рядом с тобой

Двигаясь на его бёдрах в тесной, душной машине с запотевшими от их дыхания стёклами, пока в спину впивается руль, а колени так и норовят соскользнуть с краёв сиденья, Хёнджин чувствует себя фантастически. Чаще всего он так себя чувствует, когда просыпается рядом с Чанбином, буквально на минут пятнадцать раньше него. Так, будто в солнечном сплетении расцветает что-то очень большое, что вытесняет лёгкие, иначе он не понимает, почему каждый раз никак не получается вдохнуть полной грудью. Получается только онемевшими со сна пальцами едва касаться линии его щёк, а когда Чанбин начинает подавать признаки жизни, зарываться в одеяло, чтобы спрятать улыбку, и притворяться, что спишь. Именно в такие моменты в полной мере со спины подкрадывается осознание, что таким его видишь только ты. Не тогда, когда он стоит перед тобой на коленях с мокрыми глазами или его пальцы загребают твои волосы, задавая темп – Хёнджин был и отдающим, и принимающим десятки раз, прежде чем встретил Чанбина. Он знает, что это совсем не то. То – это когда прижимаешься к его шее с утра и пыхтишь в кожу, вызывая смешное бульканье, чтоб проснулся. Потому что знаешь, что можно. Можно закидывать на него ноги или с разбега прыгать на него играющегося с саундпадом в кровати. Можно приставуче тыкать в щёку, красть его одежду и не отдавать ни под каким предлогом. Тебе, оказывается, вообще всё можно. Можно видеть его, всегда стойкого и невозмутимого, икающим, пока он глотает слёзы обиды, вырывающиеся из-за накопившегося напряжения. Можно превращаться вместе с ним в ехидных гиен, приземляясь на диван рядом и начиная диалог с «это, конечно, не наше дело, но...» и заканчивая «ну ты прикинь? я в ахуе». Тебе даже можно целовать его в спину, пока берёшь сзади в первый для него раз. Потому что только с тобой можно разрешить себе сбросить панцирь рычащего альфача, вбивающего однодневок в матрас. Только с тобой можно позволять себе быть чем-то маленьким и хнычущим, несгибаемым и обходительным, любимым и слабым, любым. Хёнджину даже лучше, чем просто фантастически. Он чувствует себя по-настоящему ахуенно. Глаза закатываются, руки зарываются в густые, ещё не убитые краской кудри на затылке и хватаются за могучие плечи, иногда сползая чуть вниз, чтобы привычно сжимать в ладони мягкую грудь, пока Чанбин не начнёт недовольно мычать в поцелуй от боли. Хёнджин с каким-то ненормальным голодом всё целует его и целует, оттягивая нижнюю губу, кусаясь и зализывая. Он продолжает слепо тереться об него, потерянный в собственном удовольствии: Хёнджин не знает, что возбуждает его сильнее – сам концепт секса в машине или тот факт, что они не дотерпели всего сто метров до собственной квартиры, занимаясь этим на общей парковке. And I'm thinking of you while I'm up here higher than God. Ему нравится думать, что время давно за полночь и если они будут достаточно аккуратными, то их даже камеры сквозь лобовое не поймают. Ему нравится так думать, даже если головой он совершенно ясно понимает, что эти камеры нихуяшеньки не пишут уже неделю. Из колонок как-то особенно по-домашнему разливается музыка. Это с телефона Хёнджина – через подключенный аукс звучит их обычный плейлист для секса, но просто с зацикленным саундтреком сериала. Плейлист «для атмосферы» и вправду как будто повышает градус: единственное место, которое не горит там, где Чанбин его касается – это шея и уши. Их холодит воздух из кондиционера, пока он держит волосы в кулаке, иногда оттягивая за этот хвостик от своих губ, чтобы подразниться. Руки гуляют по всему телу – Чанбин есть голодный человек, неспособный насытиться, сколько бы времени ни прошло, когда дело касается Хёнджина. Каждый раз он трогает и впитывает, будто топограф, пытающийся отпечатать рельеф на ладонях – всегда с восхищением, деликатностью и уважением. Всё это напоминает сотни других их ночей вместе. Та же лёгкость в голове, где единственная мысль «отдать» горит красной строкой. Те же обжигающие касания на любимых частях тела друг друга. Те же приёмы – сейчас потянуть за волосы и шепнуть на ухо пошлость, сюда поцеловать, а здесь поставить засос и сразу прикусить. То же туннельное зрение, когда видишь только его, когда не обращаешь внимания ни на что вокруг и уши закладывает так, что слышишь только его голос и стук собственного сердца, отбивающего свой особенный ритм, словно метроном в наушнике. Меняется лишь место, обстановка, настроение, меняются позы и горячие слова, меняются даже они сами со временем. Но что остаётся неизменным, так это звенящая нежность в каждом касании и звуке. С какой бы животной страстью они ни совокуплялись на каждой поверхности, кусались до кровоподтеков и встряхивали друг друга за грудки, грохаясь головой об стену, когда ссора, как обычно, заходит не туда – всегда это начнётся и закончится из чистого обожания. Иначе они бы не прерывались на слёзы извинений между тем, чтобы кидаться друг в друга посудой и оскорблениями. Правильно сказал один мудрый усатый старик: даже если человек тебя ненавидит – значит ему не всё равно. Их глупые срачки, вспыхивающие чаще всего по абсолютно идиотским причинам – это последнее, что Чанбин вспоминает в такие моменты. Потому что когда в его руках появляется эта крепкая задница, Чанбину становится безразлично абсолютно всё, кроме её обладателя. Feeling strange 'bout the way we left things in the back of the car. Он собственнически сжимает ягодицы и приподнимает на своих коленях, чтобы в следующую секунду с силой опустить обратно на выпирающую ширинку, одновременно с Хёнджином задыхаясь в поцелуй. Чанбин прижимает его ближе к себе, обнимая за поясницу, и спускается губами по подбородку вниз – нацеловывает, а затем слизывает пот, будто это единственная жидкость, попавшая в его рот за весь день. Лицо зарывается в место между плечом и шеей, жадно вдыхая родной запах с удовлетворенным гулом, звучащим будто из-под земли. Хёнджин со свистом втягивает ртом воздух и упирается подгибающимися руками на колени позади себя, чтобы случайно не просигналить на всю парковку. Он пытается отпихнуть Чанбина, извивается, но тот держит его так крепко, что Хёнджин лишь вымученно стонет на это и принимает ласки, закидывая голову назад. Проблема не в том, что ему не нравится. Чанбин выучил от корки до корки, что Хёнджин любит и ненавидит: ему нравится, когда Чанбин целует его в плечи – зажмуривается и придвигается ближе. Не нравится, когда Чанбин останавливается, чтобы подразнить – сжимает простыни и начинает брыкаться. Любит, когда ему делают массаж в качестве прелюдии – тогда он особенно мягкий и расслабленный во время всего процесса, не отвлекается и забывает обо всех «блин, завтра надо будет...». Ненавидит, когда вжимают голову в подушку, пока Чанбин берет его сзади – один раз попробовали по хёнджиновой же просьбе и откинули эту идею в глубокий-глубокий ящик. И Хёнджин просто обожает, что Чанбин знает все его точки – на какие жать не стоит, к каким присмотреться, и какие горят, изнывая без внимания. Он просто ходячий саундпад, каждое нажатие по которому сопровождается звуком, нужно лишь запомнить. И Чанбин запомнил. Освоил все эти кнопки и научился создавать свои собственные мелодии – лупасил сначала наугад, изучал, какому семплу соответствует какая клавиша, а теперь владеет в совершенстве. Настолько, что уроки бы давал, да только никого он к своему персональному саундпаду больше не подпустит. На него только ему жмать можно – вход по отпечатку пальца, фейс-айди и паролю. You believe that I'm in pain, help me disassociate. Поэтому сейчас проблема лишь в том, что если он не остановится, то всё закончится намного быстрее, чем хотелось бы. А у Хёнджина нет привычки не доводить начатое до конца – того самого, который он намерен выжать из Чанбина в первую очередь. Да и опыта как будто многовато, чтобы как пубертатному подростку возвращаться домой с мокрыми трусами просто от того, что ему шею полизали... Только вот Чанбин – это другое. Это родное, любимое, самое яркое – никакой опыт не идет в сравнение, когда это он. С Чанбином каждый раз – как первый, даже если Хёнджин, казалось бы, перепробовал уже всё, на что только способна извращенная человеческая фантазия. С ним на самом деле стирается любая память о том, как было до. I just wanna be a good passenger. – Да сука!.. – Хёнджин собирает всю свою жалкую волю в кулак и толкает Чанбина в плечо так, что он, весь запыханный и такой невозможно красивый и горячий, удивлённо откидывается на спинку водительского сиденья. Его губы блестят от слюны, щёки налиты румянцем, а волосы торчат во все возможные стороны. Хёнджин может только выпустить отчаянный стон на выдохе от одного его вида. Он осматривает его с бёдер до шеи, словно сквозь икс-рэй видя его сразу обнаженным, буквально облизываясь на эти мышцы, подёргивающийся пресс и сочную грудь с мощными плечами. Чанбин весь сочный. Хёнджин хочет его сожрать прямо в этой машине. Но когда он перестает раздевать Чанбина глазами и поднимает взгляд на его лицо, то давится собственным вдохом. Чанбин смотрит на него с таким обожанием, желанием и нежностью – он оглядывает всё тело и будто спотыкается взглядом о каждую родинку и каждый шрамик, расположение которых помнит наизусть, досконально изучив всё языком и губами. Хёнджину приходится напрячься всем телом, лишь бы в ту же секунду не спустить в трусы от его расслабленной ухмылки. – Я на тебя нападу как дикий кабан, – Чанбин в ответ на это так очаровательно устало улыбается, закусывая нижнюю губу и ласково поглаживая большим пальцем его бедро сквозь джинсы, что у Хёнджина реально срываются все тормоза с оглущающим лязгом. У него ведёт всю картинку перед глазами от простреливающего возбуждения, когда он накидывается на него как самое настоящее животное – хватает за лицо и врезается поцелуем в его губы так, что они стукаются зубами, напирает, вжимая полностью в сиденье и не давая вздохнуть. Лезет под футболку своими загребущими руками, поддевает и вытряхивает Чанбина из нее так быстро, как может, лишь бы не терять ощущение его губ на своих ни на секунду. Он приподнимается на коленях и пересаживается ближе, приземляясь задницей ровно на крепкий стояк Чанбина, выбивая весь воздух из груди. You just have to take it if you want someone crazy like me, babe. Одной рукой придерживая чанбиново лицо за подбородок, Хёнджин быстро нащупывает рыжачок под сиденьем и продавливает его до максимума. Спинка откидывается назад с такой скоростью, что Чанбин стукается об подголовник затылком, а Хёнджин едва успевает подставить себе руки, чтобы не навалиться на него всем весом, самозабвенно продолжая остервенело терзать его рот. Он присасывается к нему напоследок, грязно запуская язык в рот, а затем садится на бедрах Чанбина, пытаясь отдышаться. I'm feeling fantastic, I'm fucking fantastic. На секунду гармонию их тяжёлого дыхания прорезает эхо скрипа тормозов чужой машины – такой жалкий и убогий звук по сравнению с грохотом крови в ушах всё же заставляет Хёнджина плюхнуться на грудь Чанбину, пропадая из теоретического поля зрения. Еле сдерживая смех, он заглядывает в такие же полные веселья глаза и лежит так до тех пор, пока в тишине не раздаётся глухой хлопок двери автомобиля, торопливые шаги их соседей и звук уезжающего лифта. – Пиздец... – хёнджинов выдох впитывается в салон чанбиновой машины, которая поглощает любые звуки. На их же радость. – Да ладно тебе, – Чанбин разглаживает брови лежащего на его груди Хёнджина большими пальцами, ласково улыбаясь. – Я понимаю, что ты дохуя богатый, но я не горю желанием отваливать ползарплаты из-за штрафа за секс в общественном месте. – Поражаюсь, что тебя только это волнует. Краснеть перед фанатами не будешь после новостей о том, что мы тут авто моё обтрахиваем в свободное от танцулек время? – Мы пока ещё не трахаемся, а это, получается, надо поскорее исправлять. Чтоб штраф точно за дело был, а то Чан нас просто так поубивает, – Хёнджин садится обратно и до того мило сдувает волосы со лба и, как ребенок, убирает их с влажного лица раскрытыми ладонями, что Чанбин снова расплывается в улыбке, ощущая себя так, будто на секунду всё сжимается до этого момента. Как и всегда, когда он с Хёнджином. I wanna get drunk and watch American classics, drink champagne out of plastic. Но это ровно до того момента, пока Хёнджин не кидается расстёгивать его ремень. – Подожди, – Чанбин хватает Хёнджина за руки, а тот поднимает на него такой свирепый взгляд, что он хрюкает от смеха. – У меня ничего нет. – П-ф, зато у меня есть. – Хёнджин тянется к своей сумке на пассажирском и с самым самодовольным выражением лица на свете достаёт оттуда цепочку из четырёх презервативов и использованный наполовину бутылёк смазки. – Это куда это ты с таким набором юного следопыта собирался? – Чанбин даже приподнимается на локтях, из-за чего Хёнджин чуть сползает с его паха. – На блядки, конечно. К своим любовникам. – Так у тебя их несколько? Какая же ты шлюшка, Хёнджин-и, – Хёнджина всего перетряхивает, когда Чанбин, заправляя ему прядь волос за ухо, шепчет это в полной тишине. Вдруг он садится, придерживая Хёнджина под задницу, чтоб не слетел, и шипит ему в лицо. – Я выебу тебя так, что ты сидеть не сможешь еще неделю. Тогда ты точно забудешь о существовании всех, кто когда-либо у тебя был. Don't you want someone crazy like me, babe? Чанбин знает, что Хёнджин это специально. Хёнджин тоже знает, что Чанбин знает. Он не считает его распутным или ёбырем-террористом – плевал он с высокой колокольни, кого и сколько там было у Хёнджина до него. Всё, что имеет значение – это то, что сейчас он с ним. А это самое приятное чувство на планете. Поэтому они оба лишь ехидно ухмыляются в темноте салона, куда свет ламп на парковке едва попадает через тонировку, и через секунду влетают друг в друга мокрым, кусачим поцелуем. Они сталкиваются и путаются в руках на уровне бёдер Хёнджина в попытке расстегнуть ремни. Чанбин справляется быстрее, подталкивая того приподняться, чтобы он смог стянуть с него джинсы хотя бы к коленям, а затем Хёнджин расстёгивает ширинку и ему, сразу хватаясь за член поверх белья. Пиздец подкрался незаметно. На Чанбине обычные боксеры, черные, из мягкой приятной ткани. На Хёнджине же блядские кружевные трусы вырвиглазного розового цвета. Чанбин натыкается на них вслепую, потому что не может оторваться от лица Хёнджина. Рассматривает его снизу вверх и с улыбкой отслеживает каждую микрореакцию на то, как лапает его задницу и бёдра. Всё ещё изучает и запоминает. Улыбка пропадает с его лица и расцветает хитрой лисой на губах Хёнджина, когда чужие глаза расширяются от удивления. Он даже чуть выглядывает из-за Хёнджина вбок, чтобы рассмотреть получше, а после поднимает взгляд обратно на него: – Всё-таки ты реально шлюхан. – Твой. – Мой, ясен пень. I'm feeling amazing, I'm fucking amazing. Чанбин, возясь под ним как гусеница, стягивает свои трусы ниже, насколько это возможно, и хватает резинку со смазкой. Хёнджин едва тянется к своему белью, чтобы снять, как Чанбин гаркает: – Не трожь! Они останутся на тебе. Иди сюда, принцесса. – Понравились, да? – в ответ на неопределенный хмык и закатывание глаз Хёнджин, как самая настоящая принцесса, улыбается и выуживает из рук Чанбина презервативы. Он отрывает один и открывает зубами упаковку, стараясь сделать это сексуально, но в итоге просто отплёвывается от пластика под снисходительным взглядом Чанбина. I'm high as a kite, sat here picturing you naked. В отместку он чересчур быстро натягивает защиту на стоящий колом член, заставляя Чанбина рвано выдохнуть, и укладывает его на спину, не переставая кусаться. Передаёт смазку и ждёт, пока Чанбин, согрев ее на пальцах, нащупает ластовицу, чтобы отодвинуть в сторону. Нащупывает. И замирает. Мать твою в извоз, это полноценные стринги. You just have to take it. – Это чтобы проветривалось? – Я тебе щас проветрю. If you want someone crazy like me, babe. Почему-то конкретно в этот момент Чанбин ясно понимает, как же сильно он влюблён в Хёнджина. Естественно не из-за трусов этих конченных и даже не из-за дофаминового всплеска от скорой разрядки, конечно нет. Просто он влюблён в то, с какой грацией мешка картошки Хёнджин насаживается, устраивая руки на его груди, не в силах бороться со своей любовью к мужским сиськам. Одним конкретным мужским сиськам. Влюблён в то, как Хёнджин, откровенно хныча и опираясь на колени за спиной, трахает себя чанбиновым членом, как подпрыгивает его собственный ствол и как от него до чанбинового пресса тянется ниточка преэякулята, пока Чанбин сам не может оторваться от его тела, бесконечно наглаживая ноги и всё, до чего только может дотянуться. Как хёнджиновы руки и бёдра напрягаются, когда он выдыхается и валится на Чанбина, целует, самым нежным прикосновением обнимая ладонями его щёки, но не сдаётся и возится на нем из последних сил, желая тоже сделать приятно. I'll be thinking about you while you're down there being a doll. Чанбин снова садится, не позволяя Хёнджину слезть, и поднимает полы лёгкой кофты на нём, чтобы снять, одновременно залезая головой под нее, потому что не чувствовать хоть какую-то часть хёнджинового тела под губами – преступление. Торопливо стягивает её, отбрасывая на сиденье рядом, и подставляет Хёнджину руку, чтобы тот сплюнул в ладонь – хотя учитывая, какой он уже мокрый, это было совершенно опционально – и начинает скользить рукой по его стволу, спуская пояс тугого белья ниже. Чанбинова крыша уверенно едет в тартарары, когда Хёнджин прижимается к его лицу, трется своим носом об его, а брови теряют привычное напряжение и сводятся на переносице, изгинаясь домиком. Лёгкие начинают мелко хватать воздух, пока Хёнджин, теряя рассудок, только и повторяет «да-да-да-да...», бесконечно кивая головой от каждого движения, как игрушка на приборной панели. Но в кончающего Хёнджина он влюблён больше всего на свете. В то, как он в мгновение становится таким маленьким, лёгким, в его голове вспыхивают синим пламенем все эти опилки, которые мешают ему спать. Как он сумашедше насаживается, гонясь за оргазмом, как хватается за него как за единственную опору и как он в миг приобретает мягкое, ранимое выражение лица, которое он всё ещё стеснительно прячет ему куда-то в ключицу, и умоляет не останавливаться. Когда контроль полностью в руках Чанбина и вместо того, чтобы ранить его, он выбирает доставить ему удовольствие. Контроль. Он сводит его с ума. It's either a curse or a blessing every time that you call, oh. В его силах сделать Хёнджину хорошо, подмять под себя и заставить забыть обо всех этих дурацких скитаниях по чертогам разума? Ох, он сделает. О таком его просить дважды не надо – даже единожды не придется, ведь это его обязанность. Руководить процессом, вдалбливая Хёнджина в матрас, всё вести так, как он того хочет, набивая его щёки членом и смахивая слёзы, и, самое главное, брать ответственность так, что Хёнджина не будет колбасить от тревожности, пока Чанбин затягивает ленту на глазах всё у́же. Потому что это Чанбин. Потому что Чанбину можно как угодно играться с его страхами, желаниями и мыслями, которые он боится озвучивать даже самому себе. Потому что ни одна блоха не посмеет Хёнджина расстроить, пока сам Чанбин того не захочет. А он такого никогда не захочет. Mm, you believe that I'm in pain, help me disassociate. Всё, чего Чанбин хочет – прижиматься к хёнджиновой мокрой от пота груди и цеплять соски, только приближая его к высвобождению. Он зажмуривается, подставляясь лицом, но Чанбин не находит в себе сил ударить его по щеке, поэтому просто сжимает его лицо в руках, целуя в выпяченные губы, и тогда ломается последняя тростиночка, за которую Хёнджин держался. Он кончает ему на живот белёсыми лентами и опускает голову между своих рук, покоящихся на чужих плечах. Его пробирает дрожью так, будто в салоне резко стало холоднее минимум на десяток градусов, и Чанбин только гладит его, проводя через оргазм, как вдруг Хёнджин вскидывается и ссаживается с него, устраивая его член между ягодиц. I just wanna be a good passenger. Чанбин клянётся, что своим стояком сейчас может рубить алмазы на раз-два – он настолько твёрдый, что у него мутнеет в глазах. Он не успевает об этом как следует подумать, как все еще не поймавший связь с реальностью Хёнджин тычется в него своими губами и неловко стукается с ним зубами, продолжая тереться. Хёнджин не пытается «отплатить тем же». Была бы его воля, он бы разложил его прямо здесь на заднем сиденье и выебал за всё хорошее, но даже так ощущалось бы недостаточно. Потому что Хёнджину и десяти положенных на это жизней не хватит, чтоб отплатить Чанбину в полной мере за всю ласку, уважение, валидацию и исполнение всех его даже самых конченных желаний. За все «прости, что ты так подумал», пакеты с едой поздно ночью, все простые «да» на бесконечные «а ты бы любил меня, если бы я был червяком?». Но он старается. Каждый день. Даже если так не кажется, даже если он та еще заноза в заднице, всё, чего Хёнджин хочет искренне в этой жизни – это упахиваться ради блага Чанбина, видеть его лицо расслабленным и то, как узлы один за другим распутываются, а взгляд пустеет. Хочет, чтобы всё, что Чанбин мог видеть и чувствовать в этом моменте – только Хёнджин. Хочет, чтобы он знал. И он знает. Потому что сам Хёнджин видит, слышит и знает только его. Хёнджин один единственный умеет ставить его в такое уязвимое положение, только он способен видеть Чанбина таким слабым и жалким, пока тот чуть не плачет и всем своим видом умоляет прикоснуться к нему. Хёнджин может ударить посильнее, разрушить его на тысячи мелких осколков, он знает, как это сделать, но он выбирает засосать Чанбина покрепче и устроить руку под подбородком, ограничивая его в кислороде. I'm feeling fantastic, I'm fucking fantastic. Тогда он ловит ртом его задушенные хрипы, пока тот кончает с шёпотом «мой» на губах, и вторит ему: «твой, твой», улыбаясь, как сумасшедший. *** – Я тебя люблю. – он валится на Чанбина, руки тянутся к волосам, массируя скальп. Шепчет какую-то ерунду, запыхавшись, и рассматривает чанбиновы густые ресницы. – Я люблю тебя больше. – Да ну всё, отстань. – Хёнджин игриво шлёпает его по щеке и утыкается лицом в грудь. По стёклам стекают капли конденсата, у Хёнджина мокрые все колени, у Чанбина – задница и вся грудь, они едва ли не соскальзывают с обивки. Но сейчас Хёнджин чувствует себя так, будто может станцевать чечетку на вершине Эвереста, спуститься вниз, ещё разок трахнуть Чанбина и забраться обратно, чтоб плюсом брейк ебануть. Он почти засыпает так – с чувством сытости и лёгкости. И засыхающей спермы на пояснице. Но это издержки профессии. *** – Ты днями и ноча-а-ами в моём ТГ-кана-а-але рисуешь на экра-а-ане своей красной пома-а-адой... – Чанбин, я умоляю тебя, отстань. По-братски. – Забудь что было с на-а-ами... – Пожалуйста. Я ведь тоже чья-то сестра. – Хёнджин выкручивает на минимум громкость телевизора со своими чёртовыми музыкальными каналами, но Чанбин продолжает петь по памяти. Он мстит за все брошенные сегодня «братан», потому что что-то он не помнит, чтобы братья- В итоге Хёнджин затыкает его тем, что тянет за волосы, Чанбин визжит и они начинают как обычно бороться в гостиной на диване, видимо, предназначенном только для этого. В голову опять лезет глупая, но такая горячая на ощупь мысль «Господи, хоть бы это навсегда», но её быстро заглушает истерический смех, когда Чанбин вспоминает про боязнь Хёнджина щекотки.