Яд в позолоченной чаше

Аластор сидел в кресле у окна, вытянув длинные ноги и сложив руки на рукояти трости, стоящей между колен. За его спиной на кожаном диване спал Люцифер. Аластор не смотрел на него - в этом не было необходимости. Он чувствовал каждое движение ангела, каждый вздох, каждую смену позы. Чувствовал так отчетливо, словно их соединяли невидимые нити, протянувшиеся через всю комнату. Он думал о том, что произошло в баре. Не о самом акте – это являлось лишь средством, необходимым для достижения его цели. Он уже давно научился отделять свое тело от своих эмоций. Радио-демон думал о том, как Люцифер смотрел на него после. Не с ненавистью, не с отвращением, не с тем презрением, которое Аластор ожидал увидеть. В его глазах было нечто другое – что-то теплое и почти доверчивое. И это раздражало. Аластор поднял руку и поднес ее ближе к лицу, рассматривая свои длинные тонкие пальцы в тусклом свете. Те самые пальцы, которые несколько часов назад касались ангела. Он помнил ощущение - горячая, живая кожа под холодными подушечками, учащенное и сбившееся дыхание, дрожь, пробегавшая по телу Люцифера в ответ на каждое движение. Это было…интересно. Непривычно. И это не должно было его волновать. Он сжал пальцы в кулак, чувствуя, как острые когти впиваются в ладонь. Короткая, острая боль помогла сосредоточиться. За его спиной Люцифер заворочался во сне. Что-то пробормотал - неразборчиво, одними губами. Аластор замер, прислушиваясь. Сердце ангела билось ровно, глубоко - сон был спокойным, без кошмаров. Аластор резко поднялся и подошел к письменному столу. Нужно было занять мысли, чтобы не думать о том, о чем думать не следовало. Он включил старинное радио, стоящее на поверхности стола. Шипение, треск, далекие обрывки голосов, затерянных между частотами. Этот звук всегда успокаивал его, возвращал ощущение контроля. Радио было его стихией, его языком и способом упорядочивать хаос. Но даже радио не могло заглушить тихий, ровный звук дыхания за спиной. Аластор откинулся на спинку кресла и закрыл глаза. Он разрешил себе одну минуту слабости - просто сидеть и слушать. Не анализировать, не планировать, не просчитывать следующие ходы. Просто слушать, как дышит живое существо в его пространстве, которое он никогда ни с кем не делил. Это было странно. Люцифер спал на спине, раскинув руки, как ребенок. Одеяло сползло на пол, и Аластор видел линию его шеи, бледную в сумраке, и темные тени под глазами. Даже во сне его лицо не было спокойным - брови чуть нахмурены, губы тронуты едва заметной гримасой. Он все равно страдал. Даже здесь, в чужом пространстве. Глубоко вздохнув и резко вырубив радио, Аластор поднялся на ноги, тихо подходя к спящему Люциферу, смотря на него сверху вниз. Он словно с научным интересом наблюдал за ангелом: как он дышит, как лицо меняется во сне, как пальцы иногда подергиваются. И это было опасно. Привязанность - это слабость, а слабость - это уязвимость, которая ведет к смерти. И все же он стоял здесь, в двух шагах от спящего ангела, и не мог заставить себя уйти. Вместо этого он наклонился и поднял с пола упавшее одеяло. Осторожно, стараясь не коснуться спящего, укрыл его снова. Люцифер вздохнул во сне, повернул голову набок, и его лицо стало чуть спокойнее. Аластор выпрямился и отошел к окну. Прочь от дивана, прочь от этого странного, пугающего желания заботиться. Он снова сел в кресло и уставился в багровую мглу за стеклом.

***

После ухода Люцифера комната опустела. Воздух, казалось, стал легче, свободнее. Аластор должен был почувствовать облегчение. Должен был вернуться к своим делам, к своему распорядку, к своей идеально выстроенной жизни, в которой не было места случайностям и спонтанным порывам. Но облегчения не было.  Быстро собравшись, он вышел из отеля и направился прямиком в город. Не в Пентаграм-сити, с его шумными улицами и вечными толпами грешников, а дальше, в те районы, куда редко заглядывали даже местные. Туда, где тьма была гуще, а законы - призрачнее. Он шел пешком, не используя телепортацию. Ему нужно было движение, нужно было чувствовать землю под ногами, слышать звуки ада, вдыхать его тяжелый воздух. Это помогало сосредоточиться. Возвращало в реальность, где все просто и понятно: сильный пожирает слабого, хитрый обводит вокруг пальца глупого, а тот, кто не может защитить себя, становится жертвой. Аластор остановился на перекрестке двух узких улочек, заваленных мусором. Прислушался. Где-то вдалеке слышались голоса – пьяные и агрессивные. То, что нужно. Он двинулся на звук и вскоре вышел к небольшой площади, окруженной полуразрушенными зданиями. В центре горел костер, вокруг которого сидели пятеро. Грешники, судя по виду - опустившиеся, злые, голодные. Те, кому нечего терять. Аластор вышел на свет костра, и его тень метнулась по стенам домов. Грешники замерли, уставившись на него. — Какого хера... — начал один, самый крупный, с бычьей шеей и мутными глазами. — Доброе утро, джентльмены, — произнес Аластор с легкой, почти дружелюбной улыбкой. — Не возражаете, если я присоединюсь? Они не возражали. Вернее, не успели возразить. Аластор двигался быстро - быстрее, чем они могли уследить. Трость описала в воздухе дугу и с глухим стуком встретилась с черепом первого. Тот рухнул, даже не вскрикнув. Остальные четверо вскочили, но было поздно. Аластор уже был среди них, его движения были точными. Никакой театральности, никаких лишних жестов - только холодная, эффективная механика убийства. Через три минуты все было кончено. Пятеро грешников лежали на земле, и их души - темные, вязкие сгустки энергии - медленно поднимались над телами, готовые рассеяться и отправиться на перерождение. Аластор не дал им уйти. Он вдохнул глубоко, и души, одна за другой, втянулись в его легкие, заполняя пустоту внутри горячим, обжигающим теплом. Голод отступил, уступая место сытости и силе. Аластор стоял посреди импровизированного костра, глядя, как догорают тела, и чувствовал, как энергия растекается по его телу, восстанавливая потраченное за ночь. Поправив свой излюбленный костюм и прокрутив в руке трость, он пошел прочь, не оглядываясь на догорающие тела. Такого рода развлечение позволяло сполна набраться энергии и отвлечься от различных ненужных мыслей, особенно мыслей о Люцифере. И это помогло.

***

Аластор вернулся в отель ближе к вечеру. Он планировал сразу подняться в свои апартаменты, запереться там и провести остаток дня за прослушиванием эфира - это всегда успокаивало, возвращало ощущение контроля. Но судьба распорядилась иначе. Энджел поджидал его в холле. Сидел в кресле, закинув ногу на ногу, и листал какой-то модный журнал. Увидев Аластора, он отложил журнал и расплылся в той особенной, сладкой улыбке, которая обычно предвещала неприятности. — О, какие люди! — сказал он, вставая и направляясь к Аластору. — А мы уж заждались. Решили, что ты сбежал от нас. Аластор остановился и окинул его ледяным взглядом. — Я не обязан отчитываться перед тобой о своих передвижениях. — Ой, да ладно тебе, — Энджел бесцеремонно подхватил его под руку и повлек к диванам. — Я не отчитываться зову, а поговорить. По-дружески. — У нас нет ничего общего, что можно было бы назвать дружбой, — вырвав руку из хватки грешника, Аластор с явным презрением протер ее об ткань пиджака. — Ну, тогда по-соседски. — Энджел устроился на диване, уставившись на Аластора своими большими глазами. — Где ты был? — Охотился. — А-а-а, — протянул Энджел понимающе. — Ну да, ну да. Подкрепился? — Он склонил голову набок. — Хотя погоди-ка. Ты выглядишь...не как тот, кто только что отлично поохотился. Ты выглядишь как тот, кто все еще голоден. Только голод у тебя какой-то другой. Аластор напрягся. Энджел был проницателен - гораздо проницательнее, чем можно было предположить, глядя на его легкомысленный образ. — Если у тебя есть что сказать, говори прямо, — отрезал Аластор. — У меня нет времени играть в загадки. — Ой, прямо сразу в загадки, — Энджел закатил глаза, но потом стал серьезнее. — Ладно. Скажу прямо. Люцифер сегодня на завтрак выглядел так, словно провел ночь не в своей постели. Вернее, не в постели своей жены. Аластор молчал. Его пальцы выбивали дробь по рукояти трости - единственный признак нервозности, который он позволял себе в такие моменты. — И что ты хочешь услышать? — спросил он наконец. — Подробности? Или, может быть, ты решил шантажировать меня? — на лице заблистала опасная улыбка. — Шантажировать? — Энджел искренне удивился. — Шантажировать Радио-демона, у которого в подчинении половина Пентаграм-сити? Я жить хочу, знаешь ли. — Тогда зачем этот разговор? Энджел сделал небольшую паузу. Его лицо, обычно такое легкомысленное и игривое, стало неожиданно серьезным. Он подался вперед, сокращая расстояние между ними. — Я видел как он на тебя смотрит, — тихо сказал он. — Смотрит так, словно ты единственное, что у него осталось. Аластор хотел возразить, хотел осадить этого наглого паука, но слова застряли в горле. Потому что он знал, что Энджел прав. Он видел этот взгляд. Чувствовал его на своей коже всю ночь, даже когда Люцифер спал. — И он явно не заслуживает того, чтобы его разбивали вдребезги. — Энджел понизил голос почти до шепота, — Он и так разбит. Ты посмотри на него — он же ходит и сыплется на ходу. Он думает, что хорошо скрывает это, но нихрена. Аластор смотрел на него долго, очень долго. Впервые за весь их разговор он не видел в Энджеле легкомыслие. Он видел того, кто знает, что такое боль. Кто сам был разбит вдребезги и кое-как склеен. Кто боялся, что кто-то другой пройдет через то же, что прошел и он. Энджел встал, одернул короткую юбку и посмотрел на Аластора сверху вниз. — Я не лезу в твои дела и никому не скажу о том, что видел. Я помню наш уговор, — после своих слов он развернулся и пошел прочь, громко цокая каблуками. У дверей холла он остановился и чуть повернул голову в сторону грешника. — И еще…Я слышал мелодию сегодня утром и заглянул в его кабинет. Он делает шкатулку и ее мелодия…грустная. Очень. Он все время что-то делает для мертвых. Может, пора уже кому-то сделать что-то для живого? И вышел, оставив Аластора одного в пустом холле. Аластор долго сидел неподвижно, глядя в одну точку. Его пальцы больше не выбивали дробь по трости - они просто лежали, расслабленные. Внутри было странное, непривычное чувство, которое он не мог идентифицировать. Он подумал о шкатулке. О мелодии, которую случайно поймал прошлой ночью, проходя мимо мастерской. Она действительно была грустной. И красивой. Как все, что делал Люцифер. А кто-то делал хоть что-то для него? Аластор резко встал, оборвав эту мысль на полпути. Нельзя было позволять себе думать так. Нельзя было позволять себе чувствовать. Это была ловушка, мягкая, теплая, уютная ловушка, которая затягивала и душила. Он направился к лестнице, ведущей в его крыло. Но на полпути остановился, развернулся и пошел в другую сторону. К мастерской. Он не знал, зачем идет. Не знал, что скажет, если встретит Люцифера. Но ноги несли его сами, и он позволял им это делать.