О чём-то недопустимо простом

— Ханджи, очнись! Вернись!       Капитан Леви безуспешно тряс обмякшее тело главнокомандующего. Она никак не реагировала. Голова лежала на его коленях, единственный глаз закрыт, словно она просто уснула. Ткань рубашки в области живота багровела, а в центре пятна памятником возвышалась ручка ножа. Чтобы понять, куда именно вонзилось лезвие, нужно было снять рубашку, а для этого — достать нож. Чего делать определённо было нельзя, если у капитана было желание сохранить ей жизнь, а не провести посмертную медицинскую экспертизу. А был ли смысл в этой осторожности?       Капитан взглядом гипнотизировал побледневшее запястье Ханджи, лежавшее на каменном полу. Узнать, жива ли она, можно было простым замером пульса. Но он колебался. Не готов был прикоснуться к холодной руке и не почувствовать ничего. Не готов был принять факт того, что всё может закончиться так быстро. И по его вине. Он ведь видел как на солнце блеснуло лезвие ножа, летящего прямо в Ханджи Зоё. Но не среагировал. Не успел. Всё произошло в секунды. Только что она своим звеняще-громким голосом обращалась к людям, а уже в следующих момент из её груди вырывается сдавленный хрипящий стон, обозначающий, что страшное уже случилось. Он ничего не смог сделать. Не смог вовремя оттащить в сторону или закрыть собой. И, конечно же, не смог отговорить. Побоялся обидеть. И теперь она лежала перед ним с, вероятно, посмертной, улыбкой. Не обиженная, но и вряд-ли живая.       Он всё же пересилил себя, резко схватился рукой за её запястье. Замер, вслушиваясь. Ничего. Или же?       Пульс был. Слабый и почти не ощутимый, но был. Леви сделал большой глоток воздуха, задирая голову и поднимая глаза к потолку. Его рука крепче вцепилась в холодную кожу. Она была жива.       В узорах каменного потолка было что-то завораживающее. Небольшие трещины напоминали текст на незнакомом языке. Или это так странно шутило воображение. Но он вглядывался в эти бессвязные линии, словно ища в них ответы, спасение. Мозг воспроизводил её последние слова. Её признание в том, в чём признаваться было нельзя. Не прямое, но слишком ясное для понимания. Признание в любви. Она умирала и из всего бесконечного потока мыслей и идей в своей голове решила, что, прощаясь, хочет сказать именно это. Неужели она так быстро смирилась с окончанием собственной жизни и не допускала даже малейшей вероятности выжить? Ведь только при таком раскладе у неё бы хватило смелости… Наглости вывалить на него это. Леви был не согласен с этим. Она не должна была умереть. Скоро прибудут врачи, они непременно её спасут и тогда Леви лично выскажет ей всё своё возмущение.       На улице было шумно. Кричали горожане, их перекрикивали солдаты, топот сапог не прекращался. Наверняка сейчас там давка. И кто-то в ней непременно погибнет. Хорошо бы среди этих несчастных был и тот кто метнул нож.       Леви передёрнуло. Его всегда передёргивало от мысли о пожелании кому-то смерти. Даже к таким тварям. Даже когда он сам лично убивал. Даже когда понимал, что убийство необходимо. В его голове солдатский долг, оборона товарищей и месть постоянно соперничали с навязчивой мыслью о ценности человеческой жизни. Он глушил её, старался отбросить сострадание, заменив необходимостью выполнить приказ или защитить кого-то. Убегал от жалости всеми силами, но она всегда его догоняла. И давила не нечто, принятое называть совестью. У него она, к собственному многократному сожалению, была. И, не сумев взять контроль над его разумом во время сражений, она неизменно приходила по ночам, заставляя вспоминать предсмертные физиономии его многочисленных жертв. И сколько бы он не надеялся, что после какого-то убийства его мозг откажется от этого рудимента, совесть с каждым разом давила лишь сильнее. Пожирала его изнутри, причиняя боль, которую никогда не сможет принести самая извращённая пытка. Она беспощадна в своем желании сохранить в нём человеческий облик. — Врачи прибыли! Капитан! — Из того же подземного хода, по которому недавно Леви шёл с Ханджи, выбежали солдат гарнизона и трое незнакомцев, в руках которых были увесистая сумка и носилки.       Аккерман в ту же секунду вскинул обе руки и активно начал ими махать, обозначая своё местонахождение. Его быстро заметили. — Хорошо, что уложили на ровную поверхность. — сказала женщина с сумкой, подбежавшая первой. Она на бегу упала на колени, останавливаясь ровно перед телом Ханджи. Падение сопроводил глухой стук. Это действие наверняка было болезненным, но лицо женщины не дрогнуло. — Нож не пытались извлечь? — Спросила она, не поворачивая лица к Леви, и сразу же приступила к осмотру. — Нет. Ничего не делал. Пульс измерил. Слабый, но он есть. — Правильно. — Руки женщины зависли над животом Ханджи, ища безопасное место для прикосновения. Затем она потянулась к сумке, расстегнула и достала ножницы. Разрезала рубашку выше раны. Постаралась приподнять пропитавшуюся кровью ткань и оценить. Несколько секунд смотрела, а затем крикнула. — Носилки, быстро! Идём к больнице.       Двое парней среагировали на приказ моментально, кладя носилки на пол, рядом с Ханджи. Затем обступили её с двух сторон и, коротко кивнув друг другу, подняли её. Леви отклонился назад, что бы не препятствовать. — Вероятно, лезвие не задело печень. Значит есть смысл попытаться провести операцию. Шансы есть, но очень уж они не велики. — Женщина безэмоционально посмотрела на Леви, говоря это как что-то совершенно обычное. — Вы должны её спасти. Это главнокомандующий развед корпуса. — У Леви задёргался глаз от того, как легко врач сообщала о шатком положении Ханджи. Руки сами собой сжались в кулаки. — Никаких гарантий дать не могу. — Женщина поднялась на ноги. Леви повторил за ней. — Но чем быстрее мы окажемся в больнице, тем вероятность на успех выше.       Два парня подняли носилки и последовали за врачом к подземному ходу. Леви за ними.       Шли скорым, но всё же, шагом. Быстрее было нельзя. Леви поравнялся с идущей впереди лекаршей, но говорить с ней не собирался. Что-то в её лице ему очень не нравилось. Взгляд у неё, как у стервятника. Он отсчитывал шаги, каждый из которых приближал их к больнице. Надеялся, что они успеют. Ханджи, сейчас неподвижно лежащая на носилках, будет спасена, снова проснётся. Снова засмеется, затараторит о малосвязных между собой вещах, будет шагами мерять расстояние от стены к стене в своём кабинете, вслух размышляя о предстоящих решения. И в этот кабинет она, как обычно, позовёт его, что бы он выслушивал эти потоки сознания, не предполагающие ответа. И Леви обязательно придёт. Всё будет так, как и было, нужно только дойти до городской больницы. До больницы города, в котором прямо сейчас шёл кровавый бунт. — Мне сообщали, что больница переполнена. — Леви озвучил беспокойную мысль. — Будут ли свободны нужные врачи? — Будут. Освободятся по первому слову. — Женщина издала нечто среднее между шипением и издевательски-снисходительной усмешкой. До того, как Леви к ней обратился, она задумчиво вертела рукой перед лицом, рассматривая как сгибаются и разгибаются её пальцы. Казалось, в этой ситуации её ничего не волновало и происходящее не имело никакой экстраординарности — Некоторые жизни стоят дороже других. Для главнокомандующего врачи всегда будут свободны.       Вместе с облегчением к горлу подступила тошнота. Мерзким были и сами слова, и спокойный тон говорящей. Но по тому, как изогнулись тонкие губы, было ясно, что ей эта формулировка уж очень понравилась.       Сказанное врачом было благоприятно для Ханджи, но омерзительно по своей сути. Леви хорошо знал, насколько часто этот принцип реализуется на практике. Он вырос в подземном городе, где убийство полицейским буйного мужика не было ни громкой новостью, ни поводом выйти с протестом на улицу. Это было обыденностью. И за это полицейский не понесёт никакой ответственности, в отличие от солдат, которые стреляли в толпу во время восстания в Тросте. Каждого предали военному трибуналу, двух посадили на многолетние сроки. Одного, на радость публике, повесили.       В подземном городе такому своеволию полиции возмутится бы только дворник, которому предстояло самостоятельно уносить труп с прохожей части. Семья убитого никогда не получит пособия или пенсии по потере кормильца. И уж точно не будет удостоена каких-либо извинений или сожалений. Жизни стоили по разному. А те, кто считает иначе — непростительно наивен. Леви таким не был. Потому тряхнул головой, отгоняя разлагающую мозг мысль. Даже позлорадствовать, что он и Ханджи были как раз в числе «дорогостоящих» было бы продуктивнее, чем надрывать глотку и пытаться кому-то доказать обратное. Мир был чьим-то жестоким аморальным анекдотом, всё никак не приходящим к логичному завершению и паузе, в которую принято смеяться. Кто-то предпочитал не замечать всей тошнотворности, кто-то показательно изображал безразличие, а кто-то, по долгу службы, забыл, что при всём ужасе, была и обратная сторона.       В мире существовали искусные повара и писатели сказок. Каждый день всходило солнце. Ветер обязательно разгонял грозовые облака. Гусеницы перерождались в бабочек, которые проживали свой короткий век в окружении ароматных полевых цветов. Пока кто-то захлёбывается в слезах и ненависти ко всему, что его окружает, кто-то другой искренне смеётся, обнимает близкого и мысленно называет этот день лучшим в жизни. Кто-то завтра умрёт, а кто-то родится. Мир противоречив. В нём существует отрицание «недостаточно роскошных подарков» и слезы радости, вызванные одним лишь пением птиц. Повесившийся из-за чрезмерной критики художник и музыкант, которому восторженно аплодирует публика. Вместе сосуществуют жестокость и милосердие. Верность и предательства. Одиночество и близость. Ханджи мыслила именно так. Учила такому мышлению других, в том числе и Леви. И, в данный момент, хотелось верить, что светлая полоса где-то рядом. Ведь, если не случится она сейчас — потом не сможет появиться под давлением подступающего мрака.       Они уже шли по городу. Темнело быстро. За следующим поворотом будет улица, ведущая прямо к больнице. Леви посмотрел на лежащую без сознания Ханджи. Очки свалились слегка набок, а на лице сохранялась та же блаженная улыбка. Леви вдруг понял, что впервые за долгое видит её улыбку. Человек, который всегда смеялся опасности в лицо, в последние пару месяцев затих и робко опустил глаза, не желая смотреть на происходящее. Ханджи изменилась, очень изменилась, но он заметил это лишь когда она могла уже не проснуться. Всё это время Ханджи скрывала своё опустошение за задумчивым лицом, за нескончаемыми монологами, за суетой. Ханджи избавилась от всех зеркал в своей комнате и бесконечно поправляла повязку, что бы та, не дай случай, не задралась, показывая миллиметр повреждённой кожи. Ханджи перестала говорить о титанах. Ханджи обдумывала каждое своё действие, осознавая как много ответственности лежит на её плечах. Ханджи потеряла часть себя. Но когда животом поймала нож, вдруг стала собой. Сбросила маску главнокомандующего, отказалась от эрвиновского рационального расчёта и говорила всё то, что взбредало в голову. А значит всё это время оставалась старой Ханджи. Майор Ханджи могла предпочитать сну разговоры с пленёнными титанами, могла смеяться от радости и кричать от злости, могла видеть свой смысл в простых вещах. Главнокомандующему Ханджи такое было не позволено.       Добежали до больницы. Остановились в приемном зале. Людей было много. Вся их злоба, страх, паника и суета, казалось, заменили в помещении воздух. Пока врач обращалась к носильщикам, перечисляя всё, что они должны будут сделать до того как она придёт с напарником, Леви подошёл ближе к Ханджи. Рука сама собой потянулась к её очкам с овалообразными линзами. Он аккуратно снял их и ему вдруг стало холодно от собственного действия. Он брал очки как напоминание о покойной подруге? В таком случае это значило, что он принимает факт её пока не наступившей смерти. Как быстро он смирился. Нужно было тут же вернуть очки на нос с горбинкой, но пальцы неожиданно крепко вцепились в оправу. В следующую секунду носилки понесли в сторону длинного коридора. Леви хотел идти за ними, но его схватили за плечо. — Вам там делать нечего, капитан. — И снова эта неуместная беспристрастная манера. — Идите в штаб. — Нет. Я подожду. — Ей никак не поможет то, что вы всю ночь просидите в приёмной. Скорее всего мы закончим к утру. — Её взгляд упал на очки в руке Леви и в глазах появилось странная комбинация эмоций. Словно она благодарила его за осознание того, что скорее всего он только что попрощался с Ханджи. — Не проблема, я ждать умею. — Раз умеете, то сможете подождать в военном штабе. Я отправлю к вам человека с вестями, когда всё станет ясно. — Женщина скептически изогнула брови. — В больнице и без вас много людей. Если с каждым больным будет сопровождающий, мы не сможем надлежащим образом выполнять свою работу. — Она потерла свои глаза большим и указательным пальцем, устало склонив голову. Затем снова посмотрела на Леви и постаралась звучать мягче. Получилось не очень. — Проявите благоразумие. Мы сообщим вам сразу же после операции. Если верите во что-то — помолитесь. Ничем другим всё равно не поможете. Она была права. Помочь он мог раньше, до того как всё произошло. Но сейчас был абсолютно бессилен. С осознанием этого он покинул больницу. Шел медленно, рассматривая носы своих сапог. Размышлял. Делать этого он не любил, ведь ничего кроме морального упадка размышления ему не приносили. Он избегал этого любой ценой, занимая себя службой, уборкой, да чем угодно. Сейчас планировал поступить точно так же. — Капитан Леви! Он тут же поднимает голову и замечает Пиксиса. Он то ему и нужен. Наверняка где-то кто-то не справляется с людьми и им нужны дополнительные руки. Ему было плевать, что стоит ему один раз показаться на людях за непосредственным участием в подавлении восстания и он потеряет весь свой репутационный капитал всеми уважаемого героя. Сейчас нужна была какая-то деятельность. Хоть простым посыльным. — Мне доложили о покушении. Как это произошло? Где… Она? — В напряжённом морщинистом лице читалась потерянность. Дотт Пиксис уже долго ходил по этой земле, но такое откровенное посягательство на жизнь высокопоставленного руководителя на его веку было первым. — Она в больнице. В последний раз, когда видел её — была живая. — Пальцы прошлись по обрамлению очков в его руке. — Кто-то из толпы кинул нож. — Его уже поймали. Сейчас устанавливают личность. Пойдёт под суд и от виселицы не отвертится. — Пиксис задумчиво провёл рукой по лысине. — Люди, окружавшие его, поступок не оценили. Удержали и помогли задержать. — Вам нужна помощь? — Нет, нет. — Он махнул рукой, как на какое-то пустяковое дельце — Всё успокаивается. Люди разбежались или потеряли интерес к протесту. Видимо, Ханджи, хоть и совершив роковую ошибку, оказалась права. — Он усмехнулся, но ничего веселого или радостного в этой усмешке не было. — Попытка убить отечественного героя слишком радикальное решение, даже для ополоумевшей толпы, так она, кажется, сказала? — Да. — Леви совсем помрачнел.       То, что бунт начал утихать безусловно было хорошей новостью. Но что-то прыгать от счастья не хотелось. С Ханджи всегда так было. Её планы почти никогда не исполнялись как предполагалось, но результат всегда оказывался таким, каким его обозначали в цели. Иногда буквально. Она хотела остановить толпу и напомнить о единении граждан и армии? Что ж, люди расходятся. Псих, который кинул нож, станет объектом всеобщей ненависти, а Ханджи, в не зависимости от того, выживет или нет, станет жертвой и человеком, который не боялся говорить правду. Миссия провально выполнена. — Она нас спасла. После такого люди наверняка переосмыслят всё. По крайней мере, мне хочется в это верить. — Пиксис легко понял, о чём сейчас думал капитан, потому что сам себя поймал на подобной мысли. Вот только Леви не разделял его оптимизма. Вернее, не согласен был вздохнуть с облегчением сейчас. — Отправляйся-ка в штаб. Тебе выделят комнату. Лучше всего поешь и спать ложись.

***

      Действительно выделили. Хорошую, по армейским меркам, просторную. И, как назло, идеально чистую. Ни пылинки, ни соринки. Наверняка те, кто комнату готовил, хотели угодить, наслушавшись страшилок про капитана, заставляющего подчинённых дни на пролёт вычищать грязь в любом её проявлении. Но сделали ровно на оборот. Поняв, что на месте бунта больше делать, нечего, (Пиксис настоял на том, что для приведение города в дозабастовочный вид солдат гарнизона более чем хватит) Леви надеялся, что ввиду осложнившейся ситуации и большого скопления солдат в городе, свободным будет лишь самое заброшенное помещение, требующее генеральной уборки, а может и ремонта. Что угодно, лишь бы руки занять. Но оказалось, что, даже при таких обстоятельствах, для человека с наградой от самой королевы создадут гостиничные условия. Чинопоклонство живее всех живых. Некоторые люди важнее других, или как там сказала лекарша?       Леви потерянно стоял в идеально-чистой комнате. Взгляд не мог за что-то зацепиться и бессмысленно перескакивал с угла рабочего стола на серую занавеску, затем на шкаф, сколоченный из худого дерева, а потом на гладь покрывала. Всё ровно и спокойно, ни одной яркой детали. Казалось бы, именно такой и должна быть идеальная комната Леви, но, кажется, в этом и была проблема. Не было ничего, что бы выбивалось из этой идиллии. Ни одного акцента, ни одной несуразной кляксы, которая не отмывается никакими средствами. Ничего, что могло бы своим видом кричать, о невозможности стабильности, о подвижности бытия. Ханджи как-то говорила, что антонимом жизни всегда будут идеалы и статика. Тогда это звучало, как оправдание для отсрочки уборки, но сейчас эти слова вдруг обрели смысл. Самым гнетущим в комнате было мертвецкое спокойствие.       Подойдя к кровати, Леви поднял перед собой руку с очками Ханджи. Правая дужка слегка косила, а линзы были в неизвестного происхождения разводах. Не настолько сильных, что бы мешать обзору, но достаточных, что бы быть заметными. В шарнирах застряло несколько волосков. Один седой.       В груди томилось странное сожаление, будто именно факт нахождения этих очков у Леви подписывал для Ханджи смертный приговор. Ведь никто не будет брать вещь на память от тех, с кем предстоит увидеться в кратчайшие сроки, так? Значит в ближайшее время встречи не предвидится?       Пусть будет проклят символизм, суеверия и прочая ересь, пожирающая головы отчаявшихся разведчиков. Леви совершенно не это имел ввиду, когда его рука тянулась к оправе на горбатом носу. Просто это отличный повод пойти к ней, как только появится весть о том, что Ханджи идет на поправку. И предлог, что бы наконец почистить линзы. Ни что иное. Аккерман достал платок из заднего кармана брюк. Нежно зеленый, с узором из розовых цветов, поблекших от времени и регулярных стирок. Кажется, этим платком он обязан Петре. То ли подарила, то ли просто дала на время, когда ничего другого под рукой не было. Но возможности вернуть уже не случилось. Тело рыжеволосой девушки не смогли даже вернуть семье. Пришлось сбросить, что бы суметь вернуть в стены ещё живых. И платком выброшенной ради спасения людей разведчицы Леви сейчас вытирал очки, той, чьё предсмертное состояние помогло утихомирить толпу. И снова неуместные параллели и символы. Петра никак не была похожа на Ханджи. Петра была талантливым солдатом и добрым человеком, а Ханджи…       Прошло уже не мало времени с момента осознания, кем же ему приходилась Ханджи. Леви мало когда был с собой честен, но в этом случае всё было по-другому. Разум требовал конкретного ответа вопросы «почему?» Почему именно её действия и слова вызывают такую бурю эмоций? Почему весь хаос, который она несла с собой не нервировал, а будто имел обратный эффект? Почему он не может отвести взгляд от её носа с горбинкой? Единый ответ на эти и многие другие вопросы пришёл одной бессонной ночью. И его простота усложняла абсолютно всё. Влюбился. Бессовестно и совершенно искренне. О любви писали песни и слагали стихи. Ей устраивали праздники, наряжая девушек в белое и её же проклинали, полезая в петли. К ней стремились, восхваляя, и её же боялись. Дурманящее и всепоглощающее чувство, просящее выразить его в разрушении и созидании. Но совершенно недопустимое для человека, одевшего униформу с эмблемой бело-синих крыльев.       Принятие самого факта влюблённости было, на удивление, спокойным. Теперь он понимал причину собственных переживаний о том, о ком должен думать лишь в товарищеском ключе. Понимал, что есть человек, которого он рад видеть и слышать всегда.       Но то, что он влюбился именно в Ханджи, ему казалось чем-то карикатурным. Какая ирония. Он всю жизнь выстраивал прочные стены, буквально и метафорично вычищал пространство вокруг себя, желая установить в жизни порядок и стабильность. Раздражался людям, которые, даже по неосторожности или незнанию, рушили его почти устоявшийся покой. Всегда почти, никогда не окончательно. А когда в его жизнь ворвался ходячий хаос в лице Ханджи Зоё, в миг сокрушающий его труды, он вдруг очаровывается. Смотрит на неё, как приворожённый, пока она одним своим существованием разрушает все его принципы и идеалы, выстраиваемые годами.       Ханджи не специально. Она никогда не ставила себе целью мешать Леви жить счастливо, насколько счастливой могла быть жизнь разведчиков. Но в ней не было ничего, что вписывалось в его желаемую картину мира. Леви старается избавиться себя от беспорядка и грязи? Ханджи не может провести и пяти минут в чистом помещении, ничего не перевернув. Леви ненавидит фанатизм? Ханджи жила одним своим фанатизмом.       В ней всё было не так, но будто именно это его и влекло. За ней было невероятно интересно наблюдать и каждый раз удивляться тому, с какой лёгкостью она нарушала фундаментальные законы мира, морали и логики.       Титаны просто бездушные монстры? Нет, титаны полны загадок и тайн, у них свои уникальные повадки и им можно давать имена. Они могут быть совсем не врагами, а ключом к познанию. Они наверняка что-то чувствуют, подобно людям, поэтому проверяться это будет самыми извращёнными пытками.       И так во всём.       Его мозг очень полюбил сослагательное наклонение и генерировал невероятное множество сценариев, где беда либо магическим образом испарялась, либо не существовала вовсе. В этих сценариях не было погонов и орденов, не было клинков и солдатских сапог, а вся кровь оставалась внутри её носителей. В этих сценариях были два обычных человека, живущих свою невзрачную и от того благополучную жизнь.       Ханджи заслуживала такую жизнь.       Но с тем же смирением, с которым он принял своё неравнодушие к Ханджи, Леви согласился, что никогда не озвучит то, что у него на сердце. Не из-за страха невзаимности или чего-то такого же мелочного. Отказ он бы воспринял без лишней драмы. Но сам расклад, где он получит хоть какую-то обратную связь, невозможен. Просто потому что так нельзя.       Был невозможен.       Казалось, этот запрет был один из немногих, которые боялась нарушить даже Ханджи Зоё. Но нет. Теряя сознание, она решила блеснуть напоследок. Одной недоговорённой до конца фразой, хриплым голосом, тихим настолько, что приходилось напрягать уши, она вывалила на него всё то, что, вроде бы, было и так понятно, но с другой стороны, вызывало искреннее изумление и непонимание.       Леви положил теперь чистые очки на прикроватную тумбочку и продолжил смотреть на них. Чудаковатость Ханджи больше не казалась такой необоснованной. Мышление действительно сводило с ума. Особенно тех, кто предпочитал просто исполнять приказы.       Взаимно.       Это, наверное, худший вариант из возможных. Ведь любой дальнейший образ действий был смесью нелепости и бессмысленности. Что ему теперь делать? Прибежать к ней в палату и, широко раскинув руки, торжественно воскликнуть «Я тоже тебя люблю, пойдём, поспишь у меня на руках!»? Нет, так сделать он не может. Или может? Чисто физически, может. Но реализовать такое — нет.       От идеи заявить о невзаимности воротило. Это было и чудовищной ложью и просто не честно. Да и правильным этот вариант не казался. Ханджи не дура, что бы в это поверить. Она, при своём ужасном зрении, его всегда видела очень хорошо. Буквально читала, как одну из своих энциклопедий о титанах. Замечала перемены в его настроении, даже когда он идеально контролировал мимику и собственное тело. Поэтому без особого труда заметит фальш.       А если просто сделать вид, что ничего не понял или не расслышал? Ведь Ханджи сказала это, думая что это их последний диалог. В любых других обстоятельствах она бы держала язык за зубами, как делала до этого. А значит, чтобы всё было как раньше, нужно просто прикинуться дураком. Да и нельзя исключать вероятность того, что когда она проснётся, она не вспомнит того, что сказала.       А ещё нельзя было исключать вероятность, что она не проснётся.       Всю ночь он провёл в комнате. За окном на чёрном небе сияла луна, виднелись звёзды. Незадолго до рассвета забарабанил ливень. Капитан успел с десяток раз шагами измерить комнату, предпринять две безуспешные попытки уснуть, провести полноценную тренировку и даже переставить мебель. Но новостей из больницы не было. Леви вслушивался в тишину и подскакивал каждый раз, когда за дверью слышалось что-то, хотя бы отдалённо напоминающее шаги или человеческий голос. Ничего не менялось. Оставалось лишь смотреть на плавно-танцующий огонёк свечи, одиноко стоявшей в бронзовом бужуаре.       Приходил солдат гарнизона, которого Леви поначалу принял за посла от больницы. Но парень был от Пиксиса. Рассказал, что личность напавшего установили. Обычный сапожник, жена швея, единственный сын погиб пару лет назад в сильно юном возрасте от какой-то болезни. Пьяница. Уже назначили судью и слушание дела состоится на текущей неделе. Сторона обвинения запрашивает смертную казнь и, Пиксис просил передать мнение судьи дословно, не было ни одного довода, что бы отклонить запрос. Видимо, глава гарнизона посчитал, что эта информация успокоит Аккермана. Вот только эти новости вызвали у него странное противоречие.       Отпустив докладчика, Леви подошел к столу. Сел за него и уставился на свои руки. Пальцы дёргались. И снова было до тошноты противно. Никакого сострадания к тому психу Леви, конечно, не испытывал. Но и облегчения не последовало. Если Ханджи умрёт, то факт того, что негодяя постигнет та же участь, ничего не исправит. Даже казнь убийцы любимого человека пробуждала совесть. Противно было любое причинение смерти, любому, даже самому последнему мерзавцу. Словно ему лично предстояло вести этого мужика на эшафот и сдёргивать затвор в полу. Этот человек решил, что кто-то не имеет права жить и из-за этого государство решило, что такого права не имеет он. По сути, если отбросить мораль и личные симпатии, этот сапожник сделал то, что Леви безнаказанно творил десятилетиями, начиная ещё с подземного города. Убивал людей, чьи интересы противоречили и мешали интересам его организации. Вот только кому-то петля, а кому-то до блеска вылизанная персональная спальня.       И снова мир не справедлив, но персонально ему выгоден. И снова ему от это вдруг не хорошо. Он ни за что в жизни и пальцем не шевельнёт, что бы помешать этой казни, но думать об этом будет ещё долго. Может из опаски за собственную безопасность. Всё же, не известно как дальше сложится история и на каких позициях будут нынешние разведчики в будущем. Может быть, через пару лет ко власти придут милитаристы и направят ружья на тех, кто сейчас занимает руководящие должности и носит государственные награды. А может быть, стоит лучше искать способы заткнуть свою чересчур сострадательную совесть.       Это у него осталось от матери. Кушель была пережёвана этим миром неоднократно. Ночуя на улице и отдавая единственный кусок хлеба собственному ребёнку, который может и не переживёт текущую неделю. Многократно подвергаясь избиению со стороны клиентов, которые платили ей, а значит могли делать всё. Но до последнего прощала всё и всех. Всегда. И своего сына этому учила. Вспоминая о ней в более взрослом возрасте, Леви был уверен, что если бы во всём слушался мать, наверняка давно бы сгнил в безымянной могиле, так и не выйдя за пределы подземного города. Но вместе с этим, такое смирение восхищало. Непостижимо было отсутствие обозлённости на этот мир у проститутки, которая в профессию попала из-за клейма фамилии, полученной ещё при рождении. На судьбе были написаны вечные презрение и угнетение. И она не смогла ей противостоять. Но до последнего дня была на словах святошей. Учила Леви прощению, слова злого не сказала об очередном избившем её до гематом ублюдке. Верила, что ей воздастся. Не случилось.       Но одна история, рассказанная матерью, заворожённо разглядывавшей в зеркале посиневшие следы от чьих-то рук на своих запястьях и шее, запомнилась. — Я в детстве и юности много на кого злилась. — Начала она, получив от малолетнего сына вопрошание, мол, почему она всё время терпит, почему позволяет так себя вести с другими, почему не хочет отомстить. — На родителей, на людей, которые причиняли боль и призирали меня. Но от того, что злилась, другим было… Ни горячо, ни холодно. А я так хотела мести. Хотела, что бы эти люди выстрадали всё то, что выстрадала я. — Мать насмехалась над своими словами, но маленький Леви прожигал её глазами, не понимая, почему её взгляды изменились. — Думала, что для меня не будет большей радости, чем увидеть боль в глазах этих подонков. А потом женщину, которая украла у меня бабушкин гребень… красивый такой, возможно камушки в нём были настоящими бриллиантами. В общем, женщину завалило крышей собственного дома. Она умерла. — Она брала с прикроватной тумбы бутылку какого-то дешёвого пойла и, игнорируя стоящий рядом стакан, пила с горла. — Не сразу умерла, говорят, несколько часов хрипела под завалами. Ей никто не помог. Я тоже не помогла, просто пришла посмотреть. Только её малолетний сын, годов пяти, во весь голос рыдал подле умирающей матери. Думаешь, меня это обрадовало? Нет. Её смерть сделала сиротой её единственного ребёнка. Что с ним дальше стало, мне неизвестно. И от того, что пострадала воровка, всю жизнь страдал мальчуган, который у меня ничего не крал. А так всегда бывает. У злых людей тоже есть семьи, друзья. Кто-то обязательно поплачет на похоронах и этой сволочи. — Она качнула головой в сторону двери, за которой недавно скрылся её клиент. — Его грех на его совести, пусть он с ним и живёт. Уподобляться ему я не хочу. Не я изменяю жене, не я избиваю других, потому что день паршивый выдался. Я не хочу портить жизнь другим из-за того, что кто-то испортил мою. В этом не будет радости или удовлетворения. Тебя я местью тоже не прокормлю. А тем, что он заплатил, прокормлю. Мы купим хлеб, а он со своими грехами будет мучаться от кошмаров совести. — Побелевшие от холода пальцы закрыли тощее и перекошенное от алкоголя лицо. Она снова засмеялась. — Хотя, может я наивная дура, если верю, что у таких людей есть совесть…       Леви запомнил этот пьяный монолог не из-за убедительности, ровно наоборот. Всё в нем вскипало от негодования. Неужели мать действительно считала, что эти странные прововеди должны были заставить её сына отказаться от мести? Тогда она ошиблась. Уже после её смерти, когда Кенни научил его драться, стоять за себя и наказывать обидчиков, месть настигла многих маминых клиентов. В моменте он считал себя правым. Процесс был опьяняющим. Мозг не испытывал терзаний, опускался на первые ступени эволюции, апеллируя лишь понятиями «бей», «уворачивайся», «беги.» Тело беспрекословно подчинялось, каждый удар точен, каждое движение выверено.       Но, в точности как говорила Кушель, облегчения и торжества он не испытывал. Когда его нож перерезал глотку злого и недостойного ходить по земле человека, Леви ощущал что-то, что драматурги назвали бы расколом души. Адреналин резко бросал борозды правления, возвращался рассудок. И пока враг в предсмертной агонии хрипел, захлёбываясь в собственной крови, Леви чувствовал как по телу начинала бежать дрожь. Внутри становилось пусто, словно часть его умирала вместе с противником. И сколько же людей полегло от его рук? Леви не считал.       С титанами было проще, до определённого момента. Бездушных многометровых тварей можно было убивать десятками. И совесть молчала. И душа не раскалывалась. В бою можно было забыться, отбросив все мирские терзания, боль потерь и разочарований. Онн стал сильнейшим воином человечества, убил больше гигантов, чем любой разведчик до него. Он чувствовал себя на своём месте, применяя безграничную силу и жестокость на существ, которые, первое - людьми не являются, второе - представляют угрозу для жителей стен. И он почти поверил, что может назвать себя спасителем человечества.       А потом Ханджи, проанализировав письмо девчонки Имир, вынесла вердикт, что титаны это люди, против их воли обращённые в безмозглых гигантов. И тогда мир рухнул.       Ночные кошмары стали единственными снами, которые он видел. Мозг дорисовывал картину сотен связанных по рукам и ногам людей, которым Леви нещадно рубит головы, пока те отчаянно вопят мольбу о помиловании. И он никогда их не слушает.       Крови становится так много, что он уже по колено в ней.       А головы летят дальше. Ведь это не люди, это враги. Сколько раз он ругал Ханджи за то, что она в своих описаниях наделяла титанов человеческими чертами. Ведь как можно со спокойной душой убивать тех, кто имеет имя, черты характера и забавные привычки? Но он убивал и жаждал добраться до каждого.       Уже по пояс в крови.       Всё происходит быстро, тело ему не подконтрольно. Как же долго он убеждал себя в том, что с такой лёгкостью убивал титанов, потому что старался кого-то защитить, а не потому что он кровожадная нелюдь. Как же легко заставить себя поверить, что враг лишь зло, просто в физической оболочке. Наверняка так же размышляли Марлийцы. И граждане охотно верили. Убивать людей — плохо. Убивать злодеев — хорошо.       Кровь уже на уровне груди.       Его острые клинки стремительно приближают момент, когда алая густая жидкость затопит вообще всё и сам Леви захлебнётся. Но он никогда не останавливается. Потому что должен отомстить, кого-то защитить, выполнить приказ. Или потому что наслаждается тем, с какой лёгкостью лезвие в момент прерывает чью-то жизнь. Власть. Превосходство. Это его манило. И он не сопротивлялся, а наоборот, всеми силами пытался заглушить в себе остатки человечности, что бы стать по-настоящему идеальным оружием, которое не затупится, сколько голов не секи. Он само воплощение жестокости. Он ни на что не способен, кроме как пытать и убивать. Он отвратителен.       Неожиданный стук заставляет Леви дёрнуться. Он не спал, ведь глаза всё это время были открыты, но будто снова видел эти сны.       В дверь постучали?!       Леви в ту же секунду поднялся с кровати и подлетел ко входу. Задержался на пару секунд и нервно провёл двумя руками ото лба к затылку, приглаживая волосы. Сердце колотилось как после интенсивной пробежки. Конечно, прийти мог кто угодно, но что-то подсказывало, что в коридоре стоит именно тот, кто сообщит самое важное. Он щёлкнул замком и открыл. — Госпожа Харрис просила вам доложить. Операция прошла успешно. В данный момент жизни Ханджи Зоё ничего не угрожает. Она останется на неделю в больнице для наблюдения. — Сказала стоящая в дверном проёме девушка с эмблемой гарнизона на коричневой короткой курточке.