Мед и грецкие орехи

Ночь паутинками звезд в окне. Тихо шумит магнитофон в углу и кофеварка выбивает в воздух клубы кофейного пара. Курильщик не спит. То ли морозный воздух из открытого на проветривание окна приносил с собой путаные мысли, то ли сам Курильщик довел себя до состояния бессонницы, но уже несколько ночей подряд сон приходил лишь к рассвету, когда совсем замученный мыслями разум уже не мог связно размышлять. Ночник, прикрытый простыней. Практически все спят. Курильщик ворочается, но мысли роятся в голове, зудят и надоедают, и он не выдерживает. Одеяло на удивление поддатливо сползает с его ног, освобождая. Курильщик садится и ерошит волосы. Осталось дело за малым — как-то добраться до коляски. Курильщик тяжело вздыхает, предвкушая долгий путь до тамбура, в котором и стоит злаполучная коляска. Шелест ног по полу отвлекает его от размышлений. — Ты чего не спишь, Курильщик? Македонский, в своем привычно растянутом свитере, склоняется над ним. Курильщик вздыхает: — Бессоница. Поеду продышусь на коридор. Македонский кусает губы и молчит. — Подожди немного, я прикачу коляску, — тихо шелестит он спустя несколько секунд. И отходит на пару минут, сначала взяв что-то на своей кровати, а потом скрывшись в тамбуре. Курильщик жмурится, пытаясь хоть на минуту утихомирить поток мыслей в голове. Именно ночью старые воспоминания просыпаются, нудят призраками прошлого, шепчут в уши и путают сердце. Курильщик нечасто вспоминает ту жизнь, но иногда она приходит сама, решив напомнить о себе. «Ты не забыл? Не должен». Он вряд-ли сможет забыть. Македонский прикатывает коляску и помогает Курильщику в нее сесть. После чего берется за ручки и катит в сторону выхода. — Идешь со мной? — удивляется Курильщик, но не останавливает его. — У тебя даже фонарика нет, — отзывается шепотом Македонский. — Резонно, — соглашается Курильщик со вздохом. И всё-таки, в такие ночи лучше чьё-то общество, даже неразговорчивого, замкнутого Македонского. Коридор темнеет стенами. Македонский включает фонарик и передает его Курильщику. Тишина разрывается тихим скрипом колес и звуком шагов. Они останавливаются на Перекрёстке и садятся на диван. Свет луны из окна падает на пол, и в этом свете Македонский похож на какое-то внеземное, полупрозрачное существо. Курильщик смотрит на него достаточно долго, пока глаза не начинают слезиться. Тикают перекресточные часы. Уже давно за двенадцать. Возможно, они уже ближе к рассвету, чем к прошлому дню. Курильщик откидывает голову назад. — Тебе нравится то, как ты живешь? — вопрос срывается с губ раньше, чем Курильщик обдумывает его. Хочется отвлечься от своих мыслей, и на ум не приходит больше ничего, о чем можно спросить. «Его предыдущая работа была намного тяжелее. Он работал ангелом, и это его достало». Глупые слова Сфинкса надолго засели у него в голове, и Курильщик никак не может их оттуда выгнать. — Я имею в виду, то, что ты все делаешь, за всеми убираешь, всем помогаешь… Македонский молчит, лишь немного клонит голову вниз, словно обдумывая его вопрос. Но ответа не следует. Курильщик его и не ждет. Лишь поворачивает к нему голову и снова рассматривает. Македонский, темные глаза которого вечно спрятаны за ширмой волос, тоже смотрит на него. — Это лучше, чем то, что было раньше, — наконец отвечает он. — А что было раньше? — Ангел? Да ну, какой ангел, таких не бывает. Македонский кривит губы, и Курильщик понимает, что ответа не будет. — Можешь не отвечать, если тебе неприятно. Я просто спрашиваю, чтобы не думать. — О чем? — О прошлом. Они вновь замолкают. Их плечи достаточно близко, и Курильщик ерзает, задевая руку Македонского своей. Тот вздрагивает и посильнее натягивает рукава на свои истерзанные пальцы. Курильщику хочется курить, но сигарет нет. Поэтому он начинает отбивать какой-то смутно знакомый ритм на поверхности дивана. — Та жизнь, до того, как я оказался здесь. Когда я еще ходил, — Курильщик вытягивает из себя слова. Они лезут неохотно, но уж лучше так, чем тушиться с ними в одном теле днями и ночами. — И как в один момент все исчезло. Наша жизнь мимолетна и изменчива. Вот — у тебя есть родители, брат, ноги, — Курильщик запинается и закрывает глаза. — А потом в один момент это все от тебя отрезают, как ненужный кусок, и отбрасывают в сторону. Его не душат слезы, хотя так было бы легче. Лишь тяжелое чувство печали на сердце. — Я уже привык. Иногда только ностальгия накатывает, — Курильщик улыбается лишь уголками губ, вспоминая свое детство. Веселое, яркое, с мороженым и сладкой ватой, с аттракционами и друзьями, с любящими родителями и братом. Родители развелись, с братом они не общаются, а веселое время забыто и вряд ли вернется. Македонский протягивает ему что-то. Курильщик опускает взгляд. Сигареты и зажигалка. Где-то тут, по домовскому обычаю, должна найтись и пепельница. Курильщик нагинается и шарит пальцами под диваном, насколько может достать. Там и вправду нашлась консервная банка, старая и покрытая ржавчиной, с прилипшими к донышку окурками. — Спасибо, — Курильщик закуривает, и успокоительный сигаретный дым наполняет Перекресток. Несколько минут они вновь молчат. Курильщик курит, Македонский сидит, закрыв глаза. — Наверное, это судьба? — Курильщик затягивается. — Наверное, так и должно быть. Если бы не было так, было бы по-другому. Например, если бы я прижился в Первой. Все было бы совсем иначе. Но я не прижился. Значит ли это, что и это моя судьба? Боже, он рассуждает прям как Сфинкс или Табаки. Курильщик встряхивает головой. — Иногда судьба шутит крайне неостроумно, — усмехается Курильщик. Не будь он здесь, может, был бы где-то еще. Не случись травма с его ногами, может, она бы случилась с его руками, а может не случилась и вовсе. Курильщик тушит окурок о донышко банки и берет следующую. Много курить на перекрестке не стоит, но в пачке и так осталось всего две сигареты. Зажигалка освещает пальцы. Ночью у мыслей есть особенность срываться с поводка и гулять на свободе. Возможно, не только у его мыслей есть такая особенность. Возможно, и Сфинкс иногда не спит ночами, пытаясь унять бесконечный поток своих черезчур философских мыслей, возможно, часами в кровати ворочается сам Македонский. Интересно, о чем может думать Македонский? Они молчат еще долго. Курильщик думает о сизом дыме, наполняющем Перекресток, о работе Ангелов и услугах полководцев, о смехе судьбы, которая, повернувшись острым боком, ставит подножку и втыкает палки в колеса. И лишь когда бычок истлевшей без внимания сигареты обжигает пальцы, а плечо чувствует тяжесть, Курильщик выныривает из-под толщи своих мыслей. Сколько они тут сидят в тишине? Уже долго, раз Македонский успел задремать, упав головой на плечо Курильщика. Курильщик молча убирает пепельницу на подлокотник. Лунная полоска начинает светлеть. Скоро рассвет. Македонский тихо сопит в его ухо. Курильщик старается не двигаться слишком часто, не дышать слишком громко, и вообще не издавать никаких звуков. Волнение поселилось в груди от этой тяжести на плече, и Курильщик в полном оцепенении обдумывает его до того момента, пока Перекресток не освещается рассветным солнцем. Неожиданный грохот в одной из спален заставляет вздрогнуть, а вместе с тем и разбудить Македонского. Тот поднимает голову и растерянно смотрит куда-то за Курильщика. А потом спохватывается и начинает извиняться. — Ты так сладко спал, мне не захотелось тебя будить, — Курильщик пожал плечами. Плечо ныло от легкости, и хотелось, чтобы на нем вновь появилась приятная тяжесть. — Но ты ведь просидел тут несколько часов, — кажется, Македонский сильно расстроен. Он поджимает губы и помогает Курильщику пересесть в коляску. — Поверь, Македонский, если бы я сильно рвался в четвертую, я бы тебя разбудил. *** Ноябрь дотлевал осенними осколками. Все почему-то разбрелись кто куда, и четвертая опустела. Видимо, «серая хмарь», как недовольно выразился Табаки, совсем испортила настроение. Курильщик же, наоборот, был в приподнятом расположении духа. В комнате наконец-то тишина, а это значит, что можно со спокойной душой порисовать, не боясь, что кто-то заглянет тебе через плечо, либо просто нагло выхватит альбом, как это любит делать Табаки. Македонский тихо шуршал на своей кровати, и Курильщику был виден лишь его прямоносый профиль. И почему-то рука сама начала рисовать его. Сначала лишь несколько линий, но потом и изящный подбородок, и веснушки, и аккуратные мочки ушей, единственное, что было не скрыто рыжими волосами. Курильщик изредка вскидывал на Македонского взгляд, и хватало нескольких секунд, чтобы вычленить еще одну деталь и перенести ее на бумагу. Вот появилась тонкая шея, острые плечи и выпирающие из-под свитера ключицы. Курильщик решил остановиться на этом. Лишь придал объёма, теней и живости. Жаль, что под рукой не было хотя бы цветных карандашей. С ними рисунок бы заиграл новыми красками. В последний раз подняв глаза в сторону кровати Македонского, Курильщик его там не обнаружил. «Неужели и он ушел?», с непонятным расстройством подумал Курильщик. Он откинул карандаш и альбом в сторону, не закрывая, и прикрыл глаза. Все равно он не заснёт, но вот уставшие от рисования глаза отдохнут. Тихо скрипнула дверь, тихие шаги по полу, тихое дыхание. Так двигался только Македонский. Шаги приблизились к общей кровати и подозрительно затихли. Курильщик насторожился. Если ему не показалось, то Македонский сейчас рядом с ним, а это значит… рисунок! Курильщик резко открыл глаза и сразу встретился взглядом с карими глазами. Македонский, словно испуганный зверек, сделал шаг назад. — Прости, я не хотел смотреть, просто так получилось, — начал скомкано оправдываться парень. «А краснеет он от мочек ушей», — подметил Курильщик и вздохнул. — Не извиняйся, это же я оставил все на виду. Хочешь посмотреть? Он еще никому не показывал свои рисунки. Это действие всегда вызывало сопротивление, ведь альбом был чем-то личным, тем, что не показывают каждому встречному. Но Македонскому хотелось показать и рассказать историю каждого рисунка. И еще спросить, что он думает о них. Почему-то… Курильщик молча наблюдал за противоборством на лице Македонского. Хоть его бровей и не было видно за волосами, Курильщик точно знал, что Македонский сейчас задумчиво нахмурился, борясь с любопытством. — Не отказывайся только потому, что тебе неловко, — Курильщик похлопал по месту рядом с собой, на краю кровати. — Если тебе правда интересно, то давай я покажу и расскажу. Македонский кивает и слабо улыбается. Курильщик гулко сглатывает, чувствуя, как кровь приливает к щекам. Что же такое? Кровать прогибается под Македонским, и в нос ударяет сладкий запах кофе. Наверное, Македонский уже пропитался им насквозь. Курильщик неосознанно вдыхает глубже. Отлистав в начало альбома, он начинает рассказывать. Первые рисунки здесь еще до попадания в Дом. Этот альбом с ним уже около года, и за это время смог прилично наполниться рисунками. В основном это легкие наброски окружающего мира. Качели в его дворе, крыши близлежащих домов, старая школа. Курильщику хочется подробнее рассказать о том, как двор был постоянно заполнен детьми, как часто в детстве он выбегал на улицу к своим друзьям, в какие игры они играли. Но Македонскому вряд ли будет интересно много слушать о чужой жизни, правильно? Наконец начались рисунки из Первой. Тут были и настенные часы, и Перекресточный диван, и ряды кроватей… Курильщик мало что мог рассказать об этом периоде. Бесконечно тянущаяся рутина мало оставляла простора для каких-то необычных активностей. Да и для Фазанов таких активностей не предусмотрено. «А может, ему вообще не сдались мои истории? Кому, и вправду, это может быть интересно…» — вдруг подумал Курильщик и замолчал. Дал Македонскому время посмотреть разворот и вновь перевернул лист. В Первой он достаточно много рисовал. — Почему ты замолчал? — тихо спросил Македонский. Они сидели совсем рядом, плечо к плечу, и Курильщик не решился повернуть голову, чтобы столкнуться с темным взглядом из-под челки. — Тебе, наверное, не интересно слушать такой бред. Мои истории не сравняться с тем, к чему ты привык, — отвечает Курильщик. Горечь обжигает язык. Конечно, Ночи Сказок на совсем другом уровне. И истории там совсем другие. Вряд ли Курильщик когда-либо сможет придумать что-то подобное. А слушать про обычную повседневщину мало кому понравится. — Мне интересно, — голос Македонского звучит неуверенно. — Просто там, где я был, такого не было. Никогда. Курильщик удивленно поднял брови: — Совсем? Македонский поджал губы и кивнул. Курильщик понял, что затронул больную тему. Что бы это ни было. — Хорошо, — Курильщик вздохнул, — хорошо. Еще несколько разворотов и вот они — рисунки из Четвертой. Их совсем мало — как и время нахождения Курильщика в Четвертой. Нанетта, чистящая перья, широкая спина Горбача на верхней полке двухъярусной кровати, хитрая мордочка Табаки с гнездом на голове, профиль Сфинкса...и Македонский. Курильщик пытается почувствовать реакцию Македонского, не смотря на него. Лорд не любил, когда Курильщик пытался его рисовать, отворачивался, злился и поносил Курильщика на чем свет стоял, поэтому Лорда в альбоме не было. Сфинкс был редким гостем альбома, и, если и замечал, что его рисуют, то виду не подавал. Табаки сам напрашивался быть моделью. Только долго сидеть неподвижно у него никогда не получалось. Через десять минут Курильщик уже слышал громкое чавканье. «Работа модели изнуряет, дорогуша! Посиди с мое и поймешь, что еда — необходимый источник силы!» — восклицал Шакал с набитым ртом, и на этом позирование заканчивалось. Македонский же непроизвольно попал под карандаш, но именно он получился лучше всего. Пальцы Македонского с красными следами заусенец, раздраженных от постоянного мытья то того, то этого, невесомо коснулись бумаги. Они избегали самого рисунка, словно боясь его размазать. — Красиво, — тихо протянул Македонский. — У тебя талант, Курильщик. — Да ладно, ты преувеличиваешь, — отмахнулся Курильщик, но улыбку скрыть не смог. Почему-то эти слова, такие заезженные и слышанные уже много раз, сказанные Македонским намного приятнее. И сердце бьется быстре… Курильщик поднимает глаза и встречается взглядом с болотно-карими глазами Македонского. Он слабо улыбается: — Спасибо, Курильщик. Курильщику кажется, что он куда-то летит. Они совсем близко, и от этого почему-то еще жарче, почему-то пересохло горло, почему-то кровь прилила к щекам. Но Курильщик не может оторвать взгляд от этой улыбки. На нее хочется смотреть вечно. Дверь с грохотом распахивается. — Ну что, серохмарные вы мои, как вы тут маринуетесь в гордом одиночестве? — громкоголосый Табаки появился в дверях, а за ним вошел и Сфинкс со Слепым. Курильщик вздрагивает, отворачиваясь, и со звучным хлопком захлопывает альбом. Македонского, тоже напуганого резким появлением состайников, уже сдуло на другой край общей кровати. Он сидит, практически спрятав лицо за волосами, но Курильщик все еще видит слабую улыбку на его губах. Руки дрожат, когда Курильщик, пытаясь отвлечься и придать лицу хотя бы сносное выражение лица, зажигает сигарету и затягивается так сильно, что перед глазами начинают мерцать звездочки. — А что это тут у вас происходит? Неужели, пока нас нет, вы что-то вытворяете? — Табаки, уже покинув коляску, замер на полпути к общей кровати и подозрительно прищурился, переводя взгляд то на Курильщика, то на Македонского. Курильщик подавился дымом и громко закашлялся. — Ну что ты, что ты, дорогуша, так же и помереть можно, — через пару секунд рука Табаки уже добросовестно лупасит его по спине. — Смотри, Сфинкс, что-то происходит прямо под нашими носами. В воздухе витает запах начинающегося безобразия, — Табаки цыкает, продолжая заботливо помогать Курильщику. — Если что-то и происходит, так это медленная и скоропостижная смерть Курильщика от удушения и множественных побоев, — откликается Сфинкс, опускаясь на общую кровать. — Не лупась его так. Видишь: красный, как рак. *** Курильщик не ощущает ничего, кроме всплесков воды, бьющей ему чуть ли не в лицо. Его все еще тошнит, но в желудке уже ничего не осталось, поэтому он просто лежит под душем, надеясь, что шум воды перебьет все мысли, заглушит их и не даст отравлять мозг. Тело Помпея в красной луже собственной крови ярким отпечатком осталось в его сетчатке, так, словно всегда так было и будет. Курильщик жмурит глаза. Как же все ужасно. Игра? Конечно, теперь он вряд-ли будет так думать. Это не может быть игрой. Курильщик набирает в легкие побольше воздуха и выдыхает. Он знает, что эта ночь останется в его памяти до самой смерти. Уже лежа в кровати, с головой укрывшись одеялом, Курильщик позволяет слезам хлынуть из глаз. Ему страшно — рядом с ним спит тот, кто воткнул человеку нож в горло и даже не дрогнул лицом. Курильщику страшно, что он окажется следующим. Сон не идёт. Курильщик раскрывается. Коляска у его кровати, словно кто-то предугадал то, что ему не будет спаться. Курильщик смотрит на кровать Македонского, где, прикрытый матерчатой тканью, горит ночник. Он перелазит в коляску и едет в туалет. Долго умывается. Кажется, проходит вечность, а Курильщик все еще трет руками лицо, словно надеясь с себя смыть кожу и сегодняшний день. Руки дрожат, как будто он только что пробежал марафон. Курильщик смотрит на себя в зеркало. Зазеркальный Курильщик, загнанный и испуганный, таращит на него свои темные лупарики. Курильщик морщится, а его отражение вторит в несколько раз уродливее. И это немного успокаивает Курильщика. Молчаливый разговор с зазеркальным собой. Ему ничего рассказывать не надо — Он и так все знает и понятливо смотрит, жалея. Моргает так, словно хочет его подбодрить. Курильщик со вздохом прикрывает глаза. Скрипит дверь. Звук босых ног по плитке. Курильщик не открывает глаза, потому что знает, кто так ходит, и от этого становится спокойнее. Македонский почему-то всегда носит на себе этот ореол спокойствия и умиротворения, попадая под влияние которого, сразу забываешь о всех своих проблемах. На раковину ставится кружка. Курильщик приоткрывает один глаз. Это не кофе, больше пахнет валерианой и ромашкой. Его нервам сейчас такой чай как нельзя кстати. — Спасибо, — говорит Курильщик, беря кружку в руки и отпивая из нее. — И за коляску тоже. Не знаю, дополз бы я до нее сегодня или нет. Македонский сидит, оперевшись на раковину, так же, как Сфинкс сидел здесь, разговаривая с Курильщиком о зеркалах. Он не любит вспоминать этот разговор. Курильщик вообще многое не любит вспоминать. Кружка в руках дрожит, и Курильщик, сделав еще глоток, ставит ее на раковину. И вновь смотрит на свое отражение. Зазеркальному Курильщику немного лучше. Он смотрит не так зашуганно и даже косится в сторону Македонского, словно подталкивая Курильщика к чему-то. — Что ты видишь в зеркале, Македонский? Македонский мельком смотрит на него из-под челки. — Я не смотрю в зеркала. — Почему? Македонский ведет плечами и горбится. Курильщик опять задел какой-то нерв, который задевать не стоило. — Потому что в них неправда. Зеркала врут. Что-то похожее сказал ему и Сфинкс. Что-то про метаморфозы и превращения, про лживые отражения. Курильщику отчаянно хочется курить, но вряд-ли это поможет его эмоциональному состоянию. — А чему тогда верить? Курильщик наблюдает за своим отражением. Наверное, в худшие свои дни, он бы и сам не хотел верить своему отражению. Зазеркальный Он моргает медленнее, и устало смотрит, словно прогоняя в постель. Курильщик и его мысли Ему надоели. Македонский молчит. Курильщик думает. На этот вопрос Сфинкс возможно бы выдал еще одну заумную философскую чухню и ушел бы, оставив Курильщика распутывать то, что он наговорил. Но Македонский не такой. Македонский вообще не такой, как остальные. Курильщик смотрит на сгорбившуюся спину в зеркале, будто под весом чего-то тяжело сидеть ровно. — Вещей, которым можно верить, мало, — тихо отвечает Македонский спустя несколько минут. — Многому нельзя верить. Зеркалам особенно. И некоторым людям. Последними словами он ставит незримую точку, оглашая, что этот разговор лучше не продолжать. Кран подтекает. За окном идет дождь. Маловероятно, что в четвертой кто-то еще, кроме них, не спит. Они вновь молчат. Курильщик задумчиво цедит чай, иногда поглядывая на Македонского, неподвижным изваянием сидящего на раковине. — Ты не боишься? — Курильщик не удерживает рвущиеся наружу слова. Македонский поднимает голову и скашивает на него глаза, прямоносым профилем рассекая тишину. — Слепого? — Македонский наклоняет голову, думая. — Нет. И тебе не стоит. Курильщик хмыкает: — После того, что он сделал, трудно. — Он чувствует страх. Даже не видя. Это легко. Многие умеют. Курильщик молчит. Страх — слишком мало. Ужас, отвращение — более достоверно описывает его чувства. — Он тебе ничего не сделает. — Тяжело в это поверить. Курильщик допивает чай и с глухим звуком ставит чашку на раковину. Македонский начинает болтать босой ногой. — Он защищал нас. И тебя тоже. Курильщик вздергивает бровь и смотрит на Македонского. В его глазах читается вопрос: «Ты сам хоть веришь в то, что мне говоришь?» — Как бы нам вожаческая забота боком не вышла, — всё-таки не удерживается Курильщик. Македонский вздыхает. То ли разочарованно, то ли устало. Курильщик тут же прикусывает язык и жалеет о том, что сказал. С Македонским слишком приятно разговаривать, и редко удаётся словить минуту вот так, в тишине, наедине, когда он не шугается и не прячется. На его памяти, так долго они разговаривают впервые. — Извини, — поспешно добавляет Курильщик. — Просто, понимаешь, в такое тяжело поверить. Насколько бы не хотелось. Особенно мне. «Особенно человеку, который и так ничего не понимает в этом месте,» договаривает Курильщик в мыслях. Македонский слабо кивает, все еще не смотря на него. — Раньше, во время прошлого выпуска, Дом разделился на два лагеря, — Македонский откидывает голову и рассматривает потолок. Курильщик наблюдает за движением его шеи с почему-то пересохшими губами. — У Дома не может быть два вожака. Они враждовали. И в день выпуска друг друга перерезали. Курильщик шумно выдыхает. Македонский говорит еле слышно, осторожно, словно подбирая слова. — И теперь ситуация могла повториться, — заканчивает Македонский. — Если бы Слепой не сделал то, что сделал. Курильщик сглатывает и отворачивается. Это не укладывалось у него в голове, слишком наружной для Дома, слишком правильной и слишком запутавшейся. Курильщик вяло рассматривает себя в зеркале. Зазеркальный Курильщик таращит на него глаза, поднимает брови и кривит губы, готовый вот-вот расплакаться. — Это не Наружность, — голос Македонского сквозь толщу воды. — Это Дом. Курильщик смаргивает оцепенение и поворачивается к Македонскому. На этот раз на него смотрят две болотные лужицы глаз. Македонский кутается в свой старый свитер и смотрит на него, чуть наклонив голову в сторону. С любопытством. Словно изучая. — Я вряд-ли привыкну, — Курильщик еле ворочает языком. Вместе со взглядом, Македонский накинул на него невидимую простыню из внезапного умиротворения и спокойствия. — Я не такой. — А ты попробуй. Македонский встает и шлепает босыми ногами по кафелю к окну, за которым зверствует ливень. Курильщик едет за ним. Македонский дергает за ручку и открывает окно, выпуская ветер, шум и запах мокрой земли. Курильщик наблюдает за темной, беспросветной пеленой дождя. Улица вытягивает из него все, уносит в небо, а дождь смывает, вбивая в асфальт. Через несколько минут Курильщику кажется, что он совсем опустел, что все его эмоции испарились, растворились без остатка. — Полегчало? — Македонский спрашивает через его плечо, руки на ручках коляски. Курильщик поднимает голову и смотрит на его веснушчатое лицо. — Да. Спасибо, Македонский. *** «Он любит мед и грецкие орехи». Курильщик сидел в продавленом кресле напротив отца. Он приезжал не каждую неделю, но иногда, один-два раза в месяц, все-таки появлялся в кабинете для визитов. — Тебе что-нибудь привезти? — привычно спрашивает он. Один из стандартных вопросов, которые отец задаёт каждый раз. «Как учеба? Тебя не обижают? Хорошо кушаешь? Тебе что-нибудь привезти?» И каждый раз Курильщик отвечал на последний вопрос «нет». Не просить же отца привезти ему сигареты, правильно? Такими вопросами занимались сами домовцы. Но в этот раз что-то щелкнуло у Курильщика в голове, и фраза Сфинкса словно клеймом отпечаталась перед глазами. Мед и грецкие орехи. Мед и грецкие орехи… — Да, — удивление на лице отца, привыкшего к отказам, — мед и грецкие орехи. За Курильщиком никогда не наблюдалась любовь ни к первому, ни ко второму, поэтому такой запрос вызывает молчаливое непонимание на лице отца. — Хорошо, — кивает он. Кажется, даже более радостный, чем обычно. Неужели просьба Курильщика так обрадовала его? Их встречи обычно заканчиваются после ответов на стандартный пак вопросов, ходящих вокруг да около. Вроде и дежурные вопросы, а вроде из них абсолютно ничего не понятно. Но отец ничего не уточняет, а Курильщик не рассказывает больше, чем предусматривает вопрос. Поэтому десять минут — предел их редких встреч. Курильщику хватает, отцу, думает Курильщик, тоже. За проходящую неделю альбом Курильщика заполнился Македонским. Его плечами, руками, овалом лица, веснушками и запахом кофе. Потому что Курильщик умудрился не удержать протянутую Македонским чашку, засмотревшись в чужие глаза. Крапчатые, еле видные из-под волос, но такие манящие… Теперь половина страниц была кофейного оттенка, и на нем наброски Македонского выглядели…аутентичнее? Словно слова «кофе» и «Македонский» уже переплелись в его сознании, слились и стали одним целым. Потому что брать кофе из услужливых, израненых рук Македонского было той самой малостью, за исключением редких разговоров, которую мог позволить себе Курильщик. Македонский прятался, закрывался и выстраивал невидимые стены, натыкаясь на которые, только больше хотелось узнать его, стать ближе, увидеть настоящего, а не прячущегося за волосами, мокрыми кофейными лужицами и постоянной помощью. Курильщик отчаянно хотел узнать его. На полке его тумбочки лежал аккрутный крафтовый пакет, а в нем — небольшая стеклянная баночка липового меда и пакетик, полный грецких орехов. *** Кажется, все судьбоносные события происходят тогда, когда в четвертой никого, кроме них, нет. Курильщик нервно теребит в руках угол крафтового пакета. И из-под отросшей челки наблюдает за Македонским. Тот, словив момент опустения четвертой, спешит переделать, такое ощущение, все дела, которые возможно. Сначала он перестилает постельное белье на всех кроватях, кроме общей, потом мокрой шваброй проходится по полу, сгоняя клубы пыли и кошачьей шерсти — кошки уже поселились у них с начала первых заморозков — в ведро, потом убирает весь мусор из-под кроватей, вытряхтвает пепельницы, блюдечки с яблочными огрызками и корками мандаринов. И наконец-то, садится на своей кровати и застывает уставшим изваянием. Курильщик мнется. Почему-то с каждым днем в присутствии Македонского все сложнее контролировать свой взгляд — он то и дело цепляется за чужой свитер, волосы, шею, руки. а сердце с каждым взглядом стучит все сильнее. Почему-то все чаще хочется разговаривать с Македонским, рисовать Македонского, наблюдать за Македонским, слушать Македонского, касаться Македонского. В общем, все, что связано с Македонским, теперь то, чего хочется постоянно. Мед и грецкие орехи. Они лежат в его полке уже неделю, и Курильщик все никак не решится отдать их Македонскому. «А вдруг он не возьмет? Вдруг откажется? Вдруг ему будет неприятно?» — постоянно думает Курильщик, и откладывает сие действие все дальше и дальше. Но так можно дотянуть и до выпуска. — Македонский, — зовет Курильщик, собравшись с духом. Его потряхивает, как какую-то пятиклассницу, что собирается признаться старшекласснику в любви. «Но все совсем не так», раздраженно одергивает себя Курильщик. «Это просто…просто…просто дружеский жест!» Курильщик понимал, что обманывает себя. — Что, Курильщик? — Македонский тут же оказывается рядом с ним, смотрит сверху вниз, готовый выполнять любую его просьбу. Курильщик глубоко вдыхает, пытаясь хотя бы немного успокоить почему-то громко стучащее сердце. — Сядь, пожалуйста. Македонский послушно садится, но его лицо, по большей части скрытое волосами, выражает немой вопрос. — И не спрашивай ничего, ладно? — просит Курильщик. Македонский кивает. Курильщик протягивает пакет двумя руками, чтобы дрожь в пальцах была не так заметна. И все же, пора признаться, что он… — Возьми. Это тебе, — говорит Курильщик, пытаясь разорвать давящую тишину, повисшую в Четвертой. Македонский переводит вопросительный взгляд с лица Курильщика на его руки, потом обратно. — Такое ощущение, что ты думаешь, что там какая-то подстава, — усмехнулся Курильщик. Он и сам бы недоверчиво отнесся к такому жесту, потому что с ними живет Табаки — любитель розыгрышей и внезапных подарков, которые не всегда безопасны, как для самого получателя, так и для Шакала. — Я ж не Табаки. Крысы там точно нет. Сам Курильщик однажды попался на один из розыгрышей Шакала. Когда Табаки, под видом подарка, с блаженно-ангельским лицом говорил: «Курильщик, ну за кого ты меня принимаешь? Я самый щедрый в стенах этого серого здания! А от подарков отказываться невежливо, дорогуша!». И только когда на него из красивой коробки выскочила испуганная крыса, которой и самой все это вряд ли нравилось, Курильщик понял, почему у Шакала так хитро блестели глаза. Македонский, всё-таки недоверчиво, но берет пакет из рук Курильщика. И Курильщик внимательно наблюдает, как тонкие пальцы, с красными от заусенец и порошка кончиками, открывают пакет, а карие глаза, скрытые за волосами, заглядывают внутрь. Курильщику кажется, что он скоро сгорит от нетерпения. Он ерзает, усаживаясь поудобнее. Македонский застывает. Кажется, что он даже не дышит. В четвертой воцаряется гробовая тишина. Курильщик уже думает, какой глупый поступок он совершил. И зачем вообще? Что Македонский теперь о нем будет думать? Что Курильщик сталкер, который постоянно наблюдает за ним, который пытается все о нем узнать. Всё-таки, глупая была идея… Курильщик кусает себя за губу и молчит. Македонский переводит на него взгляд. И даже сквозь занавесь волос Курильщик видит блеск в глазах Македонского, который он торопливо гасит, прикрыв веки. — Спасибо, Курильщик, — говорит он тихо, уголки губ дергаются, словно Македонский сдерживает улыбку. — Правда спасибо, мне очень приятно. Я даже подумать не мог, ты знаешь то, что мне нравится, — он смущенно отводит взгляд и растрепывает рукой волосы на макушке. — Я рад, что тебе понравилось, — говорит Курильщик практически онемевшими губами. Он не может оторвать взгляд от этой слабой улыбки, и блестящих глаз, от Македонского, который сидит перед ним, приоткрыв себя немного больше, чем раньше. И все же… пора признаться, что Курильщик влюбился. В этот вечер вместо кофе Македонский принес ему чай, и этот чай пах липовым медом. *** А потом Курильщик заболел. Не тяжело, но серьезно. Сказались ли легко продуваемые окна, или постоянно открытая форточка на декабрьском воздухе, но уже в двадцатых числах декабря Курильщик лежал под одеялом, молча умирая от боли в горле, от забитого носа, отдающего давлением в голову, и температуры. Табаки пытался влить в него какую-то подозрительную настойку, которой «еще его пращуры» лечили все, от поноса до золотухи. Но в банке с настойкой опасно плавали какое-то напонятные комочки, напоминающие то ли куколки бабочек, то ли что-то, о чем Курильщику лучше и не думать. Горбач надавил на его теле несколько точек по методу древних китайцев, а потом сыграл несколько песен на флейте. Курильщик слушал, параллельно умирая от головной боли, но не останавливал Горбача. Когда пришла очередь Сфинкса — Курильщика окунули в кипяток, запеленали в два одеяла, влили несколько кружек странного чая и оставили тушиться в своем поту, а сами ушли на завтрак. В четвертой воцарилась блаженная тишина. Монотонное жужжание магнитофона даже приносило удовольствие. Курильщик глубоко вздохнул и прикрыл глаза, наслаждаясь минутами одиночества, в котором его не могли оставить с самого утра. И, кажется, задремал. Ему привиделось, что он плывет куда-то, а прохладные воды реки омывают его тело, охлаждают и забирают ненавистный жар куда-то на глубину. Стало так хорошо, после нескольких часов адовых мучений, что не хотелось открывать глаза. Не хотелось вообще ничего, кроме того, чтобы продолжать плыть по течению. И Курильщик все плыл, и плыл… Крики на коридоре продернулись сквозь его сознание. Веки словно налились свинцом. Курильщик лежал и медленно дышал. Наверное, температура немного спала, потому что жар уходил, а вместе с тем головная боль и шум в ушах. И тут Курильщик почувствовал какое-то движение на своей спине. От шеи и по всему позвоночнику пробегали мурашки каждый раз, когда чья-то рука, а это была именно она, поступательными движениями нежно поглаживала его. «Если все ушли…» — медленно думал Курильщик. Мысли превратились в патоку, текучую и густую, от спокойствия и расслабления, приносимого мерными поглаживаниями. — «А в комнате чаще всего остается лишь…» Кровь сразу прилила к щекам от внезапной догадки, жар вновь ударил в голову, и Курильщик на затекших от сна руках попытался перевернуться. Чужая рука тут же исчезла с его спины, а со стороны почувствовался испуганный вздох, и Курильщик еле успел ухватить пытавшегося сбежать Македонского за рукав свитера. Курильщик очень хотел коснуться его руки, почувствовать шершавые мозоли от постоянной уборки, переплести их пальцы, но, зная Македонского, не хотел его испугать еще больше и окончательно оградить от себя. — Подожди, — горло сразу заскребло, будто в нем поселились кошки с острыми, как лезвия, когтями. Курильщик потянул за свитер, и поднял взгляд на Македонского. Македонский застыл испуганно, широко раскрыв глаза, словно его поймали на месте преступления. Его лицо резко потеряло всю краску, еще больше оттеняя веснушки, красными каплями по щекам. Курильщик жадно впился в него взглядом, пытаясь запомнить малейшую деталь. Как лежат растрепанные волосы, как чуть приоткрыты губы, как рвано вздымается под свитером грудь. — Останься. Пальцы неосознанно вцепились в свитер еще сильнее. Македонский опустил голову, прячась за волосами. «Еще немного, и я больше до него не достучусь. Он не позволит, " — вдруг осознал Курильщик и почувствовал, как что-то с быстрой скоростью и невероятной силой тянет его на дно. — Не закрывайся. Пожалуйста, — взмолился Курильщик, до боли кусая губы. Болезнь не отпустила, и он чувствовал себя ужасно, но еще ужасней была мысль о том, что он больше никогда не сможет поговорить с Македонским, не словит мимолетный взгляд, не заставит его улыбнуться слабо, почти незаметно. Македонский будет избегать его, будет прятать взгляд, закрываться на тысячи замков, ключи от которых будут выброшены и никогда никто их не найдет. Курильщик узнал то, что ему нельзя было видеть, слышать, чувстовать, просто нельзя, он осознает это, но не может понять, что же именно такого сокровенного теперь было известно ему, знание о чем так пугает Македонского. Но Македонский думает, что Курильщик понял, догадался, знает и теперь нельзя будет ничего исправить. Все не может повториться, еще один раз Македонский не переживет. — Македонский, — шепотом зовет Курильщик. Скоро все вернуться с ужина, и тогда все точно будет потеряно. Все и навсегда. — Македонский, не надо. Македонский мотает головой и жмурится. Курильщик не видит, но глаза Македонского жгут горячие слезы, которые он не может удержать. Курильщик открывает рот, но слова не лезут наружу, он просто не может ничего сказать, и, кажется, задыхается. По коридору прокатывается гул колес и шум шагов. Дверь в тамбуре скрипит. Курильщик молча отпускает Македонского, и тот, не глядя на него, отворачивается. Курильщик падает на подушку и закрывает глаза рукой. Сердце громко стучит в груди, в горле стоит ком, и, кажется, даже температура начала подниматься. Он молча слушает, как Табаки начинает сетовать, что Курильщик ни во что не ставит ни своего крестного, ни самого Шакала, раз с такой безалаберностью идет против их заботы. Курильщик молчит, пока его вновь укутывают, словно гусеницу, в одеяльный кокон, и, кажется, даже Мона решила сегодня дремать на мягком Курильщике. Ему снится сон. Ангел. Он совсем близко, но так далеко. Его лицо усыпано веснушками, волосы на глаза, белоснежная тога по плечам. Его руки дарят тепло и забирают болезни. Он спасает и проклинает. Благословит и не дает права выбора. Он притягивает, но сильнее отталкивает от себя, не давая подойти слишком близко, узнать больше, чем позволено, увидеть столько, что все сразу станет понятно. Ангел не любит лимоны, но любит мед. Ангел рядом, но теперь, со своим разоблачением, вряд ли покажется, вряд ли позволит хотя бы одно слово. «Там» было плохо, там знали, а здесь нет, здесь «никаких чудес, лишь обрывки, ошметки чудес». Но даже эти малости оборачиваются против него. Лик Ангела в белоснежной тоге тает. На смену ему из темноты показалась волчья пасть. Из нее что-то звучно капало на землю. Волк издал утробное рычание… и прыгнул. Курильщик сел в кровати с громким вскриком. Свет приглушен, тихо извергает блюзы магнитофон, Табаки играет со Сфинксом в шахматы. — Что ты, дорогуша, так кричишь? — Шакал отбросил поверженную фигурку и взглянул на него большими глазами. Похлопал пару раз и перевел взгляд на свои фигурки. Сфинкс тоже посмотрел на него. По-совиному, одним глазом. — Сон приснился, — еле проговорил Курильщик, тяжело дыша. Страх сковал грудь, а перед глазами все еще стояла волчья пасть, вся в чем-то темном и вязком. Курильщик поморщился. — Не держи в себе, — посоветовал Сфинкс. — Кошмары лучше выгонять словами. — Я не говорил, что это кошмар. — От хороших снов с такими криками не просыпаются, — хмыкнул Сфинкс и вернул взгляд на доску. На электроплитке тихо начинал кипеть чайник. Курильщик не смотрел, но слышал, как матрас скрипнул, и босыми ногами кто-то прошел несколько шагов. — Мне приснился Ангел, — тихо сказал Курильщик. Сфинкс и Табаки одновременно подняли головы и посмотрели друг на друга. — И волк, — еще тише добавил Курильщик. Послышался стеклянный звон и шипение. Все трое мгновенно перевели взгляд на пол возле кровати. Македонский сидел на корточках и держал быстро краснеющую руку прижатой к шее. Лицо его было таким бледным, что веснушки напоминали капли крови. В несколько раз бледнее, чем днем. Глаза большие, рот приоткрыт. По полу растекалась горячая чайная лужица в обрамлении осколков. — Ой, — бесцветно сказал Македонский, ни к кому конкретно не обращаясь. Его глаза опустились и вперились в пол. — Все в порядке, я уберу. — Ты, кажется, обжегся, Мак, — спокойно отметил Сфинкс. По его голосу почти всегда ничего нельзя было понять. Только посмотрев на Сфинкса, Курильщик понял, что тот расстерян: брови приподняты, расслабленной позы как ни бывало, глаза прикованы к Македонскому. — Все нормально, — голос Македонского дрогнул. А вместе с ним и все внутренности Курильщика замерли и куда-то провалились. Сфинкс молча смотрит на него несколько секунд, а потом отворачивается. Курильщик все понял. И про работу Ангелом, и про «там», и про «тех», и про сегодняшний день. Он понял все, но что теперь с этим всем делать? Как уложить, утрамбовать, смириться с тем, что он понял? А самое главное, Македонский явно не хотел, чтобы Курильщик что-либо понимал. Никто не понимает, и Македонский был спокоен. До… Волка? Курильщик давится воздухом от своей догадки. Но ведь это все может быть лишь сном. Но почему тогда Македонский разбил чашку? Почему так испугался днем? Потому что Курильщик увидел, узнал, и теперь сможет использовать это против него. Голова закружилась. Во время болезни тяжелые мысли даются с большим трудом. Но Курильщик должен выйти на точный ответ. Иначе он просто не сможет больше ни о чем думать… Хлопнувшая дверь ванной вывела Курильщика из ступора. Он перевел взгляд сначала на Сфинкса, потом на Табаки. — Вы знали? — свой голос прозвучал чужим. — Он никогда не говорил, но мы догадывались, — протянул Табаки, задумчиво дергая сережку в ухе. — Боже, — Курильщик закрыл лицо руками. — Во что я вляпался? Матрас скрипнул. Кто-то, скорее всего Сфинкс, куда-то прошлепал в полуразвязанных кедах с подогнутыми задниками. — Катись, — Курильщик поднимает глаза. Сфинкс идёт из тамбура, подталкивая коленом его коляску. — Объясняйся, раз понял. Курильщик ошарашенно открывает рот. Табаки тихо хихикает. — Ты думаешь, мы слепые, дорогуша? Ты нас недооцениваешь, — подмигивает ему Шакал, загадочно улыбаясь. — Но…я..– Курильщик мотает головой, чувствуя, как нагреваются щеки. От этого она еще больше болит. — Что мне ему говорить? Сфинкс закатывает глаза. — У влюблённых всегда такая отговорка, — Шакал скидывает себя на пол и подползает к тумбочке. Открыв ее, он начинает там с громким шуршанием рыться. — Что говорить…как говорить…а самое главное — когда? Мак сам не свой с утра. Сначала кофе переварил, потом Толстого не покормил, забыл швабру у входа — мы так чуть вожака не потеряли, пока ты безмятежно спал! — теперь еще и кружку разбил, обжегся… короче, если так бужет продолжаться, мы вас обоих запрем где-нибудь до выяснения всех межличностных обстоятельств. Так неуважительно относиться к состайникам! — закинув на кровать какую-то склянку и белую целиндрическую упаковку, Табаки влез следом и впихнул нарытое в руки Курильщика. — Мазь после ожогов и бинты. Курильщик открывает и закрывает рот. Опускает глаза на свои руки, разглядывая полупрозрачную мазь в стеклянной баночке. Сказать абсолютно нечего. — Хуже будет, если ты ничего не сделаешь, — Сфинкс, оставив коляску у кровати, безмятежно возвращается к шахматам. — Македонский так вообще с катушек съедёт. «Значит, до меня уже кто-то узнавал», думает Курильщик, переползая кровать. Волк? Бывают же вещие сны, правда? Только, тут все в обратную сторону… Курильщик еле усаживается в коляску. Его потряхивает — жар еще не спал, а к нему примешивается еще и волнение, и тревога, и осознание того, что в Доме все всё-таки не так просто, как ему казалось. Хотя бы потому, что Македонский — Ангел. И он прочувствовал это на собственной шкуре. Дверь в ванную закрыта, но не запрета. Курильщик медленно вдыхает полные легкие воздуха и на выдохе открывает дверь. В уши врывается шум воды. Курильщик сразу видит Македонского. Тот сидит у стены, одну руку держит под водой, а второй, уткнувшись головой в колени, зарылся в своих волосах. Курильщик подъезжает ближе. — Македонский, это я. Македонский вздрагивает, но голову не поднимает. — Уходи, Курильщик. Курильщик поджимает губы и подъезжает ближе. Как он может уйти? Как он может уйти теперь? Курильщик перекрывает кран и пытается аккуратно слезть с коляски. Получается не очень, но теперь он сидит рядом, на одном уровне с Македонским, а так намного удобнее. Курильщик тянется за чужой рукой, которая все еще в раковине. Рукав свитера промок практически до локтя. Курильщик не касается кожи, берет лишь за скрытую свитером часть руки и опускает из раковины. И тут же встречается со взглядом Македонского. Тот пытается вытянуть руку, словно Курильщик вот-вот ее отрежет. — Я просто обработаю. Македонский, в самом деле, — неожиданно разозлился Курильщик, нахмурившись. Он отжимает рукав свитера и дает руке немного обсохнуть. На тыльной стороне ладони, много мелких волдырей. Они доходят до запястья. Курильщик со вздохом открывает мазь и распределяет ее по ладони. Македонский морщится и вновь прячет голову на коленях. У Македонского на самом деле пальцы мягче, чем Курильщик себе представлял. Все истерзанные и погрызеные, но мягкие. Курильщик медленно смазывает чужую ладонь, думая, как раньше он хотел до нее дотронуться, но получилось все как нельзя плохо. Потом Курильщик открывает упаковку с бинтом и обматывает ладонь, начиная с запястья. Получается не очень красиво, но руки самого Курильщика дрожат, как у последнего пьяницы. Курильщик опускает руку Македонского на кафель и молчит. Македонский тоже молчит. А что говорить? Фраза «Я все знаю» прозвучит глупо, потому что он не знает практически ничего. Вода капает с подтекающего крана. За окном шумит зимний ветер. Начинается метель. Курильщик сидит, оперевшись головой на раковину для колсяников и ждет, сам не знает чего. Того, что Македонский заговорит первым? — Македонский, — через пять минут молчания вздыхает Курильщик, — давай поговорим. Курильщик сжимает в пальцах майку, чтобы не поддаться влечению и не коснуться пальцами Македонского, который и без того сейчас не в лучшем состоянии. Македонский молчит. — Ты Ангел, да? Сфинкс мне говорил, что ты работал Ангелом, но я тогда не поверил. Знаешь, сложно поверить, что есть такая работа, — Курильщик нервно усмехается. — Я не знаю, что ты пережил до Дома. Но если ты боишься, что я побегу всем рассказывать и что-то с тебя требовать, то я не буду. Я бы не стал, даже если бы знал, что все знают. Македонский, подними голову. Пожалуйста. Македонский только сильнее впечатывает лицо в свои колени. — Разве я настолько плох, чтобы ты думал обо мне такое? Что я стану чужие секреты разносить по всему Дому? Что стану шантажировать тебя, Македонский? Да ни за какие хоть сто раз чудеса я не готов сделать такое. «Особенно с тобой», закончил про себя Курильщик. «Особенно с тем, кого я рисую каждый день, кто мне снится каждую ночь, на кого я не могу смотреть не теряя дыхание, от кого я не могу отвести взгляд, о ком думаю постоянно, за кем хочу ухаживать, обнимать, целовать эти многострадальные руки, каждую веснушку, каждый шрам. Разве хочу я такой участи для того, в кого влюблен?» — Македонский, — голос Курильщика дрожит, — посмотри мне в глаза и пойми, что я не такой. Когда у Македонского начинают дрожать плечи, Курильщик думает, что медленно умирает изнутри. — Это Волк тебя так зашугал? Из-за него ты боишься? — почему-то Курильщик не сомневался в своих словах. Почему-то он точно знал. Хоть ни разу в своей жизни не сталкивался с подобным. С Ангелами, с волками и вещими снами. Но он точно знал, что его сон — правда. Македонский, услышав кличку Волка, крупно вздрагивает и замирает. Курильщик больше не может. Он отцепляет здоровую руку от медных волос, придвигается ближе и, почти не касаясь лица, поднимает чужую голову. Лицо Македонского мокрое от слез. Курильщику уже который раз за день кажется, что он сейчас умрет, рассыпется прахом и его никто не соберет обратно. Видеть слезы Македонского… Македонский на него не смотрит. Прячет глаза за волосами. Курильщик чуть касаясь пальцами его лица, вытирает со щек мокрые дорожки. — Македонский, я не причиню тебе вред. — Зато я тебе могу, — почти шепчет Македонский, и в его шепоте столько боли, что Курильщик задыхается. — Я убил его. Его — Волка, очевидно. И тут перед глазами Курильщика видение, яркими красками по холсту. Клетка. В ней двое. Парень с белесой челкой и ползающий у него в ногах медноволосый. Волк бьёт его по щекам, вытряхивает за плечи и кричит. «Я все расскажу про тебя, чудотворец, каждый Фазан узнает, каждая шавка! Тебя разнесут в клочья, понял?» И только боль, боль и страх, боль и ненависть, они переполняют Курильщика настолько, что, кажется, он сейчас лопнет. Все в крови, но ее не видно, ее никогда никто не увидит, кроме самого Ангела. Клетка мигает, и он вновь в туалете, только теперь Македонский смотрит на него. — Я никому не расскажу, — кажется, губы Курильщика онемели. Он шепчет настолько тихо, что шепот кажется криком. Лицо Македонского все еще в его руках, щеки теплые и опять мокрые от слез. Еще немного, и Курильщик сам заплачет. — Никто не узнает. Я клянусь тебе, Македонский. Если я не сдержу свою клятву, то ты можешь меня убить. «Если я предам тебя, то сам не смогу жить» Курильщик с горечью осознает, насколько важным стал для него Македонский. Всего за несколько месяцев он стал тем, без кого трудно дышать. Македонский молча смотрит на него, губы сжаты с одну белую полоску, а из глаз все еще текут слезы. — Мне не нужен Ангел, — Курильщик дрожащими руками вытирает его слезы. И еле сдерживает себя, чтобы не начать высказывать все, что в нем накопилось. Не сейчас, когда Македонский на грани истерики. Не сейчас, когда сам Курильщик подхватил эту истерику от Македонского и вряд ли вообще сможет спать в ближайшие несколько дней. Простуда на фоне всего этого кажется мизерной мелочью, но Курильщик начинает вновь ее чувствовать. — Мне нужен ты. В голову приливает свинцовая тяжесть, холод охватывает все тело, все перед глазами опасно кренится в сторону и давит со всех направлений. Курильщик опускает голову на колени Македонского, как на единственную опору, надеясь, что приступ головокружения пройдет. Дом любит загадки, в каком бы виде они ни были. А еще шутки, проказы и розыгрыши. Дом любит слишком много всего, и любимыми вещами поощряет своих обитателей. Но вряд ли все, любимое Домом, безобидно и просто. Дом одаряет. Иногда. Затекшие руки безвольно отпускают лицо Македонского. Усталость наваливается, дышит в шею, придавливает к земле. Курильщик из последних сил находит своей рукой руку Македонского. Кожа ладони шершавая. Курильщик переплетает их пальцы. Македонский почему-то не сопротивляется. Реальность продернулась серой дымкой. Кажется, он ненадолго задремал. Сквозь дрему он чувствовал, как кто-то начал поглаживать его по волосам. Курильщик открывает глаза. Метель воет громче, но кроме нее нет никаких звуков. Ему намного легче, чем было минут двадцать назад. Тяжесть ушла, а с ней и озноб. Шея затекла от неудобной позы, и Курильщик, кряхтя, пытается распрямиться. И всё-таки ему не показались чьи-то поглаживания по голове. Рука Македонского все еще была в его волосах. Курильщик поднял на него взгляд. Македонский смотрел на него из-под челки. На этот раз что-то во взгляде изменилось. — Лучше? Курильщик кивает. Рука исчезает с его головы. — Надо возвращаться. Македонский помогает Курильщику влезть обратно в коляску. *** Курильщик сидит на полу, облокотившись плечом на батарею, и, изредка поглядывая поверх альбома, чиркает карандашом по бумаге. День пакостный. Он не выспался, проспал завтрак, потом больно ударился локтем о прутья кровати, порвал любимую майку, пролил на себя горячий чай и чуть не спалил свой альбом, нечаянно положив на него сигарету. Его рисунки не пострадали, лишь последние страницы сгорели практически до основания. В общем, все, что можно было сделать, чтобы испортить себе настроение, он сделал. И сейчас сидел у батареи, оградившись альбомом, словно спасательным кругом, и пытался дожить неудачный день в спокойствии. — Ты уверен, что не хочешь на ужин? — спрашивает Табаки в дверях, когда все уже ушли. — Последний прием пищи на сегодня. — Уверен, — бурчит себе под нос Курильщик. Линии получаются некрасивыми и аляповатыми, и от этого становится еще поганей. — Ладно, я все равно привезу бутерброды, — пожимает плечами Табаки и салютует, — приятно оставаться! И укатывает в галдящий голосами коридор. Курильщик вздыхает. Сегодня ему даже рисуется плохо. Очередной рисунок Македонского на этот раз слишком резкий в линиях и острый в углах. Совсем не Македонский. Курильщик все же старается сгладить очертания силуэта, с высунутым от усердия кончиком языка штрихуя бумагу. Через десять минут рисунок вроде становится лучше. Знакомые глаза уже смотрят не так колко, подбородок стал мягче, а плечи глаже. Курильщик более-менее доволен собой. Топот дог, скрип двери, шум колес, недолгое копошение и довольное угуканье. Македонский привез Толстого. И, усадив его обратно в свой домик, шлепает к батарее и садится рядом с Курильщиком, плечом к плечу. — Красиво, — тихо говорит Македонский практически ему в ухо. И вздыхает. Курильщик откладывает карандаш в сторону и придирчиво смотрит. — Просто ты у меня получаешься лучше всех. Македонский хмыкает. Курильщику не надо поворачивать голову, чтобы знать, что Македонский улыбается. С того странного разговора прошло два месяца. И за эти месяцы Македонский подпустил Курильщика ближе, чем тот себе представлял. Сначала, конечно, щетинился и отталкивал, но все-таки, через несколько недель… Нормой стали ночные посиделки у ночника на кровати Македонского, после которых Курильщик обычно засыпал прямо так, сидя, ткнувшись лицом в прутья лестницы. И Македонский начал разговаривать с ним. Не так, как со всеми, а дольше, больше…и первым. Хотя, даже когда они не разговаривали, было просто хорошо сидеть рядом. Прямо как сейчас. Курильщик чешет затылок о шершавую стену. Македонский сидит, обняв ноги и сцепив руки в замок, глаза за волосами. Они так и не поговорили о том, что между ними. Курильщик боялся все испортить, а Македонский сам никогда ничего не скажет. Так думает Курильщик. Македонский тихо дышит. Они сидят несколько минут молча, пока Толстый тихо колдует в своем домике. — Хочешь на улицу? — Там холодно. — Сегодня ясно. Скоро будут звезды. Хочешь? Это приглашение. Македонский никогда никого не звал никуда напрямик. Он вообще никого никуда не звал. Кроме Курильщика. И тот каждый раз радовался, что Македонский теперь настолько доверяет ему. — Хочу. С тобой — хочу. А больше Курильщику нравилось видеть, как Македонский смущается. Как краснеют мочки ушей, и неловко опускается голова, пряча улыбку в волосах. Курильщик не умел ничего скрывать. Но и сказать в лоб он не мог. И ведь Македонский, кажется, совсем не против. Курильщик думает, завязывая шарф и застегивая куртку. Они сбегают, пока в четвертую еще никто не вернулся. Зимний вечер кусает нос и щеки морозом. Они спускаются с крыльца. Под ногами Македонского хрустит снег. Возле крыльца кто-то соорудил лавку из пустых ящиков. Македонский помогает Курильщику слезть с коляски и садится рядом. Ночь и правда звездная. — Тебе нравятся звезды? — спрашивает Македонский. Воздух почти искрится, кусается тонкими иголками и блестит сугробами. Курильщик поднимает голову и смотрит. — Ага, — порыв ветра играет с его волосами. — А тебе? Македонский молчит и смотрит на небо. Звезды паутиной по небу, москитной сеткой в глаза. Луна улыбается тонким полукругом губ. Курильщик переводит взгляд на Македонского. Тот выдыхает, и из его рта вырывается облачко пара. — Мне тоже, — глаза в глаза. Вечерняя тишина скрипит снегом и дышит горящими окнами. Македонский моргает. — Знаешь, что мне еще нравится? — Что? На губах Македонского появляется едва заметная в темноте улицы улыбка. Курильщик ждёт, затаив дыхание. Кажется, что сейчас он узнает кое-что сокровенное. Даже звезды замерцали ярче, словно пытаясь прислушаться к их разговору. — Ты. Слово сказано одними губами, на выдохе, но Курильщик понимает. Сердце бьется где-то в горле, мешая говорить. Он не может удержать губы, расползающиеся в улыбку. — Ты мне тоже. Македонский кивает. — Я знаю. Курильщик откидывается на спинку лавки и смотрит на небо. Они больше ничего не говорят, будто боясь нарушить комфортную тишину. Курильщик понимает, что они просидели здесь довольно долго, только когда в окне появляется лохматая голова Табаки. — Вот вы где! — кричит он радостно и машет рукой. — Давайте обратно, уже ночь! И голова тут же пропадает со словами «Ну и дубак!» — И правда, уже совсем поздно, — Македонский отрешенно смотрит по сторонам. В окнах многоэтажек уже не горит свет, больше не проезжают мимо машины, не проходят люди. Македонский встает и потягивается. Курильщик наблюдает за ним из-под волос. Они в тишине едут на крыльцо, слушая треск снега под ногами. Заехав под крышу, останавливаются и еще немного стоят. Македонский — оперевшись спиной на перила, Курильщик — подперев рукой подбородок. Небо затягивает облаками. Начинает идти снег. Крупными частыми хлопьями падает на ступеньки. — Македонский, — зовет Курильщик. Македонский участливо мычит. Курильщик разворачивает коляску, лицом к лицу. — Нагнись, пожалуйста. Македонский послушно нагибается к нему, практически сталкиваясь носами. Курильщик делает вдох, пытаясь не растерять внезапно появившуюся смелость. Холодными руками обхватывает лицо Македонского и касается его губ своими. Поцелуй совсем легкий и короткий, можно даже сказать, совсем целомудренный, но Курильщика и это доводит до дрожи. Македонский не отстраняется, позволяет Курильщику трогать пальцами щеки, уши, зарыться в волосы. Курильщик немного отодвигается и, все еще держа лицо Македонского в своих ладонях, убирает с его глаз челку и смотрит в глаза. «Нравится» это слишком простое слово для описания его чувств, но и «влюбленность» уже давно прошла, оставив после себя только воспоминания и тепло в груди. — Знаешь, Македонский, — задумчиво говорит Курильщик, разглядывая его лицо, — ты ведь мне совсем не нравишься. Выражение удивления вперемешку со страхом застывает на лице Македонского. Курильщик знает, кто виновен во всех сомнениях Македонского, что его невозможно полюбить, что он недостоин любви, что любовь — вещь не безвозмездная, и не все придётся платить, и ненавидит их всех. Курильщик думает об этом, и сердце бьется в груди, а щеки Македонского горячие. Македонский уже пытается распрямиться, ошарашенный таким признанием, но Курильщик цепко держит его лицо в своих руках. — Куда ты? Я же не договорил, — и смеется, видя непонимание на лице Македонского. И выдерживает паузу. — Я люблю тебя. Слова говорить теперь совсем легко. Щеки Македонского пылают под его пальцами. И с его губ срывается вздох облегчения. — Ты думал, что я правда могу тебе такое сказать, Македонский? Македонский кусает губы, и Курильщику не надо говорить, чтобы понять. — Очень, очень обидно слышать такое, — говорит он притвортно-растроенным голосом и отпускает его лицо, пряча руки в карманы. Сдерживая улыбку, Курильщик качает головой: — Не ожидал, правда не ожидал. Македонский, кажется, еще больше растерян. Он моргает, не разгибаясь, смотря на Курильщика широко распахнутыми глазами. — Ладно, пошли, а то я уже замерз, — Курильщик смеется и разворачивает коляску. В Доме намного теплее, и от этого покалывает нос и щеки, а пальцы, задервеневшие от холода, постепенно согреваются. Они молча заходят в лифт. И, пока закрываются двери, Македонский мнется и не оборачивается на Курильщика. Курильщик наблюдает за ним изподтишка и не может убрать с губ глупую улыбку, до того момента, пока Македонский не оборачивается. Но от вида сосредоточенного лица Македонского улыбка Курильщика дрогнула. — Что случилось, Македонский? — удивленно спрашивает Курильщик. Македонский выглядит так, словно решился на какой-то очень ответственный шаг, либо вот-вот остановит лифт и сбежит куда-то, куда сбегают Македонские. Его лицо резко оказывается на уровне глаз Курильщика. А губ касаются чужие шершавые губы. Дыхание перехватывает, руки сами дергаются вверх. Курильщик вплетает пальцы в волосы Македонского и отвечает ему на этот неловкий, но не менее приятный, поцелуй. Двери лифта открываются с тихим скрипом. Македонский выпрямляется. Смотрит из-под челки, глаза слабо мерцают. Курильщик не отрывается от них, пока сам Македонский не отворачивается. — Я тоже тебя люблю.