Яд в позолоченной чаше

Аластор не дошел до мастерской. По пути его перехватил голос – прекрасный и мелодичный, но в то же время до жути мерзкий. — Аластор, — пропела Лилит, подходя ближе. — Да-да? — грешник повернулся в ее сторону, улыбнувшись фальшивой вежливой улыбкой. Лилит возникла из полумрака коридора. Ее глаза горели холодным, расчетливым светом. На губах была привычная легкая, почти ласковая улыбка, от которой у Аластора внутри все сжалось. — Как вовремя я тебя встретила. Мы не виделись несколько дней. Я уже думала, ты избегаешь меня. — Я никогда не избегаю тех, с кем у меня дела. Просто был занят. — Занят, — повторила Лилит, и в ее голосе проскользнула легкая насмешка. Она сделала еще шаг, сократив между ними расстояние. — Да, я слышала. Ты был занят с моим мужем. — Ваш муж — сложный человек, — сказал он осторожно, позволяя трости описывать медленные, задумчивые круги на каменном полу. — Он требует...определенного подхода. — О, я знаю, — Лилит усмехнулась и жестом пригласила его идти рядом. Они двинулись по коридору, и каждый их шаг отдавался эхом в тишине. — Я прожила с ним тысячелетия. Я знаю его лучше, чем он сам. — она повернула голову, взглянув на Аластора. — Поэтому я и выбрала тебя для этой задачи. Аластор не ответил. Воздух между ними наполнился напряжением, густым и осязаемым. Между ними образовалась небольшая пауза. И Лилит позволила этой паузе затянуться, наслаждаясь его дискомфортом, прежде чем снова заговорить. — Ты помнишь нашу сделку, Аластор? — вытянула его из раздумий Лилит. — Помню. — Я вижу, ты проводишь с ним время. Даже ночуете вместе, как я понимаю. — она улыбнулась шире, обнажив белоснежные зубы. — Это уже прогресс. — Он...восприимчив, — осторожно сказал Аластор. — Но не настолько, чтобы принимать серьезные решения. Ему мешает гордость. И привязанность к дочери. — Привязанность к Чарли…вечная проблема, — Лилит поморщилась, остановившись посреди коридора. — Но с ней мы справимся. Когда придет время, Чарли поймет, что так лучше для всех. Она унаследовала от меня прагматизм, даже если не хочет этого признавать. Она думает, что любовь может все. Но любовь - это всего лишь химия, Аластор. Химия и привычка. Она взяла Аластора под руку, и это прикосновение было холодным, как лед. Ее пальцы сомкнулись на его предплечье с мягкой, но неотвратимой силой, от которой по коже побежали мурашки, не имеющие ничего общего с холодом. — Главное, чтобы ты не подвел меня, Аластор. — Я…понимаю… — выдавил из себя грешник. — Вот и славно. — Лилит похлопала его по руке и отпустила. — Продолжай в том же духе. Пусть он привыкнет к тебе, привяжется, начнет нуждаться. А когда будет готов отдать тебе все – откажешься. И тогда все останутся при своем. — Я сделаю все, как ты хочешь, — сказал грешник, склоняя голову. — Я знаю, — Лилит коснулась пальцами его подбородка, заставляя поднять лицо. — Потому что у тебя нет выбора, милый. Она растворилась в темноте так же бесшумно, как и появилась, оставив после себя тихий, раздающийся эхом смешок, который, казалось, преследовал его еще долго после того, как стих. Этот смех звенел в ушах, въедался в мозг. Аластор остался один в пустом коридоре, смотря на то место, где только что стояла Лилит. Его пальцы сжимали трость с такой силой, что та жалобно затрещала. Он ненавидел ее. Ненавидел эту женщину, которая играла его жизнью, его душой, его будущим. Которая сейчас отправляла его разбивать сердце того, кто перестал быть ему безразличным - Аластор ненавидел себя за эту мысль. Он закрыл глаза и сделал глубокий вдох. Потом еще один. Когда он открыл их снова, в них не было ничего, кроме холодной, расчетливой пустоты. Грешник развернулся и пошел прочь от мастерской. Не сегодня. Не сейчас. Сначала нужно было восстановить контроль. Сначала нужно было вспомнить, кто он и зачем здесь. Остаток вечера Аластор провел в своей комнате. Он включил радио, выкрутив динамики на полную мощность. Комната наполнилась массой различных звуков - шипением, треском, обрывками голосов, музыкой, помехами. Он сидел в кресле, закрыв глаза, и позволял звукам течь сквозь него. Не анализировал, не раскладывал по полочкам, просто слушал. Растворялся в этом хаосе, становясь его частью. Аластор крутил ручку настройки, перескакивая с частоты на частоту, и вдруг замер. В эфире зазвучала мелодия. Грустная, тягучая, с длинными, печальными нотами. Она лилась откуда-то из глубин отеля, пробиваясь сквозь стены и перекрытия, достигая его приемников. Аластор слушал, не двигаясь, боясь спугнуть этот хрупкий звук. Мелодия была простой - всего несколько нот, повторяющихся в разных вариациях. Но в ней было столько боли, столько нежности, столько отчаянной, безнадежной любви, что у Аластора перехватило дыхание. И тогда он вспомнил про шкатулку, о которой говорил Энджел. Это была шкатулка Люцифера. Мелодия стихла так же внезапно, как началась. Аластор сидел в тишине, смотря на потухшие лампы приемников. Внутри было странное, щемящее чувство. Не боль - он давно разучился чувствовать боль. Что-то другое. Сожаление?.. За окном медленно наступала ночь. В отеле стихали звуки, постояльцы расходились по комнатам. Аластор сидел в своем кресле, слушал тишину и ждал утра. Он не знал, что принесет новый день. Не знал, хватит ли у него сил продолжать эту игру. Но одно он знал точно: пути назад больше не было. Ни для него. Ни для Люцифера. Ни для них обоих.

***

Утро в отеле всегда начиналось с шума. Где-то гремели на кухне кастрюли - Хаск ворчал на неповоротливых помощников, пытавшихся накормить налетевшую толпу грешников. Где-то Энджел уже заводил свою шарманку, развлекая ранних постояльцев скабрезными шутками и обещаниями «незабываемого вечера». Где-то Вэгги чеканила шаг по коридорам, следя за посетителями и поправляя съехавшие на бок таблички с инструкциями. Аластор вышел из своей комнаты ровно в восемь - ни минутой раньше, ни минутой позже. Он был безупречен, как всегда, а на губах играла привычная хитрая, почти хищная улыбка. Никто бы и не догадался, что этой ночью он почти не спал, что в его груди все еще теплилось странное, о чем он старательно пытался не думать. Чарли решила устроить какой-то интерактивный завтрак - новая попытка совместить приятное с полезным и создать в отеле атмосферу «большой дружной семьи», как она выражалась. Практически все постояльцы отеля собрались за круглыми столами, исцарапанными и залитыми чем-то липким за многие годы. Чарли, сияя ярче любой лампы, лично размещала всех, подобрав каждому грешнику идеальное место для раскрытия потенциала и налаживания социальных связей. Это вызывало у некоторых недоумение, но спорить с ней никто не решался. Радио-демон спустился в обеденный зал. Его взгляд устремился в самый дальний угол, где за маленьким, отдельным ото всех столиком, сидел Люцифер. Он сидел один, крутя в руках чашку с чаем, в котором плавали кусочки яблока. Ангел, из-за большого количества грешников, выглядел серьезно и отстраненно. Все то и дело косились на него и тут же отводили взгляды, шепчась и переглядываясь. Его присутствие ощущалось физически - как давление, как тяжесть на плечах, из-за чего многие покрывались мурашками. Только вот Аластор понимал, что скрывается за созданной Люцифером маской. Он заметил, что синяки под глазами стали еще темнее. Волосы, обычно безупречно уложенные, были нелепо приглажены. А рубашка была помята, с непривычно расстегнутой верхней пуговицей, обнажающей бледную кожу и ямочку у основания шеи. Грешники были слепы, чтобы заметить его небрежность. Для них он являлся Королем Ада, которым все восхищались, оттого и не замечали, что с ним что-то не так. Но Аластор прекрасно замечал каждую мелочь, которая указывала на то, что ночь у ангела прошла не лучшим образом. Люцифер поднял взгляд, и их глаза встретились. Лишь на секунду, но в ней уместилось все: прошла ночь, утренний разговор, и странное, невысказанное напряжение, которое теперь висело между ними. Люцифер, на удивление, первым отвел взгляд, переведя его на бегающую по залу дочь. Аластор направился к общему столу для сотрудников, больше не поднимая взгляд на ангела. Он сел на свое обычное место - подальше от Чарли, поближе к выходу. Хаск поставил перед ним чашку с крепким кофе, даже не спросив. Он знал его предпочтения. Аластор кивнул в знак благодарности. — Доброе утро, — пропел Энджел, плюхаясь на стул рядом. — Какие у нас планы на сегодня? Лично я собираюсь соблазнить того симпатичного четырехглазого. У него такие щупальца… — Энджел, — оборвала его Вэгги. — Не при всех. — Ой, да брось, — отмахнулся он. Чарли подошла к столу с подносом, полным свежих булочек. Ее глаза сияли обычным энтузиазмом, но Аластор заметил, как она бросила быстрый взгляд на отца, потом на него, и в этом взгляде мелькнуло что-то...понимающее? Нет, Чарли не могла знать.  — Папа сегодня какой-то бледный… — с ноткой беспокойства обратилась Чарли к Вэгги, ставя поднос на стол. Вэгги обернулась, посмотрев на Люцифера. Девушка издала ироничный смешок в кулак и подняла на Чарли свой ироничный и явно успокаивающий взгляд. — Он всегда такой. — Он допоздна сидел в кабинете. Кое-как уговорила его пойти поспать, — покачав головой, сказала Чарли. Аластор молча пил кофе, слушая обрывки разговоров. Ему было не особо интересно, он был погружен в собственные мысли и размышления о предстоящем дне. — Кстати, — Чарли хлопнула в ладоши, привлекая к себе внимание друзей. — У меня идея! — О нет, — простонал Энджел. — Твои идеи всегда заканчиваются тем, что мы красим стены в радугу или учим грешников петь хором. — Это замечательные занятия! — возразила Чарли. — Но сегодня не то. Я предлагаю устроить ужин, позовем всех грешников и заодно привлечем к себе больше внимания. — И как ты собираешься это делать, если к нам и так ходит полторы калеки? — хмыкнул Хаск. — Я поговорила с мамой, и она согласилась дать небольшой концерт. — Чарли выпалила это на одном дыхании, словно боялась, что ее перебьют. — На него точно все грешники сбегутся. Ты же знаешь, как ее обожают в Аду! Еще она скажет парочку мотивационных слов и кто-то, да заинтересуется, я уверенна в этом! За их спинами послышался звук разбившейся посуды. Все одновременно обернулись и перевели взгляд на Люцифера, который тихо проклинал свою неуклюжесть, глядя на осколки чашки у своих ног и темное пятно, расползающееся по безупречной ткани его костюма. Новость Чарли ввела его в такой шок, что пальцы разжались сами собой, и драгоценный фарфор разлетелся вдребезги. Люцифер пытался оттереть с костюма оставшееся пятно от чая салфеткой, но попытки были безуспешными - темная жидкость только растекалась, въедаясь в светлую ткань. Неожиданно, на его плечи легли ладони Лилит, вышедшей откуда-то из тени. У этой женщины талант появляться в самый неожиданный момент. Ангел поднял на нее взгляд, чуть нахмурив брови. Женщина плавно перехватила его руку, забрав салфетку. Пальцы обхватили его подбородок, приподняв его голову. Вторая рука начала с напускной заботой протирать испачканный пиджак. Между ними завязался разговор, и о чем именно они говорили, слышно не было - только быстрое шипение голосов, слишком тихое для посторонних ушей. Аластор заметив буквально засиявшую от умиления Чарли, затем вновь перевел взгляд на Люцифера и Лилит, наблюдая за ними. Он знал, что Лилит делала это только лишь ради дочери, чтобы поддерживать иллюзию семьи. На самом деле все ее действия были неискренними, а разговор между ними определенно шел в негативном ключе – он понял это по тому, как напряглись плечи Люцифера, как он дернулся, словно желая отстраниться, но сдержался.  Мысль о том, что Лилит пользуется им, проскочила в его голове, из-за чего улыбка Аластора стала куда более опасной. Эта женщина заставляет его страдать, каждый день. Она буквально растаптывала его, вытирая ноги об его гордость. Но затем он поймал себя на мысли… Разве он делает не то же самое? Разве он сейчас не собирается сделать то же самое с Люцифером по ее приказу?  Аластор отвернулся, не желая думать об этом. Он заботится в первую очередь о себе и думать о ком-то другом – не входит в его планы.