Глава 6: шансы Эммы равны шансам кота в аду
13 февраля 2026 г., 12:23
Хэллоуин медленно, но верно приближается.
— Пятнадцать дней до Хэллоуина, сучки!
— Мы знаем, Рубс. Вчера было шестнадцать.
— Ты хотела сказать ведьмы? — Поправляет Белль.
— Ведьмы, сучки, картошка, кар-то-фель.
С каждым днём на их лужайке появляется всё больше украшений.
«Похоже, кого-то стошнило Хэллоуином прямо на ваш газон» — пишет Реджина Эмме. В какой-то момент Руби исчерпывает свободное пространство в доме и переходит к тяжёлой артиллерии, а именно к паутине и скелетам, свисающим с деревьев.
«будь повежливее»
«Я и есть вежливая.»
Эмма фыркает. Реджина, мать её, Миллс.
«повежливее*, чем обычно»
С тех пор как случилась «не-день-рожденческая вечеринка» Эммы, её переписка с Реджиной перешла на новый уровень. Тупые мемы (со стороны Эммы), язвительные реплики (со стороны Реджины) и, разумеется, новости о Генри.
Например: Эмма впервые пробует свой подарок на день рождения. Она отправляет Реджине фото и получает в ответ самое милое сообщение на свете:
«Если ты умрёшь, я вытащу тебя с того света и убью ещё раз сама.»
Она не замечает, что на неё пялятся, как на зверушку в зоопарке, до тех пор, пока идиотская улыбка уже не намертво приклеивается к её лицу.
— У ЭмЭм снова эта странная улыбка, — морщится Руби.
— Мне кажется, это мило, — говорит Белль.
— В жутком смысле.
Хорошо, что мнение Руби крайне сомнительно.
Проблемы начинаются тогда, когда это крайне сомнительное мнение подтверждают и другие люди. И, как назло, происходит это за девять дней до Хэллоуина (он же: настоящий день рождения Эммы).
Как и каждый год, она забивала весь день клиентами, чтобы забыть о жалком существовании, которое зовётся её жизнью. Вот только в этом году жизнь уже не такая унылая, и всё из-за сообщений, которые она находит в телефоне в конце рабочего дня.
«С днём рождения, Эмма»
«Генри тоже передаёт поздравления и хочет, чтобы ты зашла после работы.»
«🙆»
Мулан заходит ровно в тот момент, когда Эмма собирается ответить, смотрит на неё, и…
— Воу. Ладно. Кого ты убила?
Эмма резко поднимает голову от телефона.
— Что?
— Ты так улыбаешься только после того, как избиваешь Дэвида.
— Ссорюсь с Дэвидом, — поправляет Эмма, потому что ссорятся по согласию. А избивание нет. Есть разница. — И я никого не убивала и вообще ничего не делала.
Мулан прищуривается.
— Тогда почему ты выглядишь так… жутко? — Спрашивает она, медленно продвигаясь к своему шкафчику.
Эмма отказывается это признавать. Руби никогда не бывает права, чёрт возьми, и она не жуткая, просто…
— Влюблена. Эмма по уши влюблена.
Да, любому зрячему очевидно, что Эмма втрескалась по самые уши. Ей бы только хотелось, чтобы Дэвид перестал развешивать её грязное бельё на всеобщее обозрение.
У двери он машет им рукой и подкрадывается ближе.
— Я вас двоих слышал из коридора. Решил присоединиться и просветить Мулан.
— Мэри Маргарет делает из тебя стукача, — бурчит Эмма, засовывая гражданскую одежду в сумку.
Мулан наклоняется вперёд, опираясь подбородком на ладони.
— Выкладывай.
Эмма с грохотом захлопывает шкафчик.
— Я ухожу.
***
Через несколько минут Мулан присылает сообщение: «Работы у тебя выше крыши, товарищ». Эмма фыркает и спрашивает: «есть какие-нибудь советы?» «Ну. С днём рождения? Я угощу тебя кофе?» — Крайне полезный ответ Мулан. «ого. спасибо.»***
Стоит Эмме постучать в дверь Миллсов, как Генри распахивает её и тут же затаскивает Эмму внутрь. — Воу, ладно, и тебе привет, малыш. — Привет, Эмма! У меня для тебя сюрприз. Закрой глаза, — приказывает он тоном мальчика на важной миссии. Из-за её спины раздаётся хрипловатый смех Реджины, и внезапно Эмма начинает стесняться того, как глупо она выглядит, согнувшись и позволяя десятилетнему ребёнку водить себя вслепую по дому. Пока не перестаёт. Она приоткрывает глаза и видит перед собой три капкейка, каждый украшен фигуркой из марципана. На одном мальчик с книгой, утопивший крем под собой. Другой венчает самодовольная брюнетка с гордо приподнятым подбородком. А на третьем: блондинка… демонстрирующая рельефные бицепсы. Эмма прыскает со смеху. Фигурка вообще на неё не похожа, и почему-то именно это делает всё ещё смешнее. — Почему я позирую, как бодибилдер? — Ты сильная, как бы, — с видом знатока пожимает плечами Генри. Отлично. Значит, для ребёнка её главная отличительная черта это мышцы. Эмма никогда не была тщеславной (скорее наоборот), но руки она всё же считает своей лучшей частью. Она тренируется не просто так. Она копирует позу, хотя бы ради того, чтобы Генри радостно зааплодировал. Его неподдельная привязанность льётся из хлопков, но настоящей победой она считает тот момент, когда Реджина не сдерживает смешка, тёмные глаза следят за каждым движением мышц, и она проводит рукой по бицепсу Эммы. — Он сам купил эти капкейки, — выдыхает Реджина ей на ухо, горячее дыхание касается кожи и стрелой уходит куда-то вниз. Эмма с трудом подавляет дрожь, выпрямляет спину. — Ты правда это сделал? К счастью, Генри совершенно не замечает её внезапного возбуждения. — Я хотел, чтобы твой день рождения был особенным. Боже. Три чёртовых капкейка. Эмма почти на грани эмоционального срыва из-за трёх чёртовых капкейков. Он кладёт один ей в ладонь. Капкейк-Реджина, замечает она. Сердце переполняется теплом. Это стало происходить с ней слишком часто. Она принимает подарок, с дрожащей улыбкой глядя на мальчика, прижавшегося к ней сбоку. Его руки обхватывают её рёбра, сжимают крепко, и почему-то это кажется правильным. Тёплым. Счастливым. Генри берёт свой капкейк, а Реджине отдаёт «бицепсный». По его настоянию они втроём позируют для фото, держа в руках свои расплывшиеся мини-копии. Эмму ставят в центр. С одной стороны Генри прижимает щёку к её щеке. Это невинный жест, от которого сердце раздувается. С другой же она улавливает запах шампуня Реджины с корицей и яблоком, и аромат тут же утаскивает фантазии Эммы в грязные, голые, совершенно неуместные для семейного праздника места. Не то чтобы она семья. Она имела в виду, семейно-дружеские. Внутренняя война приводит к тому, что на фото она выходит косоглазой. Ну вот и вся оставшаяся у неё гордость. Запах шампуня не исчезает даже тогда, когда Эмма слизывает крем с капкейка, мини-Реджину откладывая пока в сторону. Генри откусывает голову своей фигурке и с хрустом пережёвывает сахарный череп. Сахарный кайф выходит на полную мощность, когда он почти отскакивает от стен, строчит историями без остановки, и Эмма слушает с улыбкой, пока он не выматывается окончательно и не уходит спать. Оставляя Эмму и Реджину наедине с комнатой, наполненной напряжением. — Спасибо, что отпраздновала с нами свой день рождения, — говорит Реджина, и мягкая улыбка трогает её губы. Такая улыбка цепляется за горло. Эмма сглатывает, запихивая сердце обратно внутрь. — Это вообще-то должна быть моя реплика. И уже второй раз за месяц. Она думает, не слишком ли жадничает, не слишком ли хорошее это чувство, чтобы длиться долго. Они обмениваются тихими улыбками. Реджина какое-то время изучает лицо Эммы, а потом тянется и большим пальцем проводит по уголку её губ, стирая приличный кусок крема, о существовании которого Эмма и не подозревала. Сердце Эммы начинает колотиться так громко, что она боится, Реджина может это услышать. Если так, то Реджина никак этого не показывает. Вместо этого её белые зубы впиваются в нижнюю губу, а взгляд опускается к губам Эммы. Разумеется, чтобы проверить, не осталось ли там ещё крема. Эмма замирает, подавляя внезапное желание поймать палец Реджины губами, слизать белоснежный крем и затем провести языком по всему остальному телу Реджины. Воздух между ними искрит. Реджина проводит большим пальцем по собственным губам, медленно сглатывает, словно пытается загипнотизировать Эмму (и у неё это получается). Она делает шаг вперёд, снова бросая взгляд на губы Эммы, и Эмма втягивает воздух в предвкушении. Именно в этот момент раздаётся храп Генри. Вот так, в одно мгновение, фантазия рассыпается. Разочарование, острое, парализующее, и Эмма гадает, чувствует ли это только она. Ага. Реджина, кажется, совсем не задетая, мгновенно возвращается к своей привычной собранности и спокойно спрашивает: — Хочешь остаться на рюмку перед сном?***
Вопреки здравому смыслу, Эмма остаётся. Она давно забросила план держать свои чувства к Реджине под контролем, так что, возможно, пришло время нырнуть с головой. Если не можешь победить, то присоединяйся, верно? Хотя текущий девиз Эммы звучит скорее как: «если не можешь победить, то дай себя победить и наслаждайся мазохизмом». По крайней мере, её мазохизм выражается в самом лучшем яблочном сидре, который она когда-либо пробовала. Она пьёт его так, будто не утоляла жажду неделями. Жажду в плане воды. Её бесконечная жажда по Реджине не считается. Она также не сразу осознаёт, насколько крепок напиток. Да, Реджина предупреждает её уже после первого бокала, но на вкус это почти яблочный сок. Ну и разве это может быть настолько плохо? Плохо. К шестому бокалу Эмма чувствует себя уже не просто навеселе. Она переходит на маленькие глотки, чтобы не начать вслух расписывать, какая Реджина красивая. У брюнетки слегка растрёпанные после долгого дня волосы, тело расслабленно утопает в диване, бокал вина небрежно висит на кончиках пальцев, а щёки порозовели, то ли от смеха, то ли от алкоголя. — Генри тебя обожает, — говорит Реджина после нескольких минут уютной тишины. Она двигается, наклоняясь над Эммой, чтобы поставить бокал. — Знаешь, он уже во второй раз читает «Матильду». Эта книга полностью изменила его взгляд на то, что значит семья. Эмма сглатывает ком в горле. — Это… здорово, — слабо отвечает она. Допивает остатки из бокала, пряча неловкость в приятном тепле. — Он мне тоже очень дорог. Возможно, дело в том, с какой мягкостью Реджина на неё смотрит. Или в покалывании, бегущем по венам от алкоголя. Или в сонливости, накрывающей Эмму всякий раз, когда она перебирает. Она бормочет, почти мимоходом: — И ты тоже. Я… я правда очень о тебе забочусь. Глаза Реджины расширяются, и она отворачивается, тихо произнося: — Ты пьяна, Эмма. Всё её лицо теперь пылает румянцем. Эмму накрывает зевок. — Это не значит, что это неправда, — говорит она с улыбкой, пока веки тяжелеют. Дальнейший разговор она почти не помнит. Только то, как её тело становится всё тяжелее, а сердце всё счастливее с каждой минутой; обрывки признаний и недосказанных истин вертятся на кончике языка; и что в какой-то момент её голова оказывается на подлокотнике, а она засыпает. Ей снится, будто она обнимает тёплое облако. Будто ест корицу, яблоки и капкейки. И когда она приходит в себя, запах яблок всё ещё здесь. Он сладкий, успокаивающий, и Эмма делает вдох… …и её щекочут волосы Реджины. Реджины, которая уютно прижалась к Эмме. Чья рубашка находится под рукой Эммы. Чьей груди касается ладонь Эммы. Чья грудь всего в нескольких сантиметрах от её пальцев. Это уже не просто дружеские объятия. Их конечности переплетены так, что Эмма не может выбраться, не разбудив Реджину. Блять. Это та самая нереалистичная ситуация, которая случается только в клишированных романах или фанфиках, играющих на тропах, где персонаж зажат между молотом и наковальней. Только здесь этим «молотом» является тело Реджины, а «наковальней» спинка дивана. Есть ещё одна проблема. Яростный, влагалищный эквивалент утреннего возбуждения Эммы. Задница Реджины прижата к Эмме прямо через джинсы, толкая шов вверх под идеальным углом, и пульсация между бёдер делает невозможным хоть какое-то связное мышление. Чёрт, это даже дышать мешает. — Реджина? — Шепчет Эмма. Она сама не знает, что хочет: чтобы Реджина спала или была уже проснувшейся. Оба варианта одинаково пугают. Реджина лишь шевелится, отвечая тихим стоном. Либидо Эммы взрывается ещё сильнее. Реджина сжимает запястье Эммы крепче, выгибает спину и вжимает поясницу ещё плотнее в тазовую кость Эммы. Дерьмо, дерьмо, дерьмо, дерьмо. Громкий, неприличный и совершенно неконтролируемый стон срывается с губ Эммы. То, что раньше было зудящим раздражением, теперь упирается точно в ту самую точку. Если раньше Эмма была возбуждена, то это ничто по сравнению с тем состоянием, на грани которого она сейчас балансирует. В считанных секундах от того, чтобы начать тереться о Реджину и водить руками по каждому изгибу, до которого сможет дотянуться. С огромным усилием она резко выпрямляется. — Эмма? На губах Реджины играет ухмылка, а в глазах вспыхивает искра. — Я-я уснула, — запинается Эмма. Ей трудно складывать слова в предложения, пульсация между бёдер путает мысли, и она до ужаса мокрая. — Я только что проснулась. Реджина тихо усмехается. — Я знаю. Голос хриплый, низкий и до чёртиков сексуальный. Эмме хочется провести языком по всему телу Реджины. Она спотыкается, срываясь с дивана, прежде чем успевает сделать что-то глупое. Выпутывается из переплетённых конечностей (Реджина по-прежнему никак это не комментирует). Но её нога за что-то цепляется, и Эмма летит на пол, целуя ковёр. Реджина смеётся, глядя сверху на распластавшуюся Эмму с осторожным весельем. А Эмма? Ну, Эмме хочется поцеловать Реджину вместо этого.***
Дни перед Хэллоуином проходят относительно спокойно. А в периоды покоя приходят и великие осознания. Это, пожалуй, страшнее любой хэллоуинской ночи. Возможно… просто возможно… Эмма начинает понемногу действительно влюбляться в Реджину.***
Руби выходит из своей комнаты в костюме оборотня на всё тело. — Пора пугать детей, сучки! — Рычит она и скалит зубы и когти прямо перед лицом Эммы. Эмма шлёпает по мохнатому коричневому уху. — Ты задница. — Нет, я оборотень. — Почему ты должна быть такой жестокой? Я начинаю задаваться вопросом, что Дороти вообще в тебе находит, — вздыхает Белль. — Я смешная. И горячая. И у нас офигенный секс, — Руби раздаёт воздушные поцелуи. — Дороти уже здесь! Хорошей вам жуткой ночки, ребята! Наступает короткая передышка прекрасной тишины. — Если в библиотеку придут травмированные дети, я сменю замки и вышвырну Руби, — бросает Белль и исчезает, отправляясь на своё общественное мероприятие. Оставляя Эмму одну в их опустевшем доме раздавать конфеты. Работа неблагодарная, но необходимая. Нет ничего лучше, чем закончить день, сталкиваясь с сопливыми детьми и заносчивыми родителями. Ну или, ещё лучше, с подростками в халтурных костюмах, которые пытаются стрясти бесплатные сладости. Генри никогда бы так не делал, когда вырастет. По крайней мере, Эмма на это надеется. Она надеется, что он хотя бы хорошо проводит сегодняшний вечер. «вы с генри пошли за сладостями или гадостями?» Ответ от Реджины приходит куда позже, после того, как Эмма успевает встретить ещё несколько детей с конфетами и предотвратить похищение садового гнома (Белль, если быть точной) шаловливыми старшеклассниками. «Да. Зелина настояла на участии в этой американской праздничной традиции и втянула Генри за компанию. Я не смогла отказать.» «а кем генри нарядился???» «Увидишь.» И что это вообще должно значить? Эмма пытается расшифровать это сообщение, но её прерывает очередной стук в дверь. Раздражённая, она резко распахивает её и протягивает миску с конфетами, не дожидаясь, пока кто-нибудь выкрикнет каноническое «сладость или гадость». В ответ раздаётся истеричный хохот. — Похоже, у кого-то сегодня отвратительная ночь, — заявляет Зелина в костюме ведьмы, выкрашенная в зелёный с ног до головы. Эмма не может удержаться от очевидного: — Ты зелёная, — замечает она. — Я ведьма, — фыркает Зелина. — Остроконечная чёрная шляпа? Метла? Длинная мантия? — Нет, я знаю, просто… знаешь что? Забей, — говорит Эмма, поглаживая по голове невысокого Бэтмена, стоящего рядом с Эльфабой 2.0. — Хочешь конфет, Бэтмен? Возьми побольше, чтоб и маме хватило. И только теперь Эмма осмеливается взглянуть на Реджину, которая качает головой с нарочито преувеличенным весельем, с нарисованным носиком и усами, морщась… Прошло всего несколько дней после того самого инцидента, а отдача от повторной встречи с Реджиной мгновенная. У Эммы сжимается живот, взгляд мечется между ребёнком, опустошающим её запасы, и Реджиной в наряде, настолько не-Реджинеском, что она смотрит на Эмму с задумчивым любопытством. Эмма сглатывает дискомфорт. — Милые кошачьи ушки. Реджина усмехается и закатывает глаза. — Даже не начинай. Это хорошо. Подколы это хорошо. Легко. Естественно. — Я думала, костюмы на Хэллоуин не по твоей части. — Так и есть. — Это мило, — настаивает Эмма. — У тебя что, суицидальные наклонности, мисс Свон? — Бормочет Реджина, сдерживая улыбку. Эмма краснеет. Прошло немало времени с тех пор, как она в последний раз слышала это знакомое обращение, но прежде чем успевает ответить колкостью, Зелина тычет ей в руки приглашение. Крупными буквами на нём написано: «Zelena’s Dinah Shore FOMO Party!». — Я устраиваю это мероприятие в следующие выходные у своей зажатой сестры. Я ожидаю твоего присутствия. А теперь мы с Генри должны заняться обменом конфет, — вставляет Зелина. Генри наклоняет голову. — Что? Я не соглашался на… — Великолепно. Пошли, поппит. В бухту летучей мыши! — Заявляет Зелена и утаскивает озадаченного Генри, который бурчит: — Это называется «пещера летучей мыши». Эмма опирается на дверной косяк и смотрит, как две тени растворяются в темноте, пока их голоса не становятся неслышными. — Зелина сегодня страннее обычного. А это уже тревожно, учитывая, что по умолчанию она слегка не в себе. Смех Реджины расцветает в воздухе. Это самый мелодичный звук, который Эмма когда-либо слышала. — Она расстроена, что я не надела полный костюм, который она для меня принесла. Брови Эммы взлетают вверх. — Латексный кошачий костюм в комплекте с ушками, — ворчит Реджина. Образ мгновенно штурмует воображение Эммы. — Ты… ты его примерила? — Я ей подыграла, — фыркает Реджина. — Я половины того, что творится у неё в голове, не понимаю. Она выдумывает грандиозные схемы и ожидает, что все вокруг будут подстраиваться. Хотя не представляю, что она вообще планировала с этим костюмом. — Мм-хм. Понятия не имею. Коты отстой, правда? — Рассеянно бормочет Эмма. — Я… не знала, что ты так не любишь кошек. Эмма вздрагивает, её мысли запаздывают, догоняя разговор. — О. Уф. Ну, я… думала, что они порождения дьявола. Но теперь кажутся не такими уж и плохими. Фродо, например, довольно милый. Наверное. Когда не лазает по деревьям и не орёт о помощи. — Он ценит твой вклад, Спасительница, — с юмором говорит Реджина. — Но мне пора идти. Кто знает, какие проделки Зелина устроит без присмотра? — Да, ага. Конечно. Просто… — Эмма изображает колебание. — Что? Оскалив зубы и прищурив глаза, Эмма просит: — Мяукни для меня? Реджина тихо фыркает и произносит почти мурлыкая: — Не перегибай палку, мисс Свон. Эмма смеётся. — Ладно. Дразнилка. Кошки. Худшие.***
Если быть честной, Эмма совсем не ожидала, что у Зелины есть друзья. Иначе с чего бы ей получить приглашение от человека, с которым она едва разговаривала? Так что Эмма приходит из жалости. И ошибается. Катастрофически. Вечеринка у бассейна словно пожарный гидрант, подключённый к адскому пеклу. С десятками полураздетых женщин в семейном по размеру бассейне всё это больше похоже на зарождающуюся оргию, чем на невинную вечеринку у бассейна. Очевидно, её чувства были не к месту. Прошлая Эмма включила бы обаяние. Но у сегодняшней Эммы были другие планы. — Блонди! Как мило, что ты всё-таки пришла, — Зелина возникает будто из ниоткуда. — Я вообще-то уже собиралась уходить и… — Так быстро? Ты ещё даже не поздоровалась с моей сестрой. Она где-то тут ошивается, — говорит Зелина. — Каламбур не задумывался. — Как ты вообще уговорила её согласиться на… — Эмма жестом указывает на женщин, танцующих (и трущихся) друг о друга у бассейна, потом на целующихся в углу, затем на троицу в воде, чьи руки подозрительно создают волны, — …всё это? И где, чёрт возьми, Генри? Улыбка, которой Зелина одаривает Эмму, излучает чистое зло. — Подозреваю, она не осведомлена о… характере… этой вечеринки у бассейна. — Ты не сказала ей, что устраиваешь лесбийскую вечеринку у бассейна?! — Шипит Эмма. Зелина фыркает. — Как грубо. Я яростная бисексуалка. Какая наглость! — Зелина… — Это вообще-то указано в приглашении. Я даже не американка, но прекрасно знаю, что такое «Dinah Shore», — говорит Зелена, закатывая глаза. — Хотя я видела, как к дорогой Джине подходило немало женщин, так что предполагаю, она уже поняла… Эмма не слышит конец фразы. Она проталкивается сквозь толпу, выискивая взглядом одну конкретную брюнетку среди океана выдающихся грудей, лавируя между женщинами и отмахиваясь от приставаний, пока наконец не замечает Реджину у стола с едой… И замирает. Воу. Эмма представляла Реджину обнажённой уже не раз, но все эти воображаемые версии меркнут по сравнению с реальностью. Ладно, Реджина не голая. На ней относительно скромное чёрное бикини и полупрозрачный кимоно-топ. Этого всё равно достаточно, чтобы неприличный и абсолютно неуместный мозг Эммы начал рисовать богохульные сценарии. Эмма сглатывает. Она простой смертный, решившийся подкатить к богине, и она прекрасно понимает, что зашла слишком далеко. Если только… Если только какая-то другая блондинка не флиртует с Реджиной. Ногти впиваются в ладони, ноги несут её вперёд без всякого плана. Эмма знает, что она для Реджины никто, знает, что у неё нет никакого права вмешиваться, если Реджине тоже интересна эта блондинка, но проверить-то она может, правда? — Реджина! — Перебивает Эмма. Другая блондинка бросает на неё испепеляющий взгляд, и Эмме от этого почему-то становится радостно. — Забавно встретить тебя здесь, — говорит она небрежно, опираясь одной рукой о стол. Она изо всех сил старается не пялиться на отвлекающую кожу Реджины. Если она начнёт сейчас, то уже не сможет сосредоточиться ни на чём другом, но Реджина делает это особенно сложным, медленно скользя взглядом по телу Эммы от ног вверх по открытой коже к груди и лицу, и Эмма чувствует себя полностью обнажённой и отчаянно хочет отплатить тем же. Эмма с гордостью может сказать, что сдерживается. А потом, через секунду, Реджина натягивает самодовольную, отточенную, безупречную улыбку. — В моём собственном доме? — На… лесби… квир-вечеринке у бассейна, — торопливо уточняет Эмма, вдруг чувствуя себя неловко. — Прошу прощения? — Глаза Реджины сужаются, губы сжимаются. — «Dinah Shore»? Это ежегодная тусовка в Лос-Анджелесе, где женщины находят других женщин для интрижек, — объясняет Эмма, к своему стыду. С того места, где она стоит, подальше от сапфического экшена, всё и правда выглядит как обычная дружеская встреча. — Это было в приглашении, — добавляет она пискляво. Реджина хмурится, явно готовая устроить сестре казнь без суда и следствия. — Спасибо, Мэл, за столь содержательную беседу. Прошу прощения, что вынуждена уйти так внезапно. Эмма, идём, — приказывает она. И Эмма тянется за этим приказом, как влюблённая муха в ловушку, легко поспевая следом. — Так… ты правда не знала? — Спрашивает Эмма, когда они проходят мимо двух женщин, целующихся на мелководье. Реджина резко останавливается. Разворачивается. Её взгляд будто пылающая печь. — Ты правда думаешь, что я позволила бы это, если бы Генри был в доме? — Огрызается она. Вздыхает. Трёт виски. — Прости. Я не должна срываться на тебе. Я просто… Эмма смягчается. — Я знаю, — говорит она и тянется к руке Реджины. Реджина заметно расслабляется. Эмма не задумывается, что это может значить. Не после того, как та женщина, Мэл, слишком уж вторгалась в личное пространство Реджины, с, вероятно, нежеланными прикосновениями. На этом фоне прикосновение Эммы как глоток воды, как очищение, что-то знакомое и безопасное. В поле зрения врывается вихрь рыжих непокорных волос. — Зелина, — шипит Реджина, раздражённая сильнее, чем Эмма видела раньше, и, не разжимая их сцепленных рук, тянет Эмму за собой, рассекая толпу, словно волны. Зелина радостно хлопает в ладоши. — О, прелесть! Вижу, ты нашла мою сестру в этом хаосе, Блонди. Реджина делает шаг ближе. — О чём ты, чёрт возьми, думала?! Зелина даже не моргает. — Да брось, не кипятись. Уверена, он занят своим новым «Oculus». Не слышу зла, не вижу зла, или как там говорится. Реджина сжимает переносицу. — Ты сейчас серьёзно? Это не… Ты не можешь… — она резко вдыхает, вскидывает голову с королевским достоинством, снова собираясь. — У тебя тридцать минут. Тридцать минут, чтобы очистить мой дом, — приказывает она и уходит, чеканя шаг.***
За то короткое время, что Реджина отсутствовала у бассейна, голова Генри переместилась из VR-шлема в унитаз. Генри приподнимает голову, услышав шаги, и щурит заплаканный глаз. — Мам? Мне плохо… Реджина мгновенно оказывается рядом. — Я здесь, mijo. Я здесь. В ответ он извергает свой обед, пока Реджина трёт ему спину и шепчет слова утешения, а мальчик дрожит, давится, напрягается и плачет. Это странным образом трогательно. И ужасно неловко. Наблюдать, как кого-то выворачивает наизнанку, это интимно. Неловко для того, кого тошнит. Слушать, как кого-то тошнит, неловко для свидетеля. Или, может, только для Эммы, которая чувствует себя абсолютно бесполезной и не на своём месте. — Я играл в Бэтмена, а потом мне стало очень-очень плохо, — стонет Генри, его голова стукается о сиденье унитаза. Дыхание тяжёлое, голос хриплый, и он пытается подняться на дрожащие ноги. Эмма ловит его, прежде чем он падает. — Осторожно, малыш. Обними меня за шею, ладно? — Эмма? — Генри моргает, не веря своим глазам. — Почему ты здесь? Эмма гладит его по спине. — Вечеринка у бассейна Зелины. — Она сказала, что мне нельзя туда идти, — бурчит Генри, уткнувшись в плечо Эммы. — Знаешь, тебе очень повезло. Мы с твоей мамой ушли, потому что там было совсем не весело. А вот проводить время с тобой куда весельчее. — Эмма, «весельчее» это не слово. — Только маме не говори, но в моём словаре — это слово, — шепчет Эмма Генри. Его грудь слегка вибрирует от смеха, который быстро затихает и переходит в сон, и он тихо посапывает у Эммы на руках всю дорогу до своей комнаты, где Эмма аккуратно укладывает его в кровать. Стоит его голове коснуться подушки, как тело тут же сворачивается под одеялом. — Реджина, ты… Реджина резко поднимает взгляд на Эмму и изящно вскидывает подбородок; напускное спокойствие выдают розовые щёки и расширенные зрачки. — Ты в порядке? Тебе жарко? Хочешь воды? Взгляд Реджины скользит к рукам Эммы. Слышно, как Реджина сглатывает, прежде чем прочистить горло; её уши всё ещё пылают. — Я в порядке, мисс Свон. Полагаю, Зелина сейчас как раз разгоняет гостей. Мы могли бы отдохнуть в моём кабинете, пока дом освобождается. Если ты хочешь. Ну, хорошо, что Реджина не знает, что Эмма, возможно, чуточку влюблена. — Веди.***
Эмма за всю свою жизнь видела ровно ноль «кабинетов» и понятия не имеет, для чего вообще нужен «кабинет». Никаких ожиданий у неё нет. Ну, может, стерильно выглядящая комната со столом, компьютером, парой книжных полок. Точно не огромный офис, будто сошедший со страниц журнала о современном дизайне, с уютным камином в придачу. Реджина извиняется и исчезает сразу, как только Эмма переступает порог, велев ей «чувствовать себя как дома». В своих поисках дома Эмма никогда не видела ничего настолько роскошного. Да и что вообще значит «чувствовать себя как дома», если её тело всегда готово к переезду в любую секунду. Она бесконечно рада, что Генри никогда не придётся об этом беспокоиться. И никогда не приходилось. Фотографии, расставленные по комнате, говорят именно о такой благословенной стабильности. Большинство из них с Генри и Реджиной: в парке аттракционов, в боулинге, в поездках по стране. Есть и одна, где Зелина корчит нелепую гримасу, Генри размазан в движении, а Реджина смотрит откровенно недовольно. — Генри было пять, когда мы сделали этот снимок, — вспоминает Реджина у Эммы за спиной и накидывает ей на плечи банный халат. — Я подумала, что тебе может быть прохладно в… Реджина обрывает себя на полуслове; её голос становится ниже от усталости, тревоги или чего-то ещё. Это чертовски возбуждает. Фейерверки вспыхивают под кожей Эммы, закручиваются, разливаются жаром. Реджина буквально пьёт её взглядом, лаская глазами каждый сантиметр тела. Карие глаза встречаются с изумрудными, и Эмма падает ещё глубже в кроличью нору, летя в неизвестность. Ей хочется прижать Реджину к двери и целовать до потери чувств. — Конечно, у тебя есть модные халаты, — вместо этого говорит Эмма, пальцами поглаживая ткань, обнимающую её тело. — И, разумеется, это не хлопок. Реджина тихо фыркает. — Я несколько утончённее. Это шенилл. Ну конечно. Только Реджина могла назвать материал, о существовании которого Эмма даже не подозревала. Она переминается с ноги на ногу и делает вид, что внимательно рассматривает ту же фотографию, на которую смотрела уже минуту. — Мне бы и у камина было вполне тепло. — Я не могу рисковать этим домом, если подпущу тебя к открытому огню, с твоей-то неуклюжестью. Закатывание глаз Эммы меркнет по сравнению с ответным взглядом Реджины. Она делает шаг вперёд, защищая свою честь. — Ты позволила мне задуть те свеч… Эмма так и не заканчивает фразу. Она наступает на край халата. Он развязывается и соскальзывает с её плеч. Потеряв равновесие, Эмма падает прямо в уже готовые её поймать руки Реджины. Дыхание Реджины сбивается. Её ладони скользят по фарфоровой коже Эммы, удерживая её от падения. — Ты что-то говорила? — Спрашивает она, приподняв бровь. Она пугающе собранная. Дыхание ровное. Слишком ровное. И, возможно, дело в том, что Эмма наполовину раздета и прижата к одежде, которую Реджина накинула, уходя за халатом; возможно, в том, что большой палец Реджины выводит круги по позвоночнику Эммы, лишая её рассудка от желания; возможно, в том, что Эмма чувствует этот запах, такой до боли Реджиновский… как бы то ни было, горло Эммы сжимается от невысказанных признаний, царапающих лёгкие, словно шипы. Её накрывает тошнота. И это вовсе не из-за дурацкого VR-головокружения. — Эмма? Ты в порядке? Она чувствует вкус дыхания Реджины на своих губах, слышит, как та произносит её имя, словно арию, которую Эмма могла бы слушать бесконечно. Они так близко, что Эмме нужно лишь слегка наклониться вперёд, и это станет дуэтом. — Реджи… Эмма не успевает выдавить ответ. Дверь распахивается, и визгливый голос Зелины разрывает напряжение: — Ну что, довольна теперь, сестрёнка? Маска безразличия мгновенно возвращается на лицо Реджины. Она сверлит Зелину взглядом. — Более чем. Позвоночник Эммы выпрямляется. Дрожащими пальцами она поспешно завязывает халат. — Мне пора, — говорит она на выдохе. Одного взгляда на Эмму, выскальзывающую за дверь, и на Реджину, сжимающую переносицу, Зелине достаточно, чтобы прошептать, пока Эмма спасается бегством: — Похоже, эта чертова затея была не такой уж бесполезной.***
За свою жизнь Эмма украла многое, исключительно ради выживания. Еду. Перекусы. Безделушки и мелочи у богатых, чтобы потом сбыть. Она всегда действовала осторожно: брала только необходимое и никогда слишком много, чтобы не попасться. Сегодня она случайно украла кое-что у милф-соседки. Эмме срочно нужно придумать, как это вернуть или избавиться от этого, прежде чем она всё испортит. Халат, разумеется.
