О чём-то недопустимо простом

      До больницы Леви добрался бегом. Девушка, сообщившая столь желанную новость, бежала за ним. Что-то кричала ему в след, о том, что можно прийти пойти, когда закончится дождь. Он не слушал. Слишком сильно было желание увидеть воочию подтверждение недавно услышанным словам.       В приемной было не так людно, как вечером. Присутствующие одаривали промокшего до нитки капитана, влетевшего в больницу, вопросительными взглядами. Некоторые напрягались или откровенно пугались. Бояться людей в погонах у горожан уже вошло в привычку. Но сейчас на это Леви не обратил на это никакого внимания. Знакомая женщина в белом халате о чём-то беседовала с медбратом. И хоть она была последним человеком, с которым Леви хотел бы начинать диалог, она наверняка могла ему подсказать где искать Ханджи. — Капитан, вы уже здесь? — Врач заметила как он направился к ней и тут же забыла про стоящего рядом с ней подчинённого. Сейчас её легкая дежурная улыбка не раздражала да и выражение лица в целом уже не казалось таким бесчувственным и злобными. А может она и изначально не выглядела как змея, и всё дело было в неприятных обстоятельствах их знакомства? Тем не менее, сейчас, зная какую информацию она сообщит, Леви бы не стал отрицать наличие привлекательных черт в её наружности.       Подойдя, Леви коротко кивнул, пытаясь унять собственное нетерпение. — Как прошла операция? — Без осложнений. Лезвие не задело ни одного жизненно важного органа. Знаете выражение «в рубашке родиться»? Уж очень подходит, ибо никак иначе такой уровень удачи не объяснить.       Действительно, это выражение подходило Ханджи. Ситуаций, когда она чудом уходила от смерти на памяти Леви было множество. И каким же счастьем было осознавать, что эта ситуация ничем не отличалась от предыдущих. — Тем не менее, я настаиваю на том, что бы она хотя бы пару дней полежала у нас. Всё таки, рана глубокая. Нужно убедиться, что всё заживёт правильно и не пойдёт заражения. Уж очень сомневаюсь, что нападавший, перед тем как кинуть нож, продезинфицировал его. — Да, конечно. — Леви согласно кивнул, слегка замявшись на пару секунд. И продолжил, не припоминая, когда последний раз говорил что-то подобное. — Спасибо вам за то, что вы делаете. — Профессия такая. — Она улыбнулась, склонив голову слегка на бок. — Вы ведь явно пришли не ко мне. Ханджи Зоё в седьмой палате. По лестнице подниметесь и направо. Только, если она спит, лучше не будите. — Спасибо.       Леви разворачивается, испытывая облегчение от того, что не нужно тратить время на формальности, и идёт к лестнице. Останавливается, опускает взгляд на очки. Как и он сам, промокли. — У вас не будет салфетки или платка?       Женщина, провожавшая его взглядом, заметив как Леви обернулся, выгибает бровь. Нарочито долго осматривает его с ног до головы, игнорируя пару очков в руке. Её губы сжимаются, словно она сдерживает себя в попытке не сказать лишнего. Уголки губ приподняты. Рука опускается в карман медицинского халата, извлекает белый кусок ткани и протягивает ему. — Уверены, что вам хватит?       По всей видимости, это была шутка про рост. Завуалированная, еле считываемая. Безопасная. Ведь вопрос был совершенно обычный, возможно, даже уместный. Лишь слабо прикрытая самодовольная ухмылка выдавала её змеиную сущность. Леви берёт платок. От того, чтобы высморкаться в него и бросить ей в лицо, останавливал лишь факт того, что она лично приложила не мало усилий, что бы спасти жизнь Ханджи. Он молча протирает очки, сверля её холодным взглядом. Отдает платок и уходит.       И всё же, ничего приятного в ней нет.       

***

      Леви простоял под дверью с табличкой, на которой черным углём была вырисована цифра семь, около пяти минут. Рука застыла над медной ручкой, всё никак не решаясь прикоснуться и надавить, что бы открыть дверь. Что-то, похожее на неуверенность, не позволяло пошевелиться. Причину этого волнения сложно было определить. В нём вдруг заиграли простые человеческие чувства. Смущение. Стеснение. Трепет перед встречей с кем-то дорогим и безусловно важным. До этого ему казалось, что хотя бы этого он был лишён. Нарастало и негодование. Озлобленность и на неё и на себя одновременно. На себя — за то что не смог ничего сделать, что бы предотвратить это внезапное покушение. А на неё — за то, как легко она смирилась с собственной смертью.       Сколько же радости было в ней в тот момент. Последний раз такую улыбку он видел, когда… Уже и не вспомнить когда видел. Раньше она почти не сходила с её лица. Потом стала появляться реже, не так ярко, без смеха, без восторженных возгласов. Потом совсем пропала. Повода не было. Военный переворот, Шиганшина, 14-й Главнокомандующий, Гриша Йегер с его дневниками. И получилось, что единственным поводом улыбнуться оказалась собственная смерть.       Она даже не пыталась ухватиться за жизнь, словно всё это время только и ждала, когда какой-то чудак вонзит ей что-нибудь поострее в жизненно-важный орган. Мог ли он винить её за такое принятие?       Возможно, он так бы и размышлял об этом, не решившись войти, но со стороны лестницы послышались шаги. Попадаться кому-то на глаза в таком нелепой позе не хотелось. Рука наконец обхватывает ручку и дверь податливо открывается, завлекая внутрь.       Он тут же закрывается. Пару секунд стоит спиной к кровати, не решаясь посмотреть. Надеется, что сейчас она его окликнет, но в палате было гнетуще тихо. Что за шумоподавляющие окна в этой больнице? Даже дробь дождя по внешнему подоконнику почти не слышно. В комнате, по ощущениям, был не воздух. Что-то более тяжелое, вжимающее в землю, вытягивающее силы. Дышать можно, но не бесплатно. Леви поворачивается.       Ханджи лежала ровно на спине, руки сцеплены в замок на животе, глаз закрыт. Повязка, закрывавшая пустую глазницу, слегка задралась. Медленно поднимающаяся и опускающая грудь — единственное, что выдавало в ней жизнь. Если бы до этого врач не заверила его в том, что её жизни ничего не угрожает, Леви бы начал беспокоиться. Весьма странный выбор позы для сна у человека, который идёт на поправку.       В палате было две кровати, но занята лишь одна, на второй не было матраса. Его, вероятно, забрали, что бы уложить другого пострадавшего. У каждой кровати стояло по стулу. Роль тумбочки выполнял подоконник. Леви идёт к окну. Конечно, тяжело здесь было находиться не из-за затхлого воздуха, но проветрить всё равно не повредит. Ветерок, проникший с улицы напоминает об висящей на нём промокшей одежде.       Зябко.       Повернувшись к кровати, он смотрит на неё сверху вниз пару секунд и садится на стул. Будить не собирался, как бы ему ни хотелось высказать ей всё. Возмущение. Облегчение. И не только это. Уходить не планировал. Не сейчас. Нужно было посидеть рядом, даже если она спит. Успокоиться.       А Ханджи не спала. Проснулась незадолго до появления Леви. Выслушала пояснительную речь медбрата, не сильно вникая. Когда тот ушёл, осталась наедине с собой. И чувствовала себя наиотвратнейше. Деревянный потолок, плохо видимый без очков, не был похож на что-то из загробного мира. В нем не было ничего чарующего или загадочного. И никакой блаженной лёгкости в теле не было. Наоборот, в области живота давила тупая боль, которую не сильно облегчал достаточно тугой и многослойный бинт. Голова тяжелая, как после дешевой водки. Но мозг на удивление подробно и точно помнил всё, что было до. Помнил ту безмятежность. Помнил жёлтое тепло. И помнил каждое озвученное слово.       Как только она предприняла вялую попытку приподняться и сесть, услышала как кто-то подошёл к двери с наружной стороны. И так и остался стоять. Врач бы так не медлил. А кроме лекарей к ней мог прийти только один человек. Только обычно он появляется резко, никогда не стучит, а с порога заявляет о причине своего визита, не утруждая себя чем-то похожим на приветствие. А сейчас стоит и, наверняка, гипнотизирует ручку. Сомневается, нужно ли ему входить?       Этого Ханджи и боялась. Она сказала то, чего не должна была. И настал момент, когда за эти слова придётся ответить. Пока не ясно как. Будь то неуклюжие попытки уйти от щепетильной темы или наглое отрицание случившегося, итог будет один — неловкость. Ощущение, которое до этого ни разу не возникало между ними. А что хуже, придётся дальше жить, стараясь вести себя так же, будто ничего не произошло. Но всё уже произошло и эта мысль вряд ли так просто покинет её беспокойный мозг.       У них всегда всё было сложно. Всё в природе Ханджи противоречило Леви и наоборот. Различались самые ключевые личностные качества и мировоззренческие установки. Столько усилий было приложено для смирения с их абсолютной несовместимостью, но необходимостью сражаться вместе. Столько притирок и разной степени успешности попыток достичь компромисса. При всей симпатии, при долге ладить, им друг с другом было трудно находиться в состоянии штиля. Уж слишком они разные. Лишь в последние пару месяцев, когда судьба перестала скромничать на злую иронию, у них, казалось бы, получилось достигнуть столь желаемой идиллии. Почти не спорили, а если и спорили, то о вещах на столько мелочных и вторичных, что не было и повода из-за этого огорчаться. Они научились вместе молчать, научились вести диалог, который не перерастёт в взаимное высказывание претензий. Пусть для этого потребовалось потерять всё, но они всё же смогли по-настоящему принять друг друга. Леви больше не пытался что-то изменить в Ханджи, а Ханджи больше не пыталась что-то доказать Леви. Странная, но всё же, гармония. И она была разрушена сочетанием нескольких слов, брошенных в полной уверенности, что за ними не придут последствия. Пришли.       Ханджи снова легла, сложила руки на животе, закрыла глаз. Надежда была на то, что Леви примет её за спящую и уйдёт. Отчаянная попытка отсрочить неизбежный разговор. Провальная. Он остался.       Тишина. Для него — грустная, но одновременно успокаивающая. А для неё — тяжёлая и гнетущая.       Леви был погружён в свои мысли. Не сильно радостные, но сейчас, хотя бы, избавленные от чувства безысходности и потери. В голову вдруг начал лезть быт и обязанности. Нужно было написать письмо в штаб разведчиков. Не было известно, посвящены ли ребята в события, произошедшие вчера на закате, но слухи расходятся быстро и, как водится, достоверностью не славятся. Необходимо донести реальное положение дел. Королева уже наверняка осведомлена о случившемся. Сам Леви планировал остаться в городе до выписки Ханджи. Одну оставлять её было нельзя, да и у разведкорпуса в ближайшее время каких-либо заданий не предвиделось. Его немногочисленные члены смогут чем-то себя занять во время отсутствия главнокомандующего, в этом сомнений не было. Ещё нужно бы раздобыть для Ханджи новую рубашку, старая разрезана. И отстирать от крови штаны. А перед этим забрать их у врачей. Или тоже новые купить.       Размышляя об этом, Леви не думал, что его молчание сейчас хоть как-то влияет на Ханджи. А она всё воспринимала по-своему. Ей казалось, что он её испытывает. А может быть и сверлит недовольным взглядом. Давит, заставляя прекратить притворяться. И этому абсолютно выдуманному давлению оказалось невероятно сложно противостоять. Она пыталась. Но продержалась не долго. Лучше выслушать нескончаемый поток возмущений, чем терпеть это. — Я не сплю. Начинай. — Её тихий голос, совершенно внезапно прервавший тишину, заставил Леви вздрогнуть, словно выходя из дремоты. Ханджи открыла глаз, но на него не смотрела. На потолок смотреть было проще.       Капитан непонимающе уставился на неё. Проскочила мысль о вероятности бреда. Может быть она ещё не до конца пришла в себя? — Что начинать? — он спросил привычно и почти безэмоционально, если не считать нотки удивления, скрыть которые не удалось.       Ханджи повернула голову на бок, к нему. Смотрела на лицо, но выражение отличить не могла. Плохое зрение. А где были очки она не знала. И то, что они лежали у него в руках, тоже не видела. — Говорить. О том, что ты предупреждал. О том, что я веду себя как безмозглая дура. О том, что изначально было ясно, что идея херовая. В выражениях не стесняйся. — Не буду. — Леви вздыхает, то ли от облегчения, что никакого бреда у неё нет, то ли от тяжести предстоящего разговора. Он протягивает очки к её руке. Ждёт пока она их наденет и лишь тогда продолжает. — Ты всё про себя прекрасно знаешь.       Ханджи цепляет очки на нос и не без удивления понимает, что на лице Леви нет и тени укоризны. Вместо неё было какое-то странное сочувствие, с которым обычно смотрят на бездомных щенков. Необычно. И не то что бы хорошо. — Знаю. Ханджи виновато поджимает губы. Взгляд цепляется за темные следы под его глазами. Явно больше, чем были вчера. Этой ночью он не спал. И сухого места на нём не было. Вечно аккуратно уложенная чёлка липла к лицу. Промокшая рубашка прилегала к телу. Наверняка в этом не было ничего приятного. Вот только в его взгляде нет и намёка на дискомфорт.       Леви не спешил заговаривать о том, что сейчас было на уме у обоих. И чем дольше они молчали, тем больше в груди у Ханджи крепла навязчивая идея оправдаться. Она заглушала желание делать вид, что ничего не произошло. Но оправдаться не за то, что выбрала самый рискованный план из возможных. И даже не за то, что так легко согласилась сбросить с себя бремя главнокомандующего. Оправдаться хотелось за конкретные слова. Но не соврать. Это было бы глупо. Лучше уж ничего не говорить. — Пойми, Я думала, что это конец. И решила, что не сказать было бы неправильно. — Она улавливает то, как напрягаются его плечи. Рука Ханджи поднимается в момент, когда он открывает рот, показывая, что она не договорила. — Но. Я выжила. А поэтому, будь добр, забудь то, что я сказала.       Леви опускает плечи, некоторое время смотря на неё. Сложно было унять возмущение. Промолчать было бы неправильно, будь они кем угодно, но не солдатами. И, видимо, тогда она действительно забыла о погонах, почувствовала себя простым человеком, отбросив чин как можно дальше. Ничего не говорить было правильно. Так же как было правильно сейчас согласиться с её просьбой. Он переводит свой взгляд на собственные ладони. — Не могу. — Как это понимать? — Ханджи от удивления приподнимается на руках, принимая промежуточную позицию между «сидеть» и «лежать.» В голосе неконтролируемо появляется строгий командирский тон, словно перед ней был провинившийся кадет.       Капитан бросает на неё короткий взгляд, обеспокоенный не столько необходимостью сказать что-нибудь на неудобный вопрос, сколько тем, что она поднялась. Признаков того, что ей больно не заметил.       С ответом не торопился. Думал, не решаясь встретиться с ней взглядом. От этого ответа зависело всё, что будет дальше. И, к сожалению, выбор был не о том, будут ли они они счастливы вместе или нет. Не будут. Вместе не будут и счастливы не будут. Но выбирать нужно было между долгом и совестью. Он должен придумать любое оправдание для своей неспособности забыть её слова и не имеет права озвучить истинную причину. Но сколько он ещё будет врать ей и самому себе? У всего были свои пределы, в том числе и у возможности скрывать истинные чувства. Может быть, если бы тогда она не озвучила свои, Леви бы смог молчать. Но теперь был убеждён в том, что рано или поздно всё же озвучит очевидное. К тому же, Ханджи сейчас с ним откровенна. На такое нечестно отвечать ложью. — Мне действительно надо проговаривать это? — Он всё ещё не смотрит на неё. — Нет. Но всё же скажи.       Пока он взглядом прожигал собственные ладони, Ханджи смотрела на него, стараясь улавливать каждое изменение в его невыразительной мимике. Пальцы, ведомые переполняющим её переживанием, вцепились в ткать простыни.       Тихо. Оба в определённый момент даже дышать перестали. Каждый понимал бессмысленность этого диалога, тупиковость ситуации в целом. Но она всё равно мысленно умоляла его озвучить очевидное, а он не находил в себе сил ослушаться. Но так же не мог подобрать слов. Сильнейший воин человечества сейчас чувствовал себя слабее бабочки-однодневки. Просьба об откровении. О доверии. Именно такой смысл имели её слова. Именно такими их он для себя определял. — Не смогу забыть, потому что… — Он заставляет себя посмотреть на неё. О таком не говорят, изучая собственные мозоли на подушечках пальцев. — Потому что сам много думал об этом. — Он колеблется. Размышляет, имеет ли возможность остановиться на этом. Имеет. Но не может. Не сейчас, не когда он смотрит на это выражение лица. Перед ним не было главнокомандующего. Перед ним была Ханджи. Та самая, которая подошла расспрашивать о секрете силы Леви, во время его первой вылазки за стены. Та самая, которую не стесняли протоколы и чины, которая озвучивала самые смелые догадки и идеи с блеском в глазах. И та, кто не боялся говорить искренне и требовал это от других. Леви поддаётся. — И понял, что был бы не против... Хотел, если бы ты поспала у меня на руках.       Теперь уже пытливо смотрел он. А она не сразу осознала смысл сказанного, будто Леви заговорил с ней на другом, незнакомом языке. Потом отводит взгляд слегка в сторону, и приподнявшиеся уголки губ сообщают, что она всё поняла. И была рада это услышать. Если бы комнату освещало что-то кроме первых лучей неспешно восходящего солнца, слабо пробивавшихся сквозь дождевые тучи, Леви смог заметить лёгкий румянец на её щеках. Но позволить ему видеть, какой силы ликование вызывали в ней его слова она не могла. Ханджи коротко качнула головой, заставляя себя успокоиться. — Спасибо, что сказал. — Она посмотрела на него с редкой серьёзностью и еле уловимой грустью, причиной которой была невозможность ответить на эти слова иначе.       Друг на друга больше не смотрели. Снова задумались. Оба очень долго бегали от признания, боясь последствий. Вернее их неизбежного отсутствия. У них не было других вариантов, кроме как делать вид, что сейчас ничего не произошло. Но как же было приятно знать. Это грело беспокойную душу, это предавало сил. Это порождало странную уверенность в том, что можно зайти ещё дальше. Убедить себя, что эта больничная палата не является частью остального мира, а находится где-то в космосе, в параллельной вселенной, где законы другие. Реальность была за окном, за дверью, за стенами. Она окружала комнату, но никогда бы не посмела зайти внутрь. И что, если согласиться на эти условия? Озвучить всё, что так долго скрывалось, но условиться оставить всё это здесь. Не неси с собой. Позволить себе в первый и последний раз побыть людьми. — Знаешь… — Голос звучал осторожно.              Ханджи не была уверена, что может ступать на этот тонкий лёд и делает паузу, достаточную для того, что бы Леви перебил её и заставил отбросить эту залётную шальную мысль раз и навсегда. Но Леви лишь молча поднимает на неё глаза. Ханджи даже удивлённо поворачивается к нему, одним изгибом бровей вопрошая «Ты меня не остановишь?» Он лишь молча смотрит на неё. — Окажись мы в любых других обстоятельствах, то не переносили бы друг друга на дух. — Она усмехается от осознания этого.       Не было каких-то параллельных вселенных, где они были бы друг другу ближе, чем в этой. А в этой они не могли быть чем-то большим, чем боевые товарищи. Тоже не малая близость, требующая вверить другому собственную жизнь и понадеяться, что в опасный момент не предаст. Ханджи не нужно было влюбляться в него, что бы назвать самым близким человеком. Кроме него, все претенденты на такой статус давно грелись в земле. А он видел её любой. И был рядом с ней в любом её состоянии. Уже в этом было не мало близости, сравнимой с интимной. И всё же, хотелось большего. Глупо? — Нет. — Он отрицательно качнул головой. — Просто бы не пересекались. А если случайно и встретились, то вряд ли бы захотели повторить такое. — Он был не согласен с формулировкой, но с сутью солидарен абсолютно. Тут она была права. Все эти годы они были вместе вопреки собственному желанию. А потому нынешняя ситуация начинала им обоим казаться абсурдной. — Пожалуй… — Она кивает. Но снова молчать не собирается.       Она шагнула на лёд и до сих пор не провалилась. Он её не остановил, но сам всё ещё стоял на твёрдой поверхности, не торопясь идти за ней. В его глазах противоречие. Детское желание испытать удачу и разумное осознание неизбежного провала в холодную воду. Ханджи давно поняла, что слушая лишь разум можно всю жизнь простоять на берегу, никогда не ощутив чего-то что наделило бы бытие смыслом. Удовольствие и боль всегда ходят под руку и познать лишь что-то одно невозможно. — Но мне хочется верить, что, в каком-то из этих гипотетических сценариев, я бы позвала тебя на… — Она задумывается, обнаружив в своём привычном лексиконе отсутствие подходящего слова. Она говорила не об аудиенции, не о совещании и даже не о простой «неформальной встрече». Нужное слово она знала, вот только произносить его в контексте себя казалось чем-то странным. Снова появилось ощущение, что они говорят на другом языке. — Свидание? — Ты? — Леви переспрашивает с каким-то недоверчивым скептицизмом. — Я. Не ты же. — В голосе Ханджи проскакивает возмущение и настойчивая убеждённость в истинности своих слов.       Она наконец садится, слегка кривясь от боли, вызванной лишним телодвижением. Ловит на себе обеспокоенный взгляд и тут же отрицательно качает головой, мол, нет повода для переживаний. Сидеть она могла. Убедившись в этом, Леви хотел возразить. Ханджи его опередила, но теперь на смену императивности в интонации появилась робость. — А ты бы пошёл?       Очередная провокация. Если возвращаться к метафоре со льдом, сейчас Ханджи протягивала ему руку, предлагая последовать за ней, доверившись замёрзшей воде. Она не заставляла, понимая, что её инициатива может привести к смертельному обморожению, в случае раскола. Но и руку не опускала. Стояние на берегу было гарантией безопасности и стабильности. Но вместе с угрозой, оно не подпускало к нему и чувства, эмоции, ощущения. Всё то, чем была ценна жизнь. Познать всё это можно было лишь приняв собственную смертность. Тот, кто не боится потерять жизнь, сможет вкусить сладость её плода, а тот, кто вцепится в неё, боясь разжать пальцы, всё своё время время потратит на страх перед гипотетической горечью кожуры. А умрут всё равно оба. И предложение Ханджи состояло в рискованной попытке достать этот плод. Гарантий успеха не было, но лично для себя она решила, что упускать такой шанс не хочется. Однако, она знала, что вероятность на успех отлична от нуля только если Леви пойдёт с ней. Но он не был обязан идти за ней. И она соглашалась с этим. Выбор останется за Леви. — Пошёл бы. — Серьезно? — Ты же позвала.       Универсальное объяснение большинства действий Леви за последние годы. Он мог не соглашаться с её мыслями, возмущаться её абсурдным и импульсивным поступкам, озвучивать несогласие, не подбирая мягких слов. Но это никогда ничего не меняло. Ханджи принимала решение и никогда не отступала. Леви перед ней бессилен. Что в этой вселенной, что в какой-либо другой. Да и дело уже давно было не только в неспособности отговорить. — Ты же сказал, что мы даже первую встречу повторить не хотели бы. — В сценарии, где ты меня зовёшь, мы повторили встречу. И если сложились условия, в которых ты меня приглашаешь, значит сложились и условия при которых я соглашусь.       Сидят. Смотрят друг на друга, одновременно понимая всё и не понимая ничего. Оба сейчас могли сравнить себя со слепыми котятами, на столько непривычными и несвойственными им были такого рода диалоги. Сильнейший воин и невероятного склада ума учёный. Люди, которые в своей профессиональной среде, даже действуя в пол силы, одолеют большинство противников, когда дело дошло до простой человечности, были беспомощны. На лёд ступили и вдруг осознали, что вместо ног у них копыта. — А ты… — Леви запинается. Затем хватается рукой за лоб, вздыхает особо досадливо. — Нет, забудь. Это уже глупо. — Леви, всё что сейчас происходит — апофеоз глупости. И твоей, и моей. — Ханджи со снисходительной улыбкой закатывает глаз. — Говори уже.       Она хотела добавить «другого раза не будет». Но не сказала. Не потому что он будет. В том, что диалог, происходящий в больничной палате, никогда не должен быть повторён, она была убеждена. И вне зависимости от того, как он закончится, лично Ханджи сделает всё, что бы он никогда не повторился. Когда она будет выписана, к ней вернётся тяжесть погон и ответственность за всё население острова. И позволить себе иметь чувства, даже просто думать о возможности любить, было моральным разложением и государственной изменой. Но вслух она это не сказала. Не хотела портить момент. Да и смысла не было — Леви и так это знал. — Ты любишь цветы? — Этот вопрос появился у него в голове ровно в тот момент, когда она произнесла слово «свидание». Именно это стало первой ассоциацией. — Цветы? — опять другой язык, смысл доходит не сразу. — Не знаю… Ну, а как можно их не любить? Они красивые и пахнут хорошо. Получается, люблю. — Все одинаково любишь? — Э… — Ханджи озадачено чешет затылок.       С титанами разбираться было проще, чем понять, одинаково ли она относится к видам растений с цветными бутонами или всё же нет. Чтобы любить что-то больше или меньше, нужно в нём разбираться. Особых знаний о цветах у неё не было, даже названий многих она не знала. Знала розы. Они были на эмблеме гарнизона, а от того ассоциировались с ленью и трусостью. Слышала про тюльпаны, которые культивировались лишь в одном поселении близ столицы из-за привередливости к почве и способу выращивания. И стоили они не мало. Ещё были полевые цветы. Они напоминали детство. Ромашки были верными советниками, когда приходилось делать нелёгкий выбор. Лепестки клевера были сладкими у основания. Измазав руки и шею стеблем ландыша можно было представлять себя столичной модницей, прикупившей себе новые духи. Полевые цветы выигрывали своей практичностью. Из них выбирать было проще. — Одуванчики люблю. В детстве часто плела из жёлтых одуванчиков венки, а белые было приятно сдувать, загадывая желания. — А они когда-нибудь сбывались? Желания. — простота задаваемых вопросов очень странно сочеталась с серьезным выражением лица Леви. — Почти никогда. Да наверное никогда и не сбывались. Хотя, эти желания я забывала спустя пару минут, после того как загадывала. Может и сбывались. Но одуванчики я любила вне зависимости от этого. — Ханджи вовремя остановила себя перед попыткой задать вопрос о детстве Леви и его детских желаниях. Она знала, что он из подземного города. И прекрасно знала, какой была ситуация там во времена их молодости. Леви почти ничего не рассказывал про свои ранние годы. Только то, что ни за что не согласится вернуться в ту беспросветную грязь и хтонь. Вряд-ли ему понравятся расспросы о детстве.       Леви замечает её запинку и быстро понимает, что именно она не озвучила. С благодарностью кивает. — Буду знать.       Ханджи только после этой фразы понимает, что такие вопросы просто так не задают. Он хочет принести ей цветы. Одуванчики. Ханджи хочет тут же возразить. Это будет лишним. Да и Леви явно не оценит красящее свойство жёлтых лепестков. Но ей было бы приятно получить букет… От него. Это было бы мило. К тому же, букеты дарят по разным поводам. Всё дело было в трактовке. Цветы носят в больницы как акт неравнодушия и как пожелание скорейшего выздоровления, верно? В таком случае, она может их воспринимать именно так. Слов протеста она так и не озвучила. — Знаешь, что иронично? — Леви убеждается, что она его слушает, и продолжает. — Ты постоянно оказывалась в ситуациях, когда могла погибнуть. Мне иногда казалось, что ты делаешь всё, что бы подойти к смерти вплотную и в очередной раз испытать судьбу. Но что-то я не припомню других подобных признаний.       Слишком точное попадание в очень уязвимую и свежую рану. Ханджи передёргивает от этих слов. Он очень верно заметил. Ситуаций, когда Ханджи думала, что вот-вот распрощается с жизнью, было не мало. Но между всеми предыдущими и этой была существенная разница. Смерти она, как и любой бывалый разведчик, не боялась. Но вместе с этим, готова была отчаянно бороться. Рисковать, но всё равно изо всех сил стараться выжить. Так было до того, как она стала главнокомандующим. С тех пор многое поменялось. Другой статус, другие обстоятельства и кратно возросшая ответственность, для которой она точно не была создана. И во время её выступления перед горожанами, смерть, пришедшая в обличие кухонного ножа, вдруг вместо угрозы, обернулась спасательной веткой. Возможностью уйти от нерешаемых проблем. Так почему она будет ей противиться? Истекая кровью у него на руках, Ханджи поняла, что больше не хочет бороться за жизнь. Она приняла свою смертность и согласилась с ней. Она была готова к тому, что всё закончится на том холодном полу оружейного склада. Потому и начала прощаться.       Ханджи представляла, какую ярость у Леви вызовет такое объяснение. Тут уже дело было не в нежелании портить момент. Озвучив эти мысли, она признает, что готова сдаться. И эти слова не получится оставить в стенах больничной палаты. Это намного серьезнее. Поэтому она решила утаить эти детали. — В других ситуациях я могла что-то предпринять. Да, без гарантии успеха, но выбор был. А когда нож уже у меня в животе и перед глазами всё плыло, что я могла? Вот и разоткровенничалась. — Чем ближе смерть, тем бессмысленнее поступки умирающего. — Леви озвучил фразу, которую ему когда-то, в прошлой жизни, сказал Кенни. Контекст тогда был совсем другой. Это было предостережение, призыв не расслабляться, даже когда кажется, что соперник точно умрёт. Но сейчас эта фраза, как ему казалось, максимально точно описывала ситуацию в Каранесе.       Ханджи была согласна с таким описанием. Эта фраза неожиданно сильно зацепила. Она запомнила её. — Как твоя рана? — Не знаю. Сказали, что проблем быть не должно. Завязали достаточно туго. — Ханджи опустила глаза на область живота, где были наложены бинты, скрытые от глаз больничной сорочкой. — Сказали, что шрам останется. Пополнение к коллекции.       Шрамов у неё было много, но все преимущественно на руках, ногах, плечах. И не особо большие, легко скрывались под одеждой. Только для потерянного глаза пришлось обзавестись дополнительным элементом ежедневного гардероба. Но по поводу следа на животе она сильно не переживала. Не он первый и не он последний. Да и место не приметное, в отличие от той же пустой глазницы. — Что в итоге с бунтом? — Ханджи очень не хотела акцентировать внимание на своих ранениях.       Губы у Леви принимают промежуточную форму, между улыбкой и скривлением от какой-то боли. — Считай, что благодаря тебе, всё смогли уладить с минимальными потерями. Не выйди ты к ним и не случись покушения, так скоро они бы не разошлись. Пиксис считает, что шок от случившегося отобьёт у людей желание выходить на улицы в ближайшее время. Хорошо бы ему оказаться правым. — Получается, я была права и ты зря в меня не верил? — Ханджи не может удержаться от колкой усмешки. Леви юмора не оценил, одарив её смертельно холодным взглядом — Прости. — Сосредоточься на своих обязанностях, а публичные заявления оставь для королевских глашатаев. — Хорошо. Кто-то свыше решил мне наглядно продемонстрировать участь тех, кто отнимает чужой хлеб.       У Ханджи было неожиданно хорошее настроение, не смотря на то, что причин смеяться в их ситуации не было. Почти не было. Но одна причина улыбаться перекрывала тысячи причин рыдать в подушку. Его присутствие рядом позволяло почувствовать себя спокойно в мире, где все настроены враждебно. В его ровном и холодном тоне голоса тепла было больше, чем в растопленной печи. Несвойственная ему откровенность будоражила, соблазняя не переставать говорить о том, о чём условленно было молчать.       Она сияла. Леви видел это и не мог отвести глаза. В её взгляд вернулся огонёк, до этого лишь тлевший без особой надежды разгореться вновь. И одно это маленькое изменение делало её прекрасной во всём, ослепляя, не позволяя видеть слабости и изъяны, подсвечивая лишь силуэт. Совершенный.       Отдалённость от эфемерного идеала была её козырем. В этом была вся её красота. В смелости, граничащей с безрассудством, или именно им и являющейся. В умении находить четвёртое измерение в трёхмерном пространстве. В невозможности не засмотреться на горбинку носа, характеризующую её профиль. О, Всевышний, что с ним делала эта горбинка! В ней выражалась её стойкость, сравнимая с горой и в ней же — горб сомневающегося, думающего, мыслящего человека. Форма, подходящая под золотое сечение. Слепой глупец тот, кто не способен разглядеть в ней совершенное безупречное сочетание грации и бестрепетности. Леви тонул в осознании человеческой неспособности познать вселенную целиком. Ханджи была сравнима лишь с вселенной. Но осознавала ли она это?       Замерший на ней взгляд Леви её удивил. Ханджи не могла понять, почему он так долго смотрит. И выражение лица у него в этот момент было непривычным. Что-то внутри щёлкнуло, заставив вспомнить как она выглядит и какой элемент на её физиономии привлекал больше всего вопросов и комментариев в последнее время. Рука тянется к чёрной ткани, прикасаясь пальцами к боковому шву повязки и шершавой коже. Ханджи с неподдельным ужасом осознаёт, что всё это время часть самого отвратительного участка её тела была видна. И в этот момент на её запястье появляется крепкая хватка. — Не надо. — Просьба, больше походившая на приказ. — Надо. Не пытайся убедить меня в том, что это не уродство. Второй глаз у меня всё ещё рабочий. — Бескомпромиссный и отчаянный ответ. Пальцы Ханджи сгибаются, возвращая повязку на нужный ей уровень.       Леви искренне не понимал такой категоричности. Это отражалось на его лице в приподнятых тонких бровях. Дело определённо было не в видимой глазу ране. Ханджи не была обременена переживаниями о собственной внешности. — Это просто шрам. — Нет. — Ханджи отрицательно мотает головой и чувствует как его рука сильнее сжимает её запястье. — Это уродство. Но с любым уродством можно жить, если правильно спрятать.       Уродство. Она не описывала свой потерянный глаз никаким другим эпитетом. Повторяла одно и тоже слово, словно в ней застопорились шестеренки, не позволяя выразиться иначе. Леви лично помог ей обработать рану в пустой глазнице, когда они только вернулись с битвы в Шиганшине. И для описания кровавого месива на её лице, это слово, пожалуй, подходило. Но рана давно зажила, а «уродство» продолжало звучать. — Не смотри на меня так. — Ханджи ловит его суровый взгляд и отвечает чем-то похожим. Пытается освободить свою руку из сильной хватки. Безрезультатно. — Не неси чушь. — Леви непроизвольно встаёт, смотря на неё сверху вниз тем взглядом, которым она просила не смотреть.       Шрам уродлив был не внешне. Вернее, проблема была не в этом. Отвратительным были обстоятельства, в условии которых Ханджи его получила. Моблит Бернер, её вечный спутник и подчинённый, в последние секунды своей жизни смог толкнуть Ханджи в колодец и тем самым укрыть от взрыва колоссального титана. Спас ей жизнь. Он далеко не первый, кто погибал, помогая ей. Такое не забывается, даже если очень стараться. Но можно было хотя бы иногда притворяться, что её жизнь обусловлена чем-то кроме чужих смертей. А рана от осколка, прилетевшего в глаз, в самое видимое место, это апофеоз её ошибок. Ошибок, которые стоили слишком дорого. Именно то, что она не могла предотвратить эти жертвы, было уродством. Пока она жила, исследовала, смеялась и слышала пение утренних птиц, тела её спасителей служили кормом для опарышей. В глазах Моблита в Шиганшине, в момент когда она видела, как его уносит взрывная волна, были страх, сожаление, желание жить. Мольба, на которую она никак не могла ответить. Бернер умер. Зоё до сих пор жива. И напоминание о его жертве навсегда останется на её лице. Всё же, смерть уродлива, как бы Зоё не думала о ней прошлым вечером. А потому уродлива и Ханджи. — Этот шрам не уродство. — Леви произносит это как аксиому. В ответ получает лишь полный скепсиса взгляд Ханджи. — Это показатель твоей силы. Человеческой силы. — Замешательство на её лице вынуждает его продолжить — Ты потеряла глаз, но сама осталась жива. Не смотря на боль, потери и собственные ошибки. Это опыт, который… — Он задумывается, стараясь уместить посыл в одной фразе — который, осознав, что не смог тебя убить, сделал тебя самым сильным человеком.       Ханджи затаила дыхания, в грудь будто ударили. Эти слова было больно слышать. Потому что они указывали на её глупость и нескончаемое самобичевание. На то, как легко она ставила на себе крест, считая, что таким образом она честна перед самой собой. Что, если вся ненависть к себе это плод её конкретных мыслей и действий? Ведь Леви не видел этого уродства. Для него этого просто не существовало, в то время как Ханджи изо дня в день старалась от этого убежать. Она избавилась от всех зеркал и хоть сколько-то подобных им вещей. Она прятала шрам и постоянно следила, что бы повязка не поднималась выше положенного даже на миллиметр. Она проклинала себя за него. А Леви говорил о нём, как о чём-то, что её дополняло и возвышало. Ханджи хотела ему верить. Искренне хотела. Но не знала как. — Мне бы следовало поучиться у тебя оптимизму. — Она невесело улыбается, опуская голову. Рука отдаляется от лица, от повязки, но хватка Леви не ослабла ни на секунду.       Как до этого дошло? В какой момент вечно хмурый и скептический Леви стал большим оптимистом, чем преисполненная тягой к познанию мира Ханджи? Капитана передёрнуло, когда эти вопросы пронеслись у него в голове. Он отказывался принимать такое положение вещей. — Шутишь? — Не знаю… — менее жизнеутверждающе её голос ещё не звучал. — Ты в последнее время начинаешь говорить как я. — Это плохо? — Это очень плохо. — Почему? Я бы хотела говорить как ты. Звучать как ты. У тебя голос такой… Стойкий. Металлический. Нельзя ослушаться. — На последней паре слов голова Леви склоняется набок, но Ханджи, не без закатывания глаза, продолжает. — Создаётся впечатление, что ты всё про этот мир понимаешь и знаешь. Это вселяет уверенность. Не только в меня. Во всех разведчиков. — Она задумчиво кусает губу. — Но в меня особенно. Особенно сейчас.       Леви не моргает. Он знал, что является опорой для многих солдат одновременно. Но Ханджи говорила о нём, всё же, по-другому. С восхищением, но вместе с ним было и сочувствие. Понимание, чего стоит этот уверенный тон. И её последние слова, сказанные абсолютно серьезно, не как комплимент или заигрывание, задевали. Не просьба о чём-то, но констатация факта.       Всё так глупо получалось. Вся его непоколебимость держалась на убеждённости, что он действует не сам, а по приказу. Не он принимает решения, значит не ему быть виновным, если что-то пойдёт не так. Как только выбор оказывался в его руках, вся уверенность, вся стойкость испарялись. А Ханджи нужен был как раз тот, кто хотя бы иногда, хотя бы символически, возьмёт часть её ответственности на себя. Если он проявит инициативу, она позволит ему, не вспомнив об иерархии. Вот только готов ли он хоронить её, если его выбор окажется не верным? — Тебе не идёт. Ты должна оставаться тем, кто не боится осуществлять самые смелые догадки, а не холодным и вечно сомневающимся главнокомандующим. — Кому должна? — Её взгляд так и кричал «Ну же! Скажи это!» — Мне должна. Леви произносит это без эмоционального наполнения. Тоже, как факт, как данность. Словно тут не было причин для удивления и, тем более, для радости, которая появилась на её лице сразу после его ответа. — Тебе должна. — Она согласно кивнула.       Больно. Так ни одна рана не болит. Люди, чьи тела были изрисованы боевыми шрамами, знали это наверняка. У обоих на судьбе была написана обязанность продолжать сражаться, продолжать надевать маску силы и гениальности, продолжать видеть смерти. Однажды настанет день, когда один из них увидит второго в последний раз. Этот день точно не будет в старости. Армия и войны не позволят им ходить по земле так долго. Это произойдёт до того, как серебристый отблеск в волосах станет доминировать. Смерть близко, она дышит в спину, приходит во снах в лице погибших товарищей. То пугает, то манит, напоминая, что оружие в их руках можно применить не только на враге.       В таком мире не было места любви. Он до омерзения счастлив, когда со снисходительной улыбкой смотрит на боль кровоточащих ран, на печаль потерь, и лишающие рассудка муки познания. Любви не будет. Этот разговор исключение, которое навсегда утвердит правило. Оба это понимали. Оба соглашались. Но пока они ещё здесь… — Кто-то же должен нарушать твой идеальный и чистый мир.       …Пока они спрятаны от реальности в четырёх стенах больничной палаты… — Никогда не прекращай.       …Можно было выбрать, какую именно точку поставить на собственных чувствах. Через одну точку заявить, что погоны - не исчерпывающая их характеристика. В последний раз ощутить себя чем-то большим. Не солдатом, а человеком. Живым. Любящим и ненавидящим, плачущим и смеющимся. Тем, кому можно совершать ошибки, не боясь лишить кого-то жизни. Тем, кто может сначала сделать, а подумать уже потом. Совершить глупости и считать её своим главным и единственным верным решением, принятым за все прошедшие и грядущие года, что были им отведены.       Упасть.       Леви отворачивается в сторону окна, а Ханджи кидает взгляд в бок, замечая его руку, всё ещё держащую её за запястья. И стоило одной абсурдной и нелепой мысли появиться в её голове, как она тут же соглашается. Молниеносно проворачивает свою руку так, что бы ухватиться за его запястье. Мокрый рукав рубашки хлюпает под её хваткой. Она резко тянет его на себя, игнорируя острую боль в животе, вызванную применением силы. Он поддаётся, не успев оказать сопротивление, и осознаёт, что вот-вот упадёт всем своим весом на человека, которого менее суток назад проткнули. Точно на рану. Она отпускает его руку, он отпускает её. В последний момент успевает ухватиться за металлический бортик больничной койки, предотвратив столкновение в паре сантиметров от носа с горбинкой. Железо издаёт характерный звук. Оба замирают в этом положении. На пару мгновений. — Ты совсем больн… — Хочет возмутиться Леви, но уже в следующую секунду руки Ханджи обхватывают его лицо, а их губы соприкасаются.       Он уверен, что в этот момент какая-то его часть обрела жизнь заново, а другая — умерла. Он отвечает на глупость, увлажняя её сухие губы. Она, убедившись, что он не отталкивает, целует его со свойственной себе настойчивостью и наглостью. Не до конца верит, что это происходит. Как же долго этот навык ей не пригождался. Не просто двигать языком, но через каждое соприкосновение передавать всё то, что словами не выразит даже вечно болтливая Ханджи. Чувства умозрительны. Их не уместишь в отчёт, не рассортируешь по таблицам. Они цельны и неделимы, но их много и каждое уникально. Требовало акцента именно на себя.       Неквалифицированно, но уверенно, они заходят глубже. Не стыдясь скудного опыта. Не пытаясь действовать как надо. Капитанам и главнокомандующим нужно иметь чёткое понимание и полную осведомлённость в сфере деятельности. Людям можно кое-как. Несуразно и именно из-за этого искренне. В этот момент Леви и Ханджи проваливаются под лёд в смертельно-холодную воду и в этот же момент вкушают сладкий плод жизни.       Обоим не нужно было напоминать, что всё это недопустимо. Это их ошибка, но они совершают её осознанно, впервые ощутив безмолвие совести. Свободной рукой Леви касается её щеки. Пальцы движутся вверх, к макушке, путаясь в лохматых каштановых волосах. Руки Ханджи спускаются по шее и хватаются за промокший воротник. Она тянет его ещё ближе, убеждая его, а может, себя, что следующая секунда никогда не настанет. Хотелось остановить время и неспеша, со свойственным учёным интересом, прикасаться, пробовать на вкус, изучать и в конце концов сойти с ума от непостижимости объекта интереса.       Ни одно существо на свете, будь то простой человек или сам Бог, не имело права её осуждать за то, что она делала, за то, что она чувствовала, когда их языки сплетались. А всё потому что он не осудил.       Леви признаёт свою капитуляцию, соглашаясь с каждым движением Ханджи. Пусть для происходящего не было ни одной причины, которая была бы чем-то, кроме государственной измены, глупости или безрассудства. Пусть этому не суждено было когда-либо повториться. Сейчас всё происходящее было правильным, единственно-возможным, необходимым.       Кусая друг другу губы, они расписываются в собственной слабости. Сколько не надевай масок, сколько не получай орденов — солдат в первую очередь будет человеком. А люди ведомы страстями. Нет ничего глупее веры в то, что чувства, эмоции и желания можно подавить раз и на всегда. Нет ничего прекраснее ощущения близости. И нет ничего досаднее движения времени.       Они никогда не будут вместе. Они не имели на это права и принимали такие правила. Ради долга, ради желания спасти как можно больше людей. Вступая в разведкорпус, оба согласились не только на смерть в любой момент. Они согласились отказаться от собственной жизни, ради того, что бы она была у других. Простая или сложная. Хоть проведённая от начала до конца в подземном городе. Хоть переполненная непониманием и осуждением.       Но жизнь.        Пока была она, была и вероятность, что мальчик из трущоб станет надеждой человечества. Вероятность, что найдётся способ одолеть врага, вселявшего оцепеняющий ужас на протяжении веков.       Жизнь — величайшая ценность, которой они лишись, принеся самим себе солдатскую присягу. Отдали собственные сердца ради тех, кто восхитится красотой заката, кто возмутится скрипучей двери. Ради того, кто кинет нож в неугодного и ради того, кто простоит у операционных столов столько часов, сколько потребуется. Будущее Ханджи и Леви для них самих было одновременно туманно и кристально ясно. В нём будет гордость, будет стыд. Будут позорные поражения и блистательные победы. Но не будет любви.       Не поэтому ли Ханджи с такой тоской смотрела на венок из жёлтых одуванчиков, появившийся на прикроватном стуле в последнее утро, встреченное в больничной палате?