен ей за это молчание, так как любая попытка завести разговор сейчас не увенчалась бы успехом. Ему не хотелось сейчас говорить — по крайней мере с семьей.  Время приближалось к семи часам, когда он заставил себя встать с постели. Он надел очки и сел за стол. Печатная машинка стояла в ожидании того, что сейчас его пальцы коснутся ее клавиш, но Майк не притронулся к ней. Он решил покопаться в черновиках, чтобы найти хоть какую-то то опору для новой главы. На глаза ему попался скомканный лист, лежавший на самом краю стола. Майк расправил его. Это были наброски главы о Волшебнике.  «Волшебник покинул Паладина. Только сейчас он понял, что самый страшный монстр ждал их не в подземелье. Он жил внутри стальных доспехов Паладина, питаясь его страхом выглядеть «другим» в глазах людей, его ужасом перед тем, что сам Волшебник увидит его настоящим. Паладин так боялся этой правды, этого монстра, что сам стал им.  Он сам выгнал Волшебника из-за его магии. Он ненавидел ее не потому что она была опасной. Он ненавидел ее, потому что она была прекрасной, а Паладину с детства твердили, что красота — это слабость. Он думал, что если Волшебник покинет его, он сможет избавиться от этих мыслей и сам станет «нормальным»: твердым и пустым, чтобы красота больше не трогала его сердце.  Он победил. Волшебник ушел. Но теперь Паладин понял, что под доспехами нет ничего, кроме трусости.  Сейчас же его замок опустел, став просто безжизненной грудой камней, а он остался один на один со своим «монстром».  Он несколько раз пробежал глазами по одним и тем же строкам и отшвырнул лист. Это было своеобразным приговором для него. Все эти годы Майк строил свою личность на отрицании, стараясь стать «настоящим мужчиной»: холодным, сильным и грубым. Он годами убеждал себя, что его одержимость Уиллом — это сплошной «глюк». Майк в глубине души жаждал одобрения Теда, так хотел, чтобы тот наконец увидел в нем мужчину, поэтому начал выжигать внутри себя всё, что напоминало ему о Байерсе.  Внутренняя гомофобия пожирала его изнутри, искажала светлые чувства, превращая их в постыдные, которые нужно подавлять и прятать.  «Ты боишься стать фриком. Боишься быть слабым. Боишься быть таким же, как он, — крутилось в его голове. — Ты эгоист, Майк». Он закрыл глаза, до боли сжимая пальцами переносицу. Казалось, так просто — продолжать притворяться. Получить работу в издательстве старика Нолана, жениться на какой-то случайной девушке из Хоукинса, по утрам читать газеты, а вечером тупо торчать под телевизором, медленно превращаясь в копию отца. Тед был бы доволен. Мир, наверное, тоже.   Но черновик на столе кричал об обратном. Майк выгнал Уилла из своей жизни, чтобы спасти свою репутацию в глазах людей, которым было на самом деле глубоко срать на него. Он причинил боль дорогому человеку, чтобы только чертов Тед не смотрел на него с брезгливостью.  А что в итоге? Брезгливость все еще осталась во взгляде Теда, а окружающим все так же на него насрать. Но только теперь он еще и вдобавок ко всему этому потерял Уилла.  Майк посмотрел на телефон и решил, что нужно звонить. Прямо сейчас, не откладывая «на потом», как он привык это делать с главами романа. Пускай он будет фриком для общества, пускай он станет полным разочарованием для отца, но он будет честен перед самим собой.  Майк подошел к телефону и снял трубку.