коты — это реинкарнация дьявола (или этот титул всё-таки достаётся Реджине?)

      Эмма всю неделю не в себе.       Она Катастрофа с большой буквы «К», и всё из-за одной Реджины Миллс.       После разнесённой в клочья вечеринки Зелены Эмма решает вернуть украденное. Пакет с халатом и всем прочим неловко зажат у неё в руках, пока она поднимается к двери Реджины.       Сердце подпрыгивает. Их последняя встреча была так грубо прервана, но если бы этого не случилось, могли ли они… Возможно ли, что Реджина тоже… Неужели Эмма не одна в своих чувствах?        Дверь распахивается без стука.       Оттуда выходит блондинка, та самая с вечеринки у бассейна. Мэл. Или как-то так. Рубашка расстёгнута на одну пуговицу больше положенного, дыхание сбившееся, бледные щёки пылают, волосы растрёпаны так, что Эмме это слишком хорошо знакомо.       Как будто этого недостаточно, Мэл ещё и ухмыляется — ухмыляется! — проходя мимо Эммы, с высокомерным пренебрежением в походке. «Трахни-меня» каблуки отстукивают по бетону и с каждым шагом звучат всё дальше.        Эмма замирает.       Дверь всё ещё приоткрыта, и в щели видна Реджина. Та проводит рукой по волосам, будто пытается пригладить их, усмирить сексуальные волосы и привести себя в приличный вид.       Эмма роняет пакет так же, как и собственный желудок. Вниз, на пол. Содержимое вываливается наружу. Она игнорирует ком в горле, кислую желчь, подступающую к губам; игнорирует горький вкус собственной невидимости, когда дверь захлопывается, оставляя её одну.       Она может быть взрослой и спокойной. Ну и что, если её соседка с кем-то встречается? Эмма норм с этим.       Да. Главное, чтобы Реджина была счастлива. Эмме зашибись. Всё отлично.       Настолько отлично, что вечером она идёт пить с Руби.        Вот только с Руби никогда не бывает «по одному». Один превращается в два, два в алкогольную игру под «Идеальный голос», потом во всю бутылку водки, и по крайней мере Эмма смеётся, счастлива и совершенно точно не думает о том проклятом секс-девайсе, который Зелена подарила Реджине, и не представляет себе невыразимые вещи, которые, вероятно, происходят сейчас по соседству.       Когда она просыпается на следующий день после полудня, её будит не будильник, а раскалывающаяся голова.       Дерьмо. В пьяном угаре она отключила их все.       И проспала шквал звонков и сообщений от Дэвида и Мулан.        «Ты проснулась? Перезвони срочно.»       «Бро, не знаю, где ты, но твой клиент уже здесь.»       «Эмма?»       «Ты жива? Эммааа?»       «Чёрт возьми, ты мне должна за то, что я тебя прикрыла.»       «И Дэвиду тоже.»       «Он берёт твою встречу на полдень.»       Блять. Эмма стонет. Ощущение, будто она плывёт в патоке. С трудом печатает: «Я вам с Дэвидом по-крупному должна», и снова с размаху вжимает голову в подушку.       Может, всё, что ей нужно, это целый день сна, и тогда она разгребёт всё дерьмишко.       Наивно.       В течение недели она едва не засовывает телефон в микроволновку вместо еды, проливает кофе на любимую пижаму и портит вещи, насыпав в стиралку слишком много порошка.       Боже. Это хуже, чем «Гей-катастрофа Эмма» после Лили, а ведь она даже не переживает расставание.        Хуже всего то, что она больше не знает, как вести себя с Реджиной. И как смотреть Генри в глаза.       Поэтому она бежит. В этот раз фигурально.         «Я заболела, так что скажи Генри пока не приходить. Не хочу его заразить тем, что у меня.»       Ответ Реджины приходит мгновенно.       Он говорит: «Выздоравливай скорее!». И да, с восклицательным знаком.       «Тебе, должно быть, действительно плохо, раз пишешь с правильной пунктуацией. Тебе что-нибудь нужно? Возможно, что-то более питательное, чем тот мусор, который ты называешь едой, пошло бы твоему телу на пользу.»       Эмма оставляет сообщение непрочитанным и глушит смех, глухо стукнувшись лбом о обеденный стол.       — Какого чёрта? Ты в порядке, Эм? — Спрашивает Руби.       — Прекрасно, — отвечает Эмма. Губы дрожат, напряжённая улыбка едва держится.       Руби приподнимает брови.       — Тогда почему у тебя вид, будто кто-то убил твоего кота?       Для Эммы это новость. Да, ей паршиво, но она бы точно помнила, если бы завела маленького дьявола.        Руби закатывает глаза и с непоколебимой уверенностью заявляет.        — Фродо…       — …не мой кот. И вообще я не люблю котов!       — Ну конечно. Я кошек не люблю. А ты делаешь вид, что не любишь, хотя на самом деле сделала бы для них что угодно.       — Ты бредишь. Эти твари просто маленькие демоны.       — Эмма, — вдруг одёргивает Белль. Необычная резкость заставляет Эмму вздрогнуть. — На этот раз Руби права. Я не встаю на рассвете, чтобы снимать кошек с деревьев. Ты должна быть честной хотя бы с собой.       У Эммы появляется смутное ощущение, что речь идёт уже не о кошках.        Позже на той же неделе Реджина снова пишет, после того как Эмма в очередной раз оставляет её сообщение без ответа.       «Ты жива?»       (Эмма прекрасно понимает, что игнорируя обеспокоенную соседку, она поступает как задница.)       «ага, всё норм. просто никак не могу избавиться от кашля.»       После отправки она для верности кашляет два раза, исключительно ради успокоения собственной совести.       «Тебе нужно лучше заботиться о себе, мисс Свон.»       «так значит теперь «мисс свон»?»       «Когда ты при смерти и заставляешь Генри за тебя переживать, то да.»       Эмма прикусывает губу, печатает «только Генри?» и зависает пальцем над кнопкой «отправить».        «Я оставлю тебе суп у двери. Выздоравливай.»       Она удаляет недописанное сообщение. 

***

      Суп чертовски вкусный, даже если каждый глоток заливает Эмму свежей порцией вины, стыда и щедро посыпанной тоски.       Под миской она находит сложенную записку и открывает её, делая ещё один глоток.       «Выздоравливай скорее! Я так по тебе скучаю.»       Знакомые каракули Генри.       «P.S. Мама всегда целует меня, когда я болею. Переверни!»       На обратной стороне: следы губ, отпечатанные помадой, в углу листка.

***

      — Белль? Нам стоит волноваться, что наша тупенькая блондинистая соседка ест бумагу?       — Что ты… О. Кажется… она её целует?       — Это уже странная хрень. ЭмЭм конкретно свихнулась. 

***

      Побеги из приёмных семей были фирменным навыком Эммы. Тем, что она оттачивала ради выживания.        Она и представить не могла, что будет использовать те же приёмы сейчас, чтобы тихо выскользнуть из собственного дома и нырнуть в машину Дэвида (желательно так, чтобы её не заметили зоркий ребёнок и его соблазнительная мама), а потом уехать в соседний город на пробежку.       — Просто захотелось сменить обстановку, — отвечает она на его неизбежный вопрос.       Но Эмме всегда было всё равно, где они бегут, лишь бы путь выполнял свою функцию.       Дэвид сразу замечает несостыковку. Он скрещивает руки и останавливается посреди тропы.        — Эмма, — предупреждает он самым угрожающим тоном, который всё равно не пугает. — Что с тобой происходит?       — Ничего.       Он может быть и не страшным, но угроза оставить её идти домой пешком, уже другое дело.       Эмма мчится следом.       — Ладно, ладно, я вообще-то должна быть больной, ясно? Я не могу рисковать, столкнувшись с ней в Сторибруке, а она сразу поймёт, что что-то не так, если моей машины не будет, — начинает объяснять Эмма, ноги несутся быстрее мыслей. С каждым словом из неё выливается всё, пока она не выблёвывает всю историю целиком.       Дэвид мычит.       — Звучит так, будто у неё тоже есть к тебе чувства.       — Что? Нет! Мэл выходила оттуда в этих чёртовых «трахни-меня» каблуках и… Ты вообще слушал хоть что-нибудь из того, что я сказала?!       — Слушал. Очевидно же, что она ждёт, когда ты сделаешь первый шаг.       Эмме вдруг отчаянно хочется стереть ухмылку с лица Дэвида. Она ограничивается словесным ударом ниже пояса:       — Говорит парень, который месяцами убеждал себя, что его нынешняя девушка никогда не ответит ему взаимностью.       Его улыбка становится шире.       — Рыбак рыбака, знаешь ли. Хочешь узнать, что я думаю?       Эмма фыркает.       — Если я скажу «нет», ты всё равно скажешь, да?       Он отвечает именно так, как она и ожидала:       — Я думаю, ты до ужаса боишься оказаться недостаточно хорошей. Поэтому ты придумала целую историю у себя в голове и приняла её за правду, потому что так почему-то легче, чем рискнуть и получить отказ.        Эмма морщится. Когда кто-то формулирует это вот так… она виновато опускает голову.       — Ага.       — И вся ирония в том, — продолжает Дэвид, — что из-за этого… этого… хэдканона ты была абсолютно несчастна.       — Откуда ты вообще знаешь это слово… Хорошо. Ладно. Да.       — Ты же понимаешь, насколько глупо ты себя ведёшь, да? — Фыркает Дэвид тоном человека, смертельно уставшего от её ерунды. И… справедливости ради, Эмма и сама устала бы от собственной чуши. Но такая прямая отповедь, это для Дэвида что-то из разряда инопланетных языков.        И всё же Эмме становится больно.       — Ты должна быть честной с собой. С настоящей правдой. А не с той кривой историей, которую сама себе сочинила.        Он прав.       — И вообще, ты всё ещё должна мне услугу.       И тут он тоже прав.       — Используй эту услугу на себя.       Эмма смотрит на него. Серьёзного, строгого. В её глазах усталость, но где-то там же прячется тень улыбки. Она фыркает:       — Ладно, пап.       Так что она собирает все свои женские яйца и снова идёт к дому по соседству, держа в руках пустой контейнер от супа. Это до боли напоминает прошлый раз, когда она возвращала кое-что ещё, и… нет, об этом лучше не думать. На этот раз она действительно стучит в дверь, и видит лицо, которое снилось ей всю последнюю неделю.       — Эмма? Всё в порядке? Тебе лучше?       Забота Реджины ласкает Эмму, словно лёгкий ветерок, скользящий вдоль тела, и она бессильна перед дурацкой улыбкой, расползающейся по лицу.        — Ага, теперь всё отлично. Спасибо этому волшебному супу.       — Рада это слышать, — говорит Реджина. В её голосе неожиданная застенчивость, что редкость для женщины, которая обычно идёт по жизни так, будто владеет миром. Взгляд пристальный, выражение нечитаемое, и что-то в ней меняется, когда она говорит: — Эмма, я…       — Эмма! — Генри врезается в неё и выбивает воздух из лёгких. — Тебе уже лучше?       — Было, пока какой-то мелкий чертёнок не боднул меня головой.       — Прости, — говорит Генри, даже не пытаясь звучать виновато. — Я просто так по тебе скучал.       Эмма смеётся.       — Я тоже по тебе скучала, малыш.       Его глаза загораются. Руки крепче обнимают её за талию, он утыкается лбом ей в живот.       — Пойдём к нам и поиграем? Мэл в этом вообще отстой.       — Это ты просто плохой ученик! — Раздаётся голос из дома.       В груди Эммы завязывается узел.       — М-Мэл? — Ну конечно, Мэл здесь. Конечно. Эмма натягивает улыбку и на ходу лепит очередную кривую отмазку. Ту самую, после которой Дэвид, вероятно, точно бросит её на следующей пробежке. — В другой раз, ладно? Мне нужно наверстать работу, я же так долго болела.       Генри смотрит на неё снизу вверх, на лбу появляется хмурая складка.       — Ладно.       Голос снова визгливо орёт из дома:       — Только смотри, вернись до того, как я сниму паузу и разнесу тебе задницу!       Генри срывается с места и убегает.       — Ты точно в порядке? — Спрашивает Реджина. Она всё ещё выглядит смущённой. Ещё больше, когда кладёт ладонь Эмме на лоб. — Ты плохо выглядишь. Если у тебя есть минутка, я могу подогреть тебе суп.        — Я… — надежда вспыхивает в Эмме, но тут же гаснет от резкого смеха, эхом разносящегося по дому. — Всё нормально. Я не хочу тебя отвлекать.       Реджина приподнимает бровь. Руки, которые только что собирали кошачью шерсть с рукавов, теперь неподвижно лежат в карманах.       — Раньше тебя это не смущало. Не нужно сдерживаться.       Эмме до зуда хочется согласиться, шагнуть в пространство Реджины и поцелуями стереть с неё всю неуверенность и осторожность. Вместо этого она говорит:       — Я… я не должна.       — Не должна, — повторяет Реджина, и тревога возвращается в её голос. Эмма морщится: конечно, Реджина уловила даже такую мелочь. — Всё в порядке?       Всё в порядке? Забавно, что именно человек, ставший источником всей её дилеммы, задаёт этот вопрос. Эмма сдерживает самоироничный смешок, маскируя его кашлем.       — Да, ничего страшного.       — Это не похоже на «ничего», Эмма. Что с тобой происходит? Что ты от меня скрываешь?       Эмма делает шаг назад и едва не разбивает голову, оступившись с крыльца. Реджина тянется вперёд и удерживает её. Прикосновение прожигает свитер насквозь, и Эмма начинает паниковать.       Она предполагает, что состояние, близкое к смерти, может так повлиять на человека.       — Я… я всё ещё не совсем хорошо себя чувствую, так что мне лучше пойти домой и отдохнуть, — наконец бормочет Эмма и уходит с крыльца, чувствуя себя неловко и потерянно под внимательным взглядом Реджины.

***

      В большинстве приёмных домов, где побывала Эмма, взрослым было абсолютно плевать на детей, живущих там.       Но был один дом. Полная противоположность. Женщина, которая им заправляла, Ингрид, действительно заботилась. Она говорила об усыновлении, о том, чтобы дать Эмме дом, которого та всегда заслуживала.       Эмму это пугало.       Она пыталась оттолкнуть Ингрид. Срывами, плохим поведением, но Ингрид держала слово. Тогда Эмма попыталась отдалиться, стать холодной, исчезнуть эмоционально, но эта проклятая женщина не сдавалась, уверенная, что сможет сломать её стены.       И когда Эмма почувствовала, что эти стены начинают трескаться, она убежала, далеко-далеко, и больше не оглядывалась.

***

      Генри снова начинает приходить после школы, и между ними возвращается подобие нормальности. Но когда Реджина заезжает за сыном, их разговоры не идут дальше дежурных любезностей, отклонённых приглашений на ужин и заученных, пустых ответов.       Эмма знает, это её вина. Она больше не понимает, как быть просто подругой Реджины, когда каждая клетка её тела требует прижать Реджину к стене и зацеловать до потери разума.       Ей отчаянно хочется, чтобы всё снова стало «нормально». Но что вообще значит «нормально», если их «норма» никогда ею не была? От смертельных врагов, к вынужденным соседям, к… друзьям?       Они вообще друзья? Если можно назвать дружбой её неразрешённое сексуальное напряжение.       Дэвид был прав. Она несчастна.       Её соседки по дому замечают это довольно быстро.       — Ладно, ЭмЭм. Это уже давно не «кто-то убил твою кошачью территорию», а уровень «уничтожить целые деревни» по части нытья, — говорит Руби однажды утром, усаживаясь рядом с Эммой.        — Я не ною, — бормочет Эмма, бездумно мешая размокшие хлопья с молоком.       — Ноешь.       — Нет.       — Да.       — Я не…       Белль с глухим «бух» ставит книгу на стол.       Эмма вздрагивает. Есть что-то по-настоящему пугающее в том, чтобы мешать Белль читать.       — Ладно, хорошо, я ною, — фыркает она. Сначала, просто чтобы отстала Руби. Но потом всё вываливается наружу: жалкие истории, сшитые наспех в панно унизительного, беспомощного влюблённого страдания.       Соседки слушают молча до самого конца, пока Эмма не выдыхает горькую правду:       — У Реджины есть девушка, ясно? Богатая, собранная, идеальная девушка, и полная моя противоположность. И я… я не могу в это лезть.       — Охренеть, — бормочет Руби. — Ты про ту скользкую блондинистую сучку, которую я в последнее время вижу рядом?        Белль даёт ей по руке.       — Руби!       — Что? Не то чтобы я не думала об этом.       Оправдание Руби игнорируют. Белль переводит внимание на Эмму.        — Я говорю это с любовью… но у тебя отвратительная привычка делать выводы на пустом месте. Ты вообще слышала, чтобы Реджина сказала: «Я встречаюсь с той скользкой блондинистой сучкой»?       — Не буквально. Но Мэл часто бывает у неё, — возражает Эмма. Под пристальными взглядами соседок она опускает голову и сосредотачивается на расползшихся шоколадных шариков.        Тишину нарушает Руби, сурово заявляя:       — Ради всего святого, Эмма. Ты должна правду и себе, и Реджине.       Эмма вздыхает. Она не подписывалась на ещё одну вдохновляющую речь, особенно после той, от Дэвида, которая закончилась катастрофой.       — Теперь ты говоришь как Дэвид.       — Он умный чувак, — соглашается Руби. — Я всегда знала, что не зря он мне нравится.       — Ты назвала его «скучным натуралом, который по расписанию занимается миссионерским сексом» при первой же встрече.       Руби хмыкает:       — Он может быть и тем, и другим.       Эмма встаёт.       — Круто. Спасибо, что выслушали.       — Эмма, — мягко говорит Белль, встречаясь с ней взглядом. — По ощущениям, ты просто хочешь, чтобы кто-то сказал тебе, что ты не ведёшь себя глупо.        Эмма задерживает дыхание.       Руби и Белль переглядываются, и потом Руби произносит:       — Объективно? Ты ведёшь себя как грёбаная идиотка. 

***

      Дни тянутся медленно. Колкий юмор Генри единственное, что удерживает Эмму на плаву. Единственная стабильная вещь, когда отказ смотрит ей прямо в глаза и будто вызывает на дуэль.       Проходит целая неделя после незапрошенной «обнадёживающей взбучки», и Генри в лоб спрашивает:       — Вы с мамой поругались?       — Чт… Нет, конечно нет, — отвечает Эмма. Это правда, даже если ей самой кажется, что она врёт. В конце концов, невозможно поругаться с человеком, которого ты избегешь. Эту часть она опускает.       — Но ты больше не приходишь. Я по тебе скучаю. Очень.       Эмма склоняет голову.       — Ты видишь меня каждый день.       Он кривит губы и прикусывает их передними зубами. Точно так же, как Реджина, когда о чём-то думает.       — Ну да… наверное. Но дома без тебя всё по-другому. Типа… с тобой каждый день был весёлым, и мама намного чаще смеялась, когда ты была рядом. А в последнее время она какая-то очень грустная, и я не знаю, почему.        — Но… Мэл же там.       Генри морщит нос.       — А почему это должно делать маму счастливой? Она очень нервная, когда Мэл приходит.       Этого не может быть. Реджина должна быть счастливой, должна наслаждаться этим счастливым концом, который она себе нашла. Наверное, Генри просто ребёнок. Он ничего не понимает в свиданиях, романтике, сексе, удовольствии.        А Мэл в тот день выглядела более чем удовлетворённой.       — Ладно, малыш, давай так, — говорит Эмма. — Я поговорю с твоей мамой, узнаю, что с ней происходит. Хорошо?       — Обещаешь? — Спрашивает он, протягивая мизинец.       Эмма прячет вздох, сцепляет свой палец с его тонким.       — Обещаю.       Это, похоже, успокаивает Генри. Он энергично кивает и возвращается к своим макаронам с сыром.       — То есть… вы всё-таки не ругались, — уточняет он.       Эмма усмехается и взъерошивает ему волосы прямо посреди укуса.       — Просто я в последнее время очень занята. Взрослые дела, знаешь?       — Быть взрослым отстой.       Тут он абсолютно прав. Быть ребёнком значит пробегать мимо мамы, когда она забирает тебя, и мчаться домой.       — Генр…! — Реджина потирает переносицу.       А быть взрослым значит держать обещания, данные любопытным детям.       Эмма неловко улыбается.       — Привет, — говорит она, сразу замечая усталость в осанке Реджины, то, как привычная уверенность уступила место лёгкому, но явному изнеможению.       — Мисс Свон, — отвечает Реджина без тени веселья. В её голосе слышится смирение, настороженность. Почти та Реджина, с которой Эмма познакомилась в самом начале.       — Я тут недавно прокатилась на хилисах, — пробует Эмма. Нервно смеётся, заправляет выбившуюся прядь волос за ухо. — Мне очень понравилось. Спасибо.       Если Реджину удивляет, что Эмма говорит больше трёх слов, она этого не показывает. Впрочем, она вообще мало что показывает.       Эмма прочищает горло и переминается с ноги на ногу.        — Ну… Уф. Генри сказал, что в особняке в последнее время довольно шумно.        Это вызывает у Реджины фырканье. Она качает головой.       — Это ещё мягко сказано. Присутствие Мэл в последнее время… мягко говоря, хаотично.       — Мэл. Точно, — повторяет Эмма. Она глотает разочарование и старается не дёрнуться под пристальным взглядом Реджины. — Она часто у вас бывает, как я слышала.       — Она пытается лучше узнать Генри. Правда, не уверена, что у неё это получается.       Эмма не может сдержать вспышку гордости, расцветающую где-то под рёбрами. Этого почти хватает, чтобы заглушить желчь, поднимающуюся к горлу.       — Он умный парень. Хорошо разбирается в людях.        Реджина приподнимает бровь.       — Ты говоришь так только потому, что он к тебе привязался.       — Возможно, — усмехается Эмма, хотя знает, что улыбка не доходит до глаз. У неё ведь есть личное обещание, которое нужно выполнить, и оно ей отчаянно не нравится. Она машинально тянется к теплу собственной шеи и признаётся: — Он попросил меня убедиться, что с тобой всё в порядке. Сказал, что в последнее время ты выглядишь… не в своей тарелке.       — Понятия не имею, что он мог иметь в виду, — ровно отвечает Реджина. Каждый жёсткий слог выверен, каждая пауза будто воплощённое самообладание, и едва скрытая боль под привычной маской. Обнажённая, уязвимая, и всё, чего хочется Эмме, это целовать Реджину до тех пор, пока та не растает у неё в руках.       Эмма глубоко вздыхает.       — Он за тебя переживает. — Она знает, что прикрываться ребёнком это удар ниже пояса, и потому добавляет: — И… и, если честно, я тоже.        Реджина замирает, её глаза сужаются до опасного блеска.        — У тебя весьма своеобразный способ это показывать.       — Знаю, — слабо отвечает Эмма. — Я вела себя уклончиво, была плохой соседкой и, наверное, последняя, с кем тебе сейчас хочется разговаривать. Но я правда имела в виду то, что сказала раньше. Ты мне очень дорога. Ты и Генри. И это… это чертовски страшно для такого человека, как я.       Тишина тянется, кажется, целую вечность, прежде чем Реджина поджимает губы и разряжает напряжение:       — Я не привыкла, чтобы обо мне заботились без скрытого умысла.       Эмма догадывалась об этом по прошлым комментариям Реджины о городских политиках, попытках подкупа и плохо замаскированных услугах; по схожим словам, которые Генри бросал о странном поведении учителей.       — Значит, мы отличная пара, не так ли?       Она совсем не ожидает, что Реджина запрокинет голову и рассмеётся. Этот смех как музыка, как утешение и покой, и Эмма никогда не хочет устать от этого звука.       — Именно так, — выдыхает Реджина, её щёки розовеют от смеха, и вдруг она, словно между делом, спрашивает: — Ты бы… ты бы, может быть, хотела поужинать с нами?       Может, она этого не хочет. Может, это ответ на хрупкую, обнажённую оливковую ветвь Эммы.       Эмма моргает, задерживает дыхание.       — С вами?       — Со мной и Генри, — мягко, почти шёпотом, приглашает Реджина. — Сегодня у нас лазанья.        — Это звучит потрясающе, — широко улыбается Эмма. — Я с вами. 

***

      Они легко входят в ритм, будто уже много раз исполняли этот танец. Эмма с Генри накрывают на стол, Реджина раскладывает еду, и после шумного ужина, во время которого Генри без умолку болтает о своём дне, Эмма изо всех сил (и успешно) борется за право мыть посуду.       — Техническая уловка это не победа, Эмма, — парирует Реджина, прежде чем удалиться, чтобы ответить на рабочий звонок.       Эмма пожимает плечами. Самодовольная, несмотря ни на что. Она бы всё равно выиграла, тем более что её «дежурство» у раковины означает, что Генри добровольно помогает загружать посудомойку, а она прекрасно знает, как Реджину выводят из себя Генрины визги по поводу домашних обязанностей.       — Боже, это было невероятно вкусно, — говорит Эмма позже, когда они с Генри утопают в диване. Она потирает округлившийся от еды живот.       — Мама говорит, что еда всегда вкуснее в компании, — Генри прислоняется к её плечу. — Я был прав. Мама намного больше смеётся, когда ты рядом.       Сердце Эммы пускается вскачь, а это надоедливое чувство надежды снова пробирается внутрь. Конечно, Реджина смеётся больше рядом с Эммой, учитывая, что она идиотка в хороший день и полная катастрофа в плохой. Эмма обнимает мальчика, и он уютно прижимается к её боку.        — Это потому, что ей нравится надо мной подшучивать.       Он отвечает тихим, довольным мычанием.        — Эй, ты в порядке, малыш?       Он тихий, немного смущённый и совсем не похож на себя обычного, когда говорит:       — Я хочу тебе кое-что сказать, но не хочу, чтобы это… ну, звучало странно или типа того.       — Ты можешь сказать мне всё, Генри. Чем страннее, тем лучше, — добавляет она. — Так даже круче, правда?       — Ага. — Он хихикает и глубоко вздыхает. — Э-э… в общем, я был очень зол, когда узнал, что меня усыновили. Я не знал, остаётся ли мама моей мамой, понимаешь? Потому что в школе нас никогда не учат про такие семьи. А потом ты научила меня, что такое семья, помогла мне и маме, подарила мне свою книгу и… ну… ты тоже часть моей семьи.       — О, Генри, — выдыхает Эмма, её грудь переполняется нежностью. Она обнимает его, будто спасательный круг, и для себя тоже, для потерянной девочки, которую, возможно, наконец-то нашли. Она даже не пытается скрыть дрожащую улыбку и блеск слёз.       Его руки тёплые вокруг её тела.        — Без тебя здесь всё стало другим, — признаётся он.       Она прижимает его к себе крепче. Он утыкается головой ей в грудь.       — Ты тоже моя семья, — шепчет она ему в волосы.       И понимает, что это правда. Правда до последней клетки.

***

      Гораздо позже, после вечера с «Монополией» и «Звёздными войнами», смехом и подколами, и одним-единственным бокалом вина, Реджина протягивает Эмме контейнер с оставшейся лазаньей.       Эмме всё равно, насколько глупо выглядит её улыбка.        — Ты меня балуешь, — говорит она, чувствуя, как тепло контейнера просачивается в ладони.       — Это для Генри, — невозмутимо отвечает Реджина, с широкой усмешкой. — Ему нужно что-то более питательное, чем мак энд чиз.       Эмма заглядывает внутрь. Сверху дополнительные хлопья чили: слишком остро для Генри, но именно так, как она любит. Она недоверчиво повторяет, подняв брови до предела:       — Для Генри.       Реджина тихо мычит.       — К острому нужно приучать с детства.       — Сегодня пятница, — замечает Эмма. — Генри придёт только в понедельник.       — Правда? Наверное, я потеряла счёт времени.       Эмма улыбается. Да. Вот что значит «нормально» между ними.       — Ага.       Реджина сглатывает и обхватывает себя руками, а в воздухе появляется другая энергия       — Генри прав, знаешь ли.       Эмма моргает. Генри уже пару часов как спит, а они говорили то о нездоровой любви Эммы к булочкам с начинкой, то о раздражении Реджины из-за очередных идиотов, разваливших городские финансы и вынудивших её сегодня работать… так что Эмма не понимает, о чём речь.       — Без тебя здесь всё не так, — поясняет Реджина.       — Ты… ты это слышала.       — Я не специально, но не хотела перебивать, — признаётся Реджина. Она делает шаг ближе и задевает рукой ладонь Эммы. — Приходи к нам на ужин в любое время. Ты всегда желанный гость.       Рука Реджины всё ещё касается её. По нервам Эммы пробегает дрожь, будто электрический разряд оживляет тело.       Это приятно. Слишком приятно. Эмма не знает, как ей уйти, не сделав чего-нибудь совершенно идиотского, когда Реджина смотрит на неё с такой мягкостью.       Она знает, что не должна делать этого… этого… танца. Она слишком уважает Реджину, уважает всё и всех, кого Реджина выбирает, и это уж точно не Эмма.       Любые зарождающиеся иллюзии только усложнят расставание.       От этой мысли Эмма вздрагивает, лицо её тускнеет, когда она осознаёт, что рано или поздно ей придётся видеть Реджину и Мэл вместе. Касающихся друг друга. Флиртующих. Перебрасывающихся шуточками.       — Эмма?       Она выдержит. В конце концов, она пережила вещи и похуже, а шрамы тому доказательство. Что такое немного душевной боли по сравнению с рваными ранами?       — Ты в порядке, дорогая?       И тут это срывается с её губ:       — Я рада, что Мэл делает тебя счастливой.       Эмма понимает, что сказала, только когда тишина затягивается слишком надолго, а лицо Реджины каменеет.       — Что?       Дерьмо. Эмма спотыкается о собственные шнурки.       — Чёрт, прости. Конечно, это не… Это не моё дело. Мэл отличная, — врёт она, крайне неубедительно, ставя контейнер на стол, чтобы освободить руки для жестикуляции. — Не такая отличная, как ты… Я имею в виду, я вообще не думаю, что кто-то когда-нибудь будет достаточно хорош для тебя, но если она делает тебя счастливой, то это здорово. Идеально. Замечательно. И вообще классно, что она старается лучше узнать Генри, потому что он заслуживает весь мир.        Реджина моргает.       — Ты закончила? — Спрашивает она, и Эмма не может понять, раздражена она, сбита с толку или её это забавляет. — Мы с Мэл не встречаемся, — говорит она, и это звучит скорее как вопрос, чем как утверждение.       — О, — выдыхает Эмма. Она должна бы почувствовать облегчение, узнав, что шанс всё ещё есть, но почему-то живот скручивает ещё сильнее. — Ну… я не осуждаю. У меня было полно связей на одну ночь. Правда, ни одна из них не переросла в «друзей с привилегиями»…       — Мы не спим друг с другом, — говорит Реджина на этот раз прямо, обрывая Эмму прежде, чем из неё выльется ещё один длинный, никем не запрошенный монолог.       — О, — пискнула Эмма. — Тогда почему…       — Потому что, Эмма, я бы предпочла знать, какова новая девушка моей сестры.       — Новая девушка твоей сестры… Зелена? Мэл и Зелена, они…?       Реджина кивает.       — Я идиотка, — бурчит Эмма себе под нос, нервно смеясь. Сейчас ей хочется провалиться сквозь землю и больше никогда не вылезать.        — Наконец-то в чём-то мы согласны.       Единственный ответ Эммы это жалкий смешок. На сегодня она уже достаточно опозорилась: практически выложила свои чувства на блюдечке, и всё, о чём она сейчас может думать, это о том, какая она дура, как всё испортила и насколько неловко теперь будет дальше, потому что просто не смогла держать рот закрытым.       — Ладно. Ну. Я тогда просто… — Эмма прикусывает губу и кивает в сторону двери, пальцы вцепляются в металл, чтобы удержать себя на ногах.       — О, ради всего святого, Эмма, — рычит Реджина.       Эмма даже не успевает открыть дверь. Чья-то рука обхватывает её запястье и резко тянет назад. И вот Реджина уже держит её лицо в ладонях, а Эмма сама тянется навстречу, когда мягкие губы сталкиваются с её губами.       Эмма вскрикивает, резкий вдох тонет во рту Реджины, и этого хватает, чтобы она вынырнула из оцепенения, приоткрыла губы и утонула в новой зависимости со вкусом яблок, корицы и едва уловимой ноты вина.       Это длится всего мгновение, прежде чем Реджина отстраняется и внимательно смотрит на Эмму. В её взгляде едва скрытый страх, тот самый, что Эмма уже видела в ту ночь, когда Генри сбежал.       Доля секунды, и Эмма снова подаётся вперёд. Из Реджины вырывается тихий, удивлённый вздох, а потом их губы снова находят друг друга отчаянно, нежно и собственнически одновременно.       Живот Эммы переворачивается, словно фейерверки вспыхивают в небе. Она чувствует каждый судорожный вдох Реджины рукой на её талии, каждый учащённый удар сердца ладонью на её шее.       — Эмма, — неуверенно выдыхает Реджина, дыхание рваное от желания. Её пальцы вцепляются в спину Эммы, притягивая ближе, пока та не врезается спиной в стену. От удара Эмма стонет прямо в поцелуй.       Это совсем не так, как Эмма представляла их первый поцелуй (а представляла она его много раз), но он идеальный, головокружительный и больше всего, о чём она когда-либо мечтала.       — Господи, я хотела сделать это с самой нашей первой встречи, — выдыхает Эмма, отстраняясь, чтобы вдохнуть.       — Технически, ты вообще ничего не сделала, — парирует Реджина, ухмыляясь прямо у её губ.       Эмма фыркает.       — Ну извини, если я не могла понять, ты хочешь меня трахнуть или убить. С тобой это вообще невозможно определить, знаешь ли. Уровень квантовой физики и…       Реджина снова целует её.       — Почему ты всегда такая засран… М-м-ф!       И снова.       — Я обожаю твои губы.       И снова.       — Перестань говорить, — хрипло шепчет Реджина.       Эмма безнадёжна. И с готовностью подчиняется. 

***

      Зима подкрадывается к ним незаметно и топит улицы в снегу. Белоснежный пейзаж ослепительно сияет в окнах, отражая солнечный свет.       Это было бы почти идиллически если бы не Зелена.       Она вваливается в дом Реджины, бросает один взгляд на сестру, и тут же визжит:       — Чёрт побери, ну наконец-то! Смотреть, как вы двое ходите вокруг да около, было просто невыносимо!       Эмма узнаёт об этом только потому, что в этот момент карабкается на чёртово дерево, чтобы спасти чёртового кота от вечного обморожения. Она цепляется рукой за тонкую ветку, ногами нащупывает опору, когда Зелена продолжает:       — Хорошенькая трахалка творит чудеса со стрессом, дорогая.        Подтянувшись выше, Эмма выглядывает и видит, как Реджина фыркает и щиплет переносицу.       — Мы не…       — Вечно такая ханжа, Реджи.        — Это не…! Я не собираюсь при Генри, и… — она всплёскивает руками, раздражённая. — И я не буду обсуждать это с тобой.       — Как знаешь. Твоя потеря, — фыркает Зелена. — Но напомню: несмотря на все твои уверения, я с самого начала знала, что Блонди не встречается с тем долговязым бегуном-дружком.        От этого Эмма теряет равновесие, срывается и с глухим «бах!» плюхается в ледяной снег, приземлившись прямо на задницу. Глаза Фродо поблёскивают сверху. Маленький мерзавец. Но, по крайней мере, он единственный свидетель её неуклюжего падения.       Его лапки танцуют по ветке, а Эмма лежит в снегу и безучастно смотрит, как он грациозно перепрыгивает с ветки, на которой сидел, прямо на забор.        Она смотрит на него в полном неверии.       — Ты хочешь сказать, что мог делать это всё это время?! Какого чёрта?! Тогда зачем я вообще каждый день спасала твою мохнатую задницу?!       — М-р-р-р-р-р-е-о-у!        Он важно прохаживается по ветке, довольный собой, будто весь этот спектакль был тщательно спланирован от начала и до конца.       Эмма на сто процентов уверена, что он над ней издевается.       — Фродо! Ты опять пристаёшь к Эмме? — Это Генри, с другой стороны забора. Его голос разносится по морозному ветру.       — Мяу?       — Фродо врёт, малыш. Не слушай ни слова!       — Коты не умеют разговаривать, Эмма, — заявляет он.       — Они просто хотят, чтобы мы, люди, в это верили. На самом деле они всё понимают… У-у-ф!       Фродо пушечным ядром прыгает вниз, двумя лапами врезаясь ей прямо в живот.       Это только укрепляет её аргумент. Она стонет, лёжа на холодном снегу, с тёплым мурлыканьем кота на животе.        — Иди забирай своего кота.       Генри почти сразу появляется у двери. Одной рукой он подхватывает Фродо, другой берёт Эмму за руку, пока они идут обратно в дом. Эмма слушает, как он без умолку болтает о конкурсе юных писателей, в котором собирается участвовать.        — Так что ты можешь заодно остаться на завтрак, да? Раз уж ты уже здесь, — он небрежно пожимает плечами и тянет её за собой, добавляя: — Мама попросила тебя пригласить.       Эмма легонько треплет его по голове.        — Ах ты маленький хитрец.       — Вини Фродо. Я же говорил, что он умный, — он выскальзывает из-под её рук, гордо улыбается и уносится прочь. — Мам! Эмма здесь!       Реджина выходит из кухни, вытирая мокрые руки о фартук. На её лице расцветает открытая улыбка, и у Эммы перехватывает дыхание.       — Доброе утро, — хрипло выдавливает Эмма, и ей всё равно, что сейчас она смотрит на Реджину влюблёнными глазами. Реджина очаровательна с тем, как притворяется жаворонком и скрывает лёгкую усталость в полуприкрытых глазах, всё ещё просыпаясь. — Так ты думала, что я встречаюсь с Девидом?       — Конечно нет, — парирует Реджина. Её рука ложится Эмме на поясницу. Эмма, как и всегда, наклоняется в это прикосновение и вдыхает успокаивающий запах Реджины. — Продолжишь с этими обвинениями и будешь завтракать хлопьями вместо этого.        — Вместо этого? — Спрашивает Эмма, осыпая поцелуями щёку Реджины.       — Вафли, — мурлычет Реджина, её губы едва касаются губ Эммы, а на лице расплывается широкая, довольная усмешка. — Самое время, чтобы кто-то показал тебе, какими на самом деле должны быть вафли.       — Чёрт, — стонет Эмма. Как вообще можно ожидать, что её мозг будет нормально работать, когда Реджина говорит о еде и целует её вот так? — Звучит как труд любви, — рассеянно добавляет она.       Осознание сказанного накрывает Эмму с запозданием. Глаза распахиваются от паники.       Но Реджина снова ловит её губы, слегка прикусывает нижнюю, проводит по ней зубами, затем языком, принося влажное облегчение внезапной боли.        — Полагаю, тебе придётся задержаться и узнать, — выдыхает Реджина неровно, и Эмма уже видит ответ в блеске её глаз.        Глазах, полных любви, заботы и озорства.       И Эмма улыбается, оставляя нежный поцелуй на мягких губах.       — Полагаю, так и сделаю.       Она не знает, сколько времени они так стоят: губы к губам, понимающие вздохи, тихий смех, прежде чем Генри не разрывает их.        — Мам! Хватит строить глазки Эмме! Нам вафли делать!       — Поппит прав, Реджи. Вафли сейчас, поцелуйчики потом, — хохочет Зелена и похабно подмигивает. — И, возможно, мой новый подарок наконец-то пойдёт… в дело.        — Зи, — вздыхает Реджина в предупреждение, но её хаотичная сестра уже исчезает из зоны слышимости.        — Какой ещё новый подарок?       Жар приливает к щекам Реджины, когда она запинается.        — Ничего. Это ничего не значит.       — Да ладно, — настаивает Эмма, находя губами знакомую точку пульса, от которой Реджина всегда слабеет, и мурлычет: — Ну хотя бы подсказку?       Стон поднимается по шее Реджины, и она прочищает горло. Эмма чувствует, как щёки Реджины пылают рядом с её щекой, губы у самого уха Эммы.       — М-р-р-р-р-е-а-у, — шепчет она и тут же быстро уходит к Генри и Зелене.        Эмма замирает с открытым ртом. Во рту мгновенно пересыхает, будто в пустыне. Она смотрит, как бёдра Реджины соблазнительно покачиваются.        — Это… Реджина! Так нечестно!       И правда нечестно. Коты вообще не честные.       Но Эмма не променяла бы это ни на что другое.