—
12 января 2026 г., 13:00
Доклендс, бывшая портовая зона, Лондон. Ночь веет холодным металлом и солью. Ветер с Темзы льется вдоль причалов и оставляет на языке запах пара и масла. Забытые лодки дрожат на якорях и бьются о бетонные стены, а их корма отражает яркие блики промышленных прожекторов, в то время как капли бриза мерцают на скрипящих ржавых трубах и цепях. С гулом разбиваются о причалы волны. Призрачное местечко. Неприветливое для чужаков.
Морось бьет по лицу и щиплет нос, дыхание превращается в легкий пар, сырость покрывает снаружи пленкой, а изнутри — пробирает противным ознобом. Ландо не любит привычную лондонскую погоду: она просачивается под слои одежды, под кожу, прямо в мысли. Впрочем, это даже хорошо — держать голову холодной всегда правильно. Жалко, что к нему подобное нечасто относится.
Он, жуя жвачку, зажигает сигарету и прикрывает маленькое пламя от нещадного ветра. Теперь он выдыхает облака.
Темная куртка от этого гребанного ветра не спасает, зато отлично его не выдает. Ландо со свистом шагает по блестящему асфальту и, глупо пританцовывая, уклоняется от луж, отбрасывающих мерцающие пересветы.
Такие миссии он ест на завтрак (или обед, потому что просыпает): забрать леджер у простенькой цели Августа Клейна, немецкого прокси, не дать случиться сливу данных за границу и всего-навсего остановить экономический подрыв государства. Когда-нибудь Ландо Норриса обязательно посветят в сэры — когда ему больше не нужно будет скрываться.
Задание не сверхъестественное, Алекс говорит ему в ухо об отсутствии посторонних в зоне его действий, а Джордж ведет его между заброшенных доков и контейнеров — волноваться не о чем, как и всегда. Возможно, по окончании он забежит в круглосуточное кафе и закупится чем-то сладким.
— Как охранник? — спрашивает Ландо, касаясь наушника, когда выбрасывает наполовину выкуренную сигарету.
— Спит, как обычно, — отвечает Алекс с таким вздохом, будто спящий сторож им не на руку. — Ты помнишь, да? Нужно вывести из строя четвертую, пятую, одиннадцатую… а, ну еще восьмую камеру. Тогда ты не будешь замет…
— Да, да, помню, — тяжело вздыхает Ландо.
На то, чтобы «вывести камеры из строя», много времени не нужно — в приподнятом настроении Ландо, расклеивая жвачку на камеры, укладывается быстрее обычного. Алекс придирчиво хмыкает, когда вместо черно-белых помех видит розовые пятна в самых освещаемых локациях порта.
Под капюшоном не совсем ясно, усиливается ветер или дождь, но еще чуть-чуть, и вода, кажется, намочит его насквозь.
— Теперь налево, Ландо, — что-то жуя, мычит Джордж, — туда, где контейнер с темной надписью. Засядь там. Будь тише: они уже там.
— Ничего, что этих контейнеров здесь сотни?
— Ты сказал, что выучил план, который я тебе отправлял.
— Да, говорил? Пш-ш, плохая связь, понял, принял, — наигранно-серьезно шипит он в ответ на немое закатывание глаз Джорджа.
В черном небе кричат резвые, всегда голодные чайки. О бетонный причал слишком громко ударяется парусная лодка с потемневшим от времени носом.
Поблизости доносятся голоса, напряженный смех и шуршание одежд. Он близко. Ландо прячется за углом нужного контейнера и пригинается, касаясь пальцами грязного, мокрого асфальта. Наверняка он застал лишь обмен любезностями — Клейн только убеждался, что перед ним стоит «его» человек. Передача пока не состоялась.
Наушник в ухе молчал, не разносилось даже вздоха, а чужой разговор был настолько тихим, что его заглушали внезапные порывы пресного бриза.
Когда разговор доходит до пустой середины, где слова перестают иметь значение, Август тянется во внутренний карман пальто. Ландо натягивает длинный воротник водолазки на нос.
Забрать леджер и уйти, не оглядываясь.
Только в свете мелькает глянцевая пленка накопителя, а Норрис на низком старте готов броситься за спину Клейна, что-то… идет не по плану.
Пораженный почти что беззвучным выстрелом, Август Клейн падает. Прожектор освещает красное пятно на груди, даже на вид болезненно темнеющее на белом джемпере. Второй спуск. Падает и передатчик. Леджер со звонким пластиковым стуком отскакивает неподалеку.
В наушнике раздается треск, потом шипение Алекса и вскрик Джорджа.
— Не наш, Ландо, отбой операции. Уходи в сектор С, петляй.
Уходить нельзя: леджер чуть ли не на расстоянии вытянутой руки. Он снимет аппаратуру и оставляет ее болтаться на шее.
Рывок — Ландо отталкивается от асфальта, вскидывает озябшую руку, чтобы дотянуться до накопителя, и хватает его.
Толчок — быстрый, резкий, с размаху прямо в грудь плечом, чтобы лишить вдоха и сбить с ног. Увидеть что-то в полутьме невозможно: ни лица, ни одежды — никаких примечательных знаков. Ландо падает на спину — теперь куртка точно насквозь мокрая — и перекатывается, скользя подошвами по лужам масла и воды и сдирая ладонь об асфальт для стабилизации. Позы, как в классический шпионских фильмах, аж смешно. В виске звенит, пальцы, сжимающие леджер, пусты — жесткого диска нет. Дождь бьет чаще.
Вскинувшись, Ландо больше не думает — действует исключительно на рефлексах.
Далеко, между контейнеров и штабелей, мелькает тень. Почти не различимая, лишь отголосок живого существа. Даже пар выдохами не пускает. Точно Призрак.
Ландо с детства не верил в приведений.
А кошки-мышки он любил все время. Поэтому выдыхает, чтобы вновь почувствовать возможность нормально расправить легкие, — и рвется с места.
Призрак даже не бежит — скользит, проходя углы так, словно знает их расположение наизусть, пока Норрис срезает углы и цепляется пальцами за края контейнеров, чтобы не поскользнуться. Он замечает черные одежды в мелькании слепящих фонарей огромных кранов и только нагоняет достаточно близко, чтобы схватить противника, как тот оказывается совсем у другого лабиринта ящиков. В погоне выигрывает терпение. Только не с этим мудаком, сорвавшим его легкое задание.
Фигура появляется на периферии и исчезает в мгновение ока — каждый шаг, каждое скольжение, быстрый поворот плеч и корпуса для инерции кажутся выверенным до идеальности. Лабиринт ветвится, кажется, целую вечность, пока не сужается тупиком плотно заставленной контейнерной зоны: со всех сторон штабеля и метровые ящики, а чтобы добраться до навесного моста нужно уметь хорошо прыгать. Возможно, такое Призрак тоже умеет.
Но пока он в ловушке. И Ландо, вкладывая последние силы в ускорение, намерен запереть не мышеловку, а капкан.
Фигура в темной промокшей одежде не оглядывается в поисках выхода, не мотает головой и не скребет бесполезно жестяные стены. В блеске крупных капель дождя ломается свет, и Ландо все равно не видит чужого лица, однако легкий наклон подбородка вниз он отметить в состоянии. Едва заметный, насмешливый, пренебрежительный.
Точно не этот придурок сейчас свалится замертво, как двое других несколько минут назад.
Ландо больше не играет. Твердыми ледяными пальцами он достает из-за пояса пистолет.
— Отдай леджер, — бросает он сквозь свищущие порывы ветра, — и будешь жив.
Это ложь. Протокол не дает места свидетелям. Слова должны быть лишь отсрочкой и надеждой на быструю смерть.
Фигура не двигается. И доказательством, что перед Ландо стоит не статуя, служит еще один наклон головы, теперь вбок, будто Призрак увидел привидение. Ну… Не суть. Жест явно саркастичный, и он Норриса искренне бесит.
Руки с пистолетом не дрожат. Ландо просто мечтает добраться до дома и выпить чего-нибудь горячего.
Призрак с наверняка напускным спокойствием и излишним изяществом вскидывает кисть в его направлении и выбрасывает что-то блестящее. Каждый блеск металла в ночи может оказаться ножом. Уже проходили. Но лезвие не ударяется о землю таким звуком: катящемся, тяжелым.
Ландо опускает взгляд: о его ботинок, прокатившись с увесистым грохотом, ударяется небольшой металлический шарик. Он знает эти фокусы. И все равно не успевает отреагировать.
Маленький шарик с шипением взрывается дымом — едким, густым, жгущим слизистую, в мгновение затмевающим осевший на языке привкус ржавчины.
Норрис натягивает водолазку на нос и наугад стреляет туда, где всего мгновение назад стоял Призрак. От фигуры не раздается ни звука — ни шуршания, ни звука карабканья по металлу, ничего, — пока пуля не режет душный воздух.
Мерещится не протяжное «ах», кряхтение, — а затем по контейнерам просто тяжело барабанит дождь.
Он трет пальцами щеку и оставляет на ней грязное пятно.
Дым оседает от ливня. Тупик пуст.
Ни Призрака, ушедшего в ночь и противный химический дым. Ни леджера.
Ни чего-то сладкого на ужин.
И все из-за какого-то придурка.
***
Офис Vigil слепит флуоресцентом и душит застоялым запахом кофе «3 в 1» — конечно, не сильнее дыма того чертового фокусника. Ландо хочет домой и в душ. Он скидывает грязную куртку на рабочий стол Джорджа, трет веки измазанными пальцами и докладывает, отмахиваясь от замечания про снятую аппаратуру, сухо и без прикрас: леджер в пленке, выстрел, потом еще один, удар в грудь и скрывшийся неизвестный. — Двигается быстро, абсолютно бесшумный. Лица не видел. Со скрипом отодвигая стул и садясь за стол, он не может перестать думать о молниеносных поворотах и неслышных шагах Призрака. Как он не задел ни единый контейнер? Скорее всего, все звуки заглушил ливень. Хотя… нет, тот вскрик — тоже, наверное, игра разума: это были просто удары воды о металл. Алекс с беспристрастным выражением лица клацает по клавиатуре и крутит колесико мыши, потягивая из картонного стаканчика горький кофе. С момента, когда Ландо вернулся на базу, тот не произнес ни слова — только все время что-то печатал: может, пытался стабилизировать картинки видеозаписей — и уцелевших от жвачки, и нет, — переслушивал эфир часовой давности или зачищал данные с камер. Никогда нельзя было точно понять, чем занимается куратор, его не отвлекая, а если и отвлекая… ну, Ландо один раз уже прилетело. — Нужно передать запись выстрела в отдел баллистики. Звук почистят и, может, что-то дельное скажут, — пробормотал Джордж, записывая пометки в своем блокноте. После погони в доках время словно тянется медленнее, однако в этом даже не был замешан дым с устройства противника: медосмотр не выявил никакой вредоносной реакции на организм, а примерная экспертиза по описанию воздействия предположила наличие пропиленгликоля и обычной водной основы. Ландо все равно тошнит от резкого, несладкого кофейного аромата. — Ты назвал его «Призраком»? — внезапно, будто опомнившись, с усмешкой спрашивает Джордж. — С каких пор ты начал обычным ворам давать клички? Ландо закатывает глаза, отстукивает ногтями по столу и переводит на него раздраженный взгляд. — Во-первых, — он поднял указательный палец, — ты просто его не видел. А во-вторых, бестолочь, с обычным вором я бы справился. Вместо того чтобы показать два пальца, Ландо оставляет только средний. Джордж, попытавшись его скрутить, тут же угомонился, заметив пристальный взгляд Алекса. — По данным партнеров, — говорит куратор, скривившись от упоминания их партнерской организации, — твой «Призрак» — не конечная. Он курьер. Леджер будет передан Феликсу Мейеру, немецкому техническому аналитику в целях дешифровки. Колесико мыши скрипит. Джордж задумчиво упирает глаза в высокий потолок. Алекс, щелкнув парой клавиш, продолжает: — Передача планируется через два дня, на благотворительном вечере певицы Оливии Спенсер. А ты уже в числе гостей. — Прелестно, — хмыкает Ландо, обрадованный умелостью Алекса и возможностью все-таки оказаться дома. Если силы добраться до окраины города его не покинут, он даже забежит в кафе. Он встает из-за стола, бессмысленно отряхивая руки о колени и, не смотря на следы слякоти от своих ботинок, хватает куртку, чтобы порыться в карманах в поиске пачки сигарет. Джордж, заглядывая за плечо Алекса в монитор, весело смеется: — «Боб»! Твой псевдоним «Боб»! — хлопнув Албона по плечу, навигатор показательно хватается за живот и нагибается вперед. Алекс скрывает свою дьявольскую улыбку за гребаным картонным стаканчиком. Ландо закатывает глаза и сквозь наигранно широкую улыбку бросает: — Да пошли вы.***
Стоя под горячей водой в душе, Ландо не может избавиться от ощущения холода порта и противного ледяного ливня. Насмешливый наклон головы Призрака он точно не вспоминает.***
Поместье Оливии Спенсер в Кенсингтоне за пожелтевшим от времени фасадом прячет комнаты, холлы и балконы такой высоты, что люстры, кажется, смогут падать целую бесконечность. Ландо ни разу не вспоминает Алекса плохим словом, когда лакей, дворецкий или, может быть, обычный охранник несколько раз смотрит то в свой журнал, то на него с выражением полного недоверия. Ни разу. Благо, чтобы от него отцепились, хватает натянутой светской улыбки — срабатывает практически всегда. Спускаясь по музейной лестнице под аккомпанемент рассказов об этой самой лестнице Джорджа, он проходит в бесчисленные галереи. Алекс сообщает ему количество людей, план вечера и на время отключается — не слышно даже щелканье клавиатуры. Людей здесь достаточно: дамы и джентльмены в возрасте составляют больший процент, нежели его поколение. Впрочем, общаться он ни с кем не планирует, хоть это и может показаться подозрительным. Он не любит такие мероприятия. Если честно, лучше еще раз побегать в доках под дождем за идиотом, чем каждую минуту дергать галстук-бабочку, будто он ошейник. Тепло от огромного растопленного камина в главном холле и миллиарда свечей во всех комнатах заставляет его задыхаться, но выходить на балкон Алекс запретил. — Охрана есть, даже если ты ее пока не видишь, — говорит куратор. — Старайся не привлекать к себе внимания, здесь стычки нам не нужны. — Есть приметы курьера? — идя мимо стены безразмерных полотен, спрашивает Ландо. Он уже достаточно находился по комнатам, чтобы слиться с толпой. По расписанию… По расписанию для гостей сейчас фуршет, а у него — бар. Бармен, видимо сотый раз за вечер слышащий «виски со льдом», учтиво не плещет ему спиртным в лицо. Очень мило. — Никаких примет, — хмыкает Алекс. — Партнерская организация только сегодня поделилась GPS-данными леджера. Могу только сказать, что устройство в поместье. — Да ты что. Ландо делает глоток, закидывает ногу на ногу и разворачивается на высоком стуле, чтобы осмотреть галерею со сценой для выступления хозяйки поместья. У бара людей немного: по одному пьют лишь единицы, большинство — в компании. Под сверкающей люстрой пар немногим меньше, чем в том большом зале с камином. Его глаза сами брезгливо закатываются от вида пожилого мужчины с тремором и его молоденькой, светловолосой спутницы. Минуты текут, он делает вид, что тянет виски, уже полчаса. Подумывая заново пройтись по комнатам, он себя останавливает: из динамиков у сцены раздается голос Оливии Спенсер — громкий, поставленный и все дела, в чем Ландо вообще ничего не понимает. Гости стягиваются к хозяйке поближе, наверняка чтобы ей запомниться. Ее платье отвратительно красного оттенка, речь гладкая, как стекло бокалов, и слова разлетаются согретыми мыльными шарами — красивые, но ничем не наполненные. Все это — не благотворительность. Вечер — повод просто благородно замять факт, что собранные деньги пойдут на дележку. Ландо уже не единожды встречался с этой Спенсер. Каждый раз одно и то же. Он заново оглядывает толпу и замечает того, кто не кивает на бессмысленные заученные фразы. Молодой человек, один из малого процента юной демографии сегодняшнего вечера, поправляя манжеты темно-синего костюма, любезно растягивает губы в приятной улыбке. И улыбается он… Феликсу Мейеру. Совпадение, или парень с фужером розового вина в длинных пальцах и есть нужный курьер? — Я нашел Мейера, — шепчет Ландо, тем не менее не отнимая глаз от синего костюма и приглаженных волнистых каштановых волос. Парень незаметно ни для кого, кроме Ландо, обводит слишком проницательным взглядом окружение — узнаваемая привычка оценивать — и, когда, наверное, убеждается в отсутствии шпионажа, очень знакомо склоняет голову на бок… только не насмешливо, как Норрис уже словно замечал когда-то, а пригласительно. Он тянет Мейера за локоть в сторону лестницы, и тот кладет увесистую ладонь ему на поясницу. Как же мерзко. — И, кажется, курьера. Белый, каштановые волосы, улыбка… с кроличьими зубами. Глаза темные. Лет не больше двадцати пяти. Акцента не слышу — слишком далеко. Пока он отставляет на барную стойку полный стакан и, утирая рот ладонью, поднимается по лестнице, Джордж сопровождает его дальше по коридору, куда ушла его чудесная, звездная цель. Алекс отвечает коротким: «Джек». Больше никакой информации. Видимо, парень такой же Джек, как он — Боб. Джордж говорит четко: идти прямо до развилки. Шаги по паркету уходят вбок, Ландо следует за ними. В левом крыле тупик, но есть два уединенных кабинета. Здесь еле слышен голос поющей Спенсер, и Норрис, укрывшись за дверным проемом, различает звук защелкивающегося замка. Из-под двери в темный коридор тянется желтая полоска света. Плавно перекатываясь с пятки на носок, чтобы заглушить стук каблуков, он прислоняется к дверному косяку в надежде, что Алекс разберет чужой диалог: «Это он?» — голос грубый, твердый, но с мутным, расслабленным придыханием от опьянения. «Да, потому что другого я предложить не могу», — у Джека акцент, который Ландо встречает нечасто, — австралийский, — а манера речи неторопливая и достаточно скоординированная — почти что сухая, если бы не явная попытка дерзить клиенту. Почему-то Норрис представляет себе легкую закрытую улыбку, не достигающую глаз. Он сжимает губы. Тут на его плечо ложится тяжелая рука, и по неясной причине он не разбирает вопроса Алекса об обстановке. — Проблемы? Ландо морщится от тупого вопроса амбала — охраны ли Мейера, Спенсер или всего лишь заплутавшего гостя, ему, честно, плевать, — потому что скрытность перестает быть как таковой скрытной. Звукоизоляции в кабинетах, если не во всем поместье, не предусмотрено, по-видимому, пошлыми архитекторами. За широченной спиной бугая двое таких же. Джордж очень вовремя напоминает о тупике, в котором он находится. Разговор за дверью умирает. Замечательно. Это задание тоже «без свидетелей»? — Никаких, — наигранно пьяно отвечает Ландо. И, выхватив пистолет из-за пояса, целится не в ближайшего, а в его дружков. Тупик — как наглухо запертая комната: здесь убить без свидетелей не выйдет, даже если в конце концов мертвы будут все. Два быстрых звонких выстрела текут по стенам эхом, упавшие тела в этом грохоте — вообще не шум. Уклонившись от удара в нос, Ландо отставляет ногу, упирается лопатками в стену и задевает декоративный столик с наверняка дорогущей вазой. Амбал смотрит на него глушителем, и Норрис за момент до выстрела прыгает в его сторону, чтобы сбить с ног. Звон разбитого фарфора дополняет треск рассыпавшегося от промазавшей пули окна. И противный оркестр громыхания завершает свою игру выстрелом в голову идиота. В ушах звенит. Ландо вытирает свободную руку о пиджак. — Что у тебя там? — нервно спрашивает Алекс. Норрис смотрит в сторону пустующей оконной рамы, из которой в горячее лицо веет влажный осенний воздух, и задерживает дыхание, пока не раздается щелчок замка. Кабинет. Мейер. Леджер. Однако первым из ярко освещенного помещения выходит парень в темно-синем костюме. Джек. Без улыбки. С холодными карими глазами и леденящей сосредоточенностью, которая лишь на мгновение теряется при виде Ландо. Но профессионализм непростой работы берет вверх моментально, и первым делом Джек закрывает Мейера крепкой рукой. Ландо, цепляя пистолет за ремень, отвечает Алексу мысленно: «Потом. Все потом». И на браслете заглушает громкость своей аппаратуры. Он с разгона отталкивается носками от пола и целится плечом в грудь клацнувшего челюстями Джека. Тот реагирует не совсем как обычный курьер — его движения не импровизация, это умение: защитившись локтем, он делает выпад вбок, чтобы напором оттеснить Ландо к противоположной стене, но вынужден выставить руки — а Норрис только рад схватиться за чужие запястья. Отвлекающие маневры не действуют. Под подошвами с тошнотворным скрипом в пыль перетираются стекло и осколки вазы. Ландо бьет каблуком по голени и целится коленом в пах, пока Джек, с яростным выдохом, не выдергивает свои ладони из его пальцев, чтобы одним движением плеча отбросить дальше по коридору. Ландо, размахивая руками для координации, твердо становится на ноги и уже собирается нацелиться ногтями в глаза, когда слышит безошибочно узнаваемый топот подмоги. Точно. Звукоизоляция в этом месте ни к черту. Шум выстрела слышен так же отчетливо, как и шаги. Ландо видит то же понимание на покрасневшем лице Джека. Опомнившись от игры в бесполезные толкания, он больше не веселится. Норрис толкает Джека к разбитому окну с такой силой, что тот, будучи крупнее, только крошит туфлями стекло и ударяется спиной о раму. Ландо знает: противник отреагирует уже в следующую секунду. Но больше времени мешкать у него нет. Ладонь находит рукоятку пистолета, пальцы ложатся в спусковую скобу и жмут на крючок. Выстрел рассекает воздух и достигает головы забившегося в дверном проеме Феликса Мейера. — Нет! — внезапно кричит Джек, и Ландо все равно на причины такой бурной реакции. Леджер. На остальное плевать. Он успевает добраться до валяющегося на полу тела Мейера быстрее бросившегося к нему Джека. Устройство оказывается в переднем кармане пиджака, и Ландо, схватив его, целится оружием по ногам курьера. Джек, стиснув зубы, отскакивает в противоположную сторону, и больше Норриса здесь ничего не держит. Он бросается по коридору, натянув маску под глаза, к черному ходу, направление к которому, по настоянию Джорджа, он все-таки выучил. Проблема в том, что выход находится в отдаленной части поместья, в абсолютно противоположном крыле, а это значит, что ему придется засветиться в зале. Скользя по лестнице вниз, Ландо уклоняется от охраны, скидывает одного через перила и стреляет другому в грудь. Прятаться теперь не нужно, раз не скрывается и бесконечная гвардия в черном. Все всем ясно. Со сцены больше не доносится голоса Оливии Спенсер, и красного пятна ее платья тоже не заметить — вертихвостка скрылась, наверняка, быстрее любого. Леди верещат, джентльмены орут, но в голове Ландо раздаются только бесконечные выстрелы — свои и чужие — и собственное затрудненное дыхание в полимерном наморднике. Разноцветная толпа разбегается по галереям, и остается очень посредственная версия людей в черном. Норрис быстрым движением плеча отправляет молниеносную очередь выстрелов, получает по касательной разрез от пули на плече, откуда рубашку уже пропитывает кровь, зато из окружения охраны падает почти треть. Прокатившись по полу в направлении бара, он ныряет за высокую стойку. Дорогие стеклянные бутылки трещат, по полу разливается выдержанный алкоголь, и от его запаха кружится голова. Серия выстрелов вдруг громыхает особенно быстро и громко. Ландо сглатывает, перезаряжает магазин и собирается аккуратно выглянуть из-за стойки, когда сверху на него кто-то падает. Отпинываясь ногами, он все же стреляет четверым в головы и наставляет пистолет на того, кто только что чуть не сломал ему шею, приземлившись прямо на затылок. Угадайте, кто еще здесь живой. Джек. Да-да, всего лишь обычный курьер. Они смотрят друг на друга в искренней ненависти. Их можно оправдать: никому не нравится заниматься сверхурочной работой. Но Ландо уже не может спать без снов об этом чертовом леджере. — Ты не очень-то любишь благотворительность, как я смотрю, — невпопад бросает Джек и, сжимая зубы, прищуривается с таким усердием, что дергается веко. Норрис бы посмеялся, только сейчас он слишком зол на этого выскочку. — Скучное хобби, — рявкает он в намордник. — Я просто хотел выпить! Тем не менее, вечность они переглядываться не могут: вражеские выстрелы становятся все громче, а значит и ближе. Джек, отворачиваясь ко второму проходу, слепит Ландо своим блестящим черным пистолетом и гремит выстрелами. Норрис перегибается с другой стороны, целится в черные костюмы и укрывает шею ладонью от стеклянной пыли. В какой-то момент окружившей их охраны убавляется до той степени, что Ландо — со вторым опустевшим магазином — намеревается выйти из укрытия и добить оставшихся проверенными грязными рукопашными приемами. Однако только он встает из-за стойки, как слышится отчетливый свист пули со стороны Джека, и Норрис задирает голову, куда пронесся снаряд — вверх: не предупредительный выстрел в потолок, а четкий шот в крепления тяжелой, сверкающей люстры. Ландо был абсолютно не прав: она падает буквально за считанные мгновения, а не целую вечностью. Фонтана крови из остывающих трупов не блещет, но пол в главной галерее поместья уже безбожно заляпан всем подряд. Ландо падает обратно за стойку и трет тыльной стороной ладони лоб. Руки дрожат от адреналина, он срывает маску и быстро лижет липкие губы. Нормально вдохнуть не выходит — спиртом несет так, что намордник хочется надеть снова. Леджер у него. И из свидетелей остается лишь один: Джек. Упирается лопатками в ящик с крошками бокалов и держится пальцами за грудь, будто в приступе астмы. Ландо неинтересно, что с ним. Парень в синем костюме смотрит на него в потускневшем освещении — как в неплохом клубе, а не в старинном, изуродованном наследии архитектуры, — в его карих глазах мелькают проблески уцелевших свечей и истерзанное изнеможение человека с невыполненным заданием — Норрис его знает. Они сидят на мокром, грязном полу в бензиновых лужах разноцветного пойла. И, не торопясь, наставляют друг на друга пистолеты. Джек знает, что леджер у Ландо. И Ландо знает, что Джек об этом в курсе. Никто пока что не нажимает на спуск. Норрис медленно выдыхает и, не сводя глаз с Джека, тянется к уцелевшей, спрятанной умелыми руками бармена, бутылке непонятного вина — в таком свете не различишь не то что этикетку, но и цвет жидкости. Прислоняясь к горлышку губами, чтобы глотнуть, он удостаивается редкой — он уверен — возможности услышать чужой хриплый смешок. В пронзительной тишине он не тихий — наоборот, слишком резкий, громкий. Молодой человек акульим взглядом следит за его дергающимся горлом и слегка вниз наклоняет голову — позабавленно, почти что весело. Как если бы они сидели в баре, точно старые знакомые. Ландо отставляет бутылку, обводит верхнюю губу языком. Алекс, скорее всего, его проклял за наушник — он должен был уже лежать мертвым в куче неповоротливых тел под громадной люстрой, а не перестреливаться глазами с симпатичным… кем бы он ни был. Пора заканчивать. И Джек думает так же. Парень в помятом синем костюме убирает оружие в нагрудную кобуру, плавно поднимается на ноги и, не оглядываясь на трупы в галерее, изящным, отрепетированным взмахом кисти выбрасывает из рукава маленький металлический шарик. Даже если на лице Ландо отражается удивление, оно не так сильно — Джек не радуется узнаванию. Уже проходили. Металл ударяется о его туфли, распыляется безвредный густой дым, блестит лезвие в другой руке противника. Ничего не видно. Норрис вслушивается в шорох чужой одежды, тихий хруст суставов — и не готовится к прыжку. Просто отсчитав нужные мгновения, он обрисовывает себе мутный силуэт Джека и, когда тот кидается вперед, чтобы ударить ножом в шею… Ландо бьет его увесистой бутылкой по виску. Звук противный: глухой или звенящий, так не разберешь, но удар точно больный — бутылка трескается крупными зелеными осколками, режет правые щеку и бровь и, ярко окрашивая кожу от лба до шеи, мочит белую рубашку красным вином. Джек падает на него сверху, придавливая крупным, плотным весом. Ландо затыкает пистолет за пояс и перекатывает парня с себя на пол, прямо в лужу всего подряд. Стекающие по собственной щеке капли алкоголя он слизывает. Рубашка прилипла к спине от пота, а на груди — от красного пятна недешевого вина. Шея разминается с приятным хрустом позвонков. Ландо не обращает внимания на боль в плече. Проверяя леджер в кармане, он окидывает застывшего в незаконченном выпаде Джека и убирается из главной галереи вон.***
На базе на него сначала орет Зак, потом молчанием давит Алекс и только Джордж, изначально придерживаясь тихого разъяренного настроения Албона, победно улыбается в свои записи, потому что исключительно его часть не провалена: Ландо и правда не забыл местоположение черного хода и скрылся раньше приезда полиции. Рассел, как ребенок, высовывает язык в сторону куратора. Тем не менее, миссия с леджером окончена — теперь им занимается другой отдел. А Зак, хоть и обещал подыскать Норрису работы на целый месяц, пока дает ему неделю отдыха. Большое спасибо. Остается только один фактор, избавиться от которого не так уж и просто. Ландо был уверен, что распрощался и с мыслями о Призраке, и со стоящим перед глазами образом валяющегося без сознания Джека. Однако по неясной причине он не может перестать думать: из какой он организации и как каждый раз берется из ниоткуда. Ладно, хорошо, об изящных, скоростных движениях бесшумной тени под дождем он тоже не может перестать думать. Увидев эти выпады, повороты корпуса, тонкую талию, атаки и защиты, развидеть их уже невозможно — наваждение мелькает под веками Норриса то ли от усталости, то ли от чего-то другого. Он задерживается в офисе еще на час: чуйка говорит ему ждать, что Алекс смилостивится и поделится занятной информацией по делу. После измерения шагами коридора за пределами координаторской и бесполезной болтовней с секретаршей Брауна, он понимает, что страдал не зря, потому что Алекс сообщает настоящее имя Джека. Больше ничего: ни организации, ни на кого работает. Но Ландо уверен: имени хватит за глаза.***
Залезать по пожарной лестнице на пятый этаж — не сложно. Ландо, правда, выбрал не ту одежду, ну и все равно. Удивительно звездная ночь подсвечивает крыши зданий белесой дымкой, на проезжей части блестят лужи еще утреннего дождя, а в окнах домов уже зажигаются желтоватые огни. Иногда Норрис любит пригород много больше, чем Лондон: здесь тихо, спокойно и иногда кричат лисы. Это место подходит Оскару Джеку Пиастри как нельзя лучше. Не из-за его скрытных повадок, конечно нет. Если у Vigil есть партнерская организация, то у Ландо знакомых из той же сферы не быть не может. За подсказку в срочном деле (которую ему передал еще Алекс) он узнает о Призраке все что нужно: полное имя и место проживания. Остальное, что его интересует, спросит позже. Точнее, когда домой вернется хозяин. Ландо поднимает окно и, едва не задевая горшок с цветком бедром, запрыгивает внутрь апартаментов Пиастри. Оказавшись на кухне, он не теряет времени — нужно обойти все комнаты, чтобы знать, где находятся сюрпризы. Однако Оскар оказывается, что неудивительно, безликим человеком: на светлых стенах ни пятна, ни картины; в гостиной серый диван напротив телевизора; в шкафах аккуратные стопки одежды — даже носки разложены по цветам; — ванная стерильная, как медпункт, там только минимальные средства; в холодильнике пара контейнеров с готовой едой; а в прихожей ни каких-либо ключей, ни карт, ничего, но Ландо, как настоящий доброжелательный гость, скидывает кроссовки где попало на коврике. Лишь в спальне, где на тумбочке у застеленной кровати лежит книга без единой закладки, в гардеробе он находит потайное углубление с замком. И так ясно, что там может быть. Входная дверь щелкает проворачивающимся ключом. Ландо неслышным шагом скользит обратно на кухню и запрыгивает на кухонный остров, прямо под саму по себе загорающуюся приглушенную подсветку. По звуку, Оскар сначала разувается, потом убирает обувь в угол прихожей. Сноб. Они точно не подружатся. Он проходит на кухню ровным шагом, не бросая на Ландо и взгляда, точно уже задолго знал о чужих планах забраться в час ночи в его квартиру. Оскар ставит пакеты с продуктами на тот же кухонный островок, на котором, заносчиво-лениво болтая ногами, сидит Норрис, и, стянув с широких плеч ветровку, швыряет ее на спинку дивана в смежной гостиной. На его спокойном, даже сейчас сверхсосредоточенном лице не отражается удивления от наличия в доме постороннего. Что отчасти Ландо немного обижает. Пиастри разбирает пакеты. Норрис не может без приоткрытого рта смотреть на его большие руки — иначе либо задохнется, либо подавится слюной. Потому что то, как обтягивают короткие рукава футболки его бицепсы… это незаконно! Были бы они в немного других условиях, Ландо бы в них вгрызся до фиолетовых синяков уже давно. Тишину темной квартиры нарушает шелест упаковки салата. Норрис никогда с таким интересом не наблюдал за готовкой. — Ни привета, ни… — начинает он, но останавливается, когда Оскар достает из ящика нож. Он безмолвно бросает холодный, пронзительный взгляд, от которого Ландо затыкается с противоречивым желанием сказать что-нибудь такое же глупое и посмотреть, что сделает Оскар тогда. — Чего приперся? — спрашивает Пиастри, пока с размеренным стуком лезвия на разделочной доске нарезает салат и овощи. Его голос звучит плоско, не громко, но и не шепотом. Ландо все равно вслушивается в каждое слово. — Говорю сразу, я тебя кормить не собираюсь. Из груди Ландо быстро вырывается искренний смешок. По полу тянет холодный сквозняк из приоткрытого окна, и он озябше трет носки друг о друга. — А ты вино брал? — спрашивает Норрис и с широкой улыбкой смотрит на Оскара. На гладком лезвии ножа отражается линия беловатых светодиодов, но он не прищуривается. В поднятых бровях Пиастри читается странная эмоция — возможно, чистая неожиданность. — Знаешь, у меня больше не складываются отношения с вином… после тебя, — отвечает он, демонстративно не смотря на торчащую из пакета бутылку. — Ты ударил меня по голове бутылкой вина? Поверить не могу. — Ой, — Ландо ребячески прикрывает рот ладонью. Оскар выкладывает нарезанные продукты в миску, заправляет салат маслом и с бесшумным вылетом пробки открывает бутылку. И достает сразу два бокала. За бестолковым разговором Ландо узнает, как тот, с больной головой, скрывался из поместья Спенсер, пока туда не нагрянула полиция, и каким взглядом на Оскара смотрели в прачечной. В Норрисе есть то качество, которое обычно раздражает противников и спасает его рассудок: он умеет смеяться там, где любой бы смолчал, чтобы не получить колотую рану в районе живота. Они садятся за длинный стеклянный стол, и Пиастри, как и обещал, Ландо не кормит, зато предлагает бокал и умилительно-предусмотрительно не отдергивает руку, когда их пальцы соприкасаются. Он хрустит листьями салата и смотрит то в тарелку, то на своего гостя с выражением полного смирения на лице — с Норрисом иначе нельзя. Время на настенных часах отчитывает второй час ночи. Бутылка вина распивается на двоих удивительно долго, однако никто из них не пьянеет. Ландо большую часть времени смотрит в окно на небольшой пролесок, пока, повернувшись, не замечает, как в синеватом полумраке кухни темные глаза Оскара становятся черными безднами, пожирающими его заживо. Пересекаться взглядами приятно. Норрис обворожительно улыбается всеми зубами и забывает вопросы, которые хотел спросить.***
Оскар так резко подбивает его голени, что Ландо падает на матрас и бьется макушкой об изголовье. Кто-то вообще мог подумать, чтобы Оскар Пиастри — с его леденящей стойкостью, быстротой, сосредоточенным рвением делать все быстро и четко — окажется в постели ровно таким же, каким бывает в самом разгаре атаки? Ладно, вопрос глупый, у Норриса всего лишь кружится голова от чужой силы. Он пытается отодвинуться на локтях подальше, чтобы сесть, но Пиастри тут же хватает его за лодыжки и притягивает обратно, кладя его бедра себе на колени. Руки скользят под толстовку, сжимая, дергая ткань и царапая живот и спину. Ландо протяжно выдыхает, закусывая нижнюю губу, и цепляется пальцами за чужие плечи. — Я думал, что у тебя холодные руки, — на выдохе тянет он, прикрывая глаза и откидывая голову, — а они горячие. — А я уже знал, что у тебя тонкая талия, — хмыкает в его обнажившийся живот Пиастри, прижимаясь губами к косым мышцам, боку, прослеживая носом грудину и резвым движением вытряхивая Ландо из кофты, отчего тот подпрыгивает на кровати и опять падает на лопатки. Глаза Оскара всматриваются в покрытое беловатыми метками тело и лицо с яростным, диким голодом. — Потому что так вертеться в тесном, приталенном костюме умеешь, наверное, только ты. Ландо пропускает вдох и, немо раскрыв рот, чувствует, как жарко вспыхивает собственное лицо. Первый комплимент. Он рассчитывает еще на парочку. Оскар расстегивает пуговицу его джинсов, тянет за молнию сосредоточенным взмахом кисти. Под его узкой футболкой видна перекатывающаяся мускулатура, неровно поднимающиеся мышцы груди и… у него-то самого талия не широкая — Ландо может с удобством ухватиться за нее широкими ладонями, что он и делает, пока Пиастри вытряхивает его из остальной одежды. — Где занимаются такой физической подготовкой, Оскар, скажи мне. И где я могу посмотреть на парней с такой чертовски изящной талией и широченной спиной. Он сжимает кожу до побеления костяшек и слышит, как трудно выдыхает сверху него Оскар, пока возится со своей одежды и отцепляется от чужих прилипчивых рук. Ландо не готов к тому, что скрывают слои ткани — это нелегально. Он пока не понимает, что завораживает больше: миллиард родинок, россыпь различных шрамов или возможность укусить за любую часть крепкого тела и почувствовать плотность мышц под светлой кожей. Возможно, даже оставить новый шрам от своих зубов. — Я такой один, — хмыкает Оскар и сбрасывает их одежду в кучу на полу. Потянувшись к тумбочке, он накрывает Ландо полностью. Кажется, что Пиастри больше него чуть ли не вдвое. Норрис задыхается и тихо стонет, словно от боли. — Ты одиночка? — бормочет он, немного придя в себя. Бока касаются флакон смазки и фольга презервативов, заставляя его в предвкушении повести плечами. Ноги дрожат непроизвольно. — Оскар, ты одиночка, — с необъяснимым нежным выдохом продолжает он. — Ни на кого не работаешь, никому ничего не должен, кроме тех, кто заплатит больше, да? Смешок умирает у него в горле, когда Пиастри вдруг хватает короткие волосы на его затылке и резко дергает. Голова закидывается, и он не представляет, а чувствует, как обнажается собственная шея. Если кожа там не будет выглядеть как поле боя, он будет разочарован. Оскар трется носом о кадык, овевает горло тяжелым раскаленным дыханием и широко проводит языком по подбородку. Раскрытые губы он обходит стороной и, когда немного отстраняется, заглядывает прямо в глаза. — Не смог найти на меня ничего, да, Ландо Норрис? — удерживая его голову в том же отведенном назад положении, спрашивает он с понимающим смешком, и грудь Ландо трепещет от того, как произносится его имя — напряженно, горячо и с придыханием, точно они все еще в самом разгаре перестрелки за барной стойкой, перебрасываются бессмысленными фразами, как в дешевом кино про шпионов. Ландо перестает понимать реальность. Оскар внезапно прижимает их губы вместе — жестко, с напором и тихим принуждением сдаться, больше не говорить. Норрис укладывает ладони на его щеки и сводит брови у переносицы, пока проводит своим языком по чужому, задевает уголок рта, а его губы кусают клыки. С него стягивают боксеры, смазанная рука скользит с внутренней стороны бедра, оглаживая один из самых крупных рубцов, прямо к члену и сжимает так сильно, что перед глазами у Ландо на секунду вспыхивают звезды и он стонет, до сих пор не отрываясь от чужих губ. Оскар скользит ладонью вверх и вниз, а зубами уже жадно царапает шею, где бешено бьется пульс. Полуукусы-полупоцелуи осыпают помеченную чужими выстрелами кожу на груди видимыми следами. Ландо дергается, когда большой палец гладит головку, и выпускает резкий, протяжный стон. На животе он чувствует улыбку Оскара. Шея постепенно затекает от неудобного положения — Оскар, будто почувствовав, отпускает его волосы, снова целует в губы и ускоряет движение рукой до той степени, что Норрис вздрагивает с каждым разом, когда ладонь сжимается чуть сильнее. Боже, это невозможно. Меньше минуты, и он кончит, что не будет стыдно — потому что перед ним самый сексуальный мужчина, которого он когда-либо видел, но будет обидно — потому что этот самый сексуальный мужчина не успеет его трахнуть. На следующем вдохе он икает, приподнимается на локте и хватается за запястье руки на своем члене, чтобы на несколько мгновений замедлить движения. Ландо приоткрывает один глаз и замечает, что Оскар с усмешкой и какой-то особой пристальностью смотрит на его член. А потом аккуратно прикасается прямо к головке — и за его большой палец цепляется ниточка предэякулята. Норрис со стоном падает на кровать и с тихим рычанием закрывает лицо предплечьем. Он рискует не пережить эту ночь.***
У Оскара длинные тонкие пальцы — они достают Ландо, по ощущениям, чуть ли не до горла. Они двигаются неторопливо и все равно с каким-то концентрированным отсчетом маятника — на каждый третий-четвертый раз задевают простату, заставляя Норриса, запутавшегося в одеяле, ахнуть. Его бедра сами по себе пытаются сжаться, но твердая, беспрекословная рука Пиастри удерживает их под коленом разведенными. Длинные ногти цепляются за кожу, как когти. Ландо не может не смотреть: с какой точной неумолимостью проворачивается запястье Оскара, заставляя его видеть звезды, как сжата челюсть и как он не моргает — донельзя расширенные зрачки сканируют распластавшееся тело Норриса от колен до места, где бедро переходит в подтянутый живот, от упругих сосков к ямке между ключиц, к широкой шее, ко рту, из которого неровно вырываются вздохи и тихие стоны. Его бедра резко дергаются вниз, когда Оскар с особым усердием безостановочно гладит бугорок внутри, и Ландо вскрикивает. Оскар Пиастри — это пытка. Норрис невнятно скулит и, не без усилия, толкает Оскара пяткой в крепкое плечо. Движения руки останавливаются, и на долгое мгновение темную комнату наполняют только их тяжелое дыхание и липкие звуки внизу, где пальцы замерли на половине действия. Наклон чужой головы на мгновение вызывает у него желание усмехнуться, задуматься, что это значит. Была ли какая-то причина для смеха, нервозности, непонимания или чего-либо еще? Но вглядевшись в лицо Пиастри, Ландо все понимает без слов — это немой вопрос. И по неясному поводу его сердце сжимается так сильно, что он не может ничего произнести и просто завороженно кивает. Оскар входит медленно, с ощутимой оттяжкой их общего удовольствия. Ландо запрокидывает голову, приоткрывая рот, в который тут же впиваются жадные губы. Их бедра с совместным дрожанием соприкасаются, и они оба стонут, утыкаясь лбами друг в друга. Пиастри едва различимо мычит ему на ухо и начинает двигаться — сразу быстро, не изящно, как работали его пальцы; ногти скребут, глядят, царапают бедра, бока, оставляют краснеющие полосы на талии, точно желая пометить Ландо по животному инстинкту. Норрис беспомощно, разбито стонет — в животе тянет раскаленное наслаждение и разливается приятная тяжесть. Он вертит головой на подушках. Оскар наклоняется к его лицу, хватает двумя пальцами за подбородок и не целует — просто открытым ртом глотает неосторожные и бесстыдные стоны, становящиеся все громче, когда он ударяется бедрами о чужие ягодицы. А потом кусает губы, скользит языком по десне и целует, мягко, даже нежно, словно за Ландо не нужно цепляться — он будет рядом, всегда, везде. Словно они видятся, возможно, не последнюю ночь. В какой-то момент Норрису кажется, что жар от их переплетенных тел оставляет в неосвещенной комнате пар. Или ему всего лишь трудно дышать под весом Оскара. Движения сильных бедер вскоре становятся прерывистыми, Пиастри рычит ему за ухо — сбивчиво, как раненый зверь, — и трется взмокшим лбом о ключицу, словно в лихорадке. В груди сжимается узел, в животе давит лава, еще ниже рука Оскара дрочит ему так остервенело, что Ландо с высоким стоном, весь напрягшись от невыносимого внутреннего трепета, кончает себе на живот и неостанавливающуюся ладонь Пиастри. Оскар неумолимо толкается еще несколько раз, сжимая руку на чужом члене и скользя по нему еще считанные секунды, отчего тело под ним дергается в разных направлениях, в желании остановить затягивающую все глубже в раскаленное желание пытку, а над головой раздается неразборчивая мольба. Он кончает внутри сжимающегося Ландо и абсолютно не изящно наваливается на его скользкую от испарины грудь, несмотря на беспорядок между ними. Норрис все еще неконтролируемо вздрагивает, когда из него медленно выходят, и издает тихий, похожий на удушье, звук. Пиастри, что довольно мило, стаскивает из-под него одеяло и бросает на него сверху, а затем, стянув презерватив, сам ложится на другую сторону кровати. — У тебя есть сигареты? — спрашивает Ландо, повозившись, чтобы устроиться поудобнее. В ответ — мычание в подушку. Наверное, это «нет». — Раз укрыл меня, то поройся в моей кофте, пожа-алуйста, там должны быть. — Для гостя ты очень требовательный, — поворачиваясь, отвечает Пиастри и сонно трет лицо сгибом локтя. — Только попробуй закурить в моей кровати. Ландо улыбается и укрывается под подбородок. Липкость на теле его ни разу не напрягает.***
Из незакрытого окна тянет озоном и влажным сквозняком. Ландо чуть не подворачивает ногу, запутавшись в одеяле на кафельном полу кухни. Настенные часы мерно отбивают начало шестого часа. Из одеяла вылезать не хочется, а разбираться с чужой модной кофемашиной лень, поэтому он вырывает пару листьев салата из оставшейся с ночи упаковки и тихо, как мышь, хрустит ими в прохладной полутьме. Оскар — как тень: его шагов не обозначает ни ковер гостиной, ни неловкий зевок, ни шорох одежды — потому что он голый, если не считать боксеров. Уперевшись в кухонный стол бедром, Пиастри складывает руки на груди и с поднятой бровью смотрит на жующего Ландо. — Не спится? На вопрос Норрис отвечает сморщенным носом. Пока Оскар падает на скрипучий кожаный диван, он прослеживает прямые линии чужого тела и в предрассветном часу отчетливо выделяющиеся розоватые и побелевшие от времени шрамы. Плечи, грудь, бедра — вся кожа хранит на себе память сложной работы, как и у Ландо. Норрис уже готов закатить глаза от скрытно-неприкрытого красования — Пиастри закидывает лодыжку на колено и разминает шею, — как его взгляд цепляется за что-то, что его сонный мозг обрабатывает слишком быстро. Дождь, порт, дым. Выстрел вслепую. И вскрик, который ему, оказывается, не померещился. — Что это? — быстро подходя к дивану и садясь на спинку, спрашивает он. Его палец тычет в красное пятно — округлый шрам — на задней стороне голени. Оскар сам осматривает кожу, будто никогда не замечал оставленной пулей метки в этом месте. — Мое? — Твое, — коротко отвечает Пиастри и заглядывает в лицо напротив с каким-то жутким интересом. — Никто обычно не задевает меня в дыму. Ландо даже внутренне прихорашивается. — Потому что они целятся в то, что увидеть нельзя. Завеса, а ты очень бесшумен, — тихо говорит он, воодушевленный собственным чутьем и нарушением невидимой константы: попасть в Призрака задача нелегкая. — А я просто стрелял наугад. И попал. Мне причитается награда, не так ли? Оскар закатывает глаза, и его губы растягиваются в неширокой улыбке. — Не жадничай. Ты ее уже получил, Норрис. — Придурок. Ландо с покрасневшим лицом закутывается в одеяло плотнее и идет обратно в спальню. Натягивая кроссовки уже полностью одетый, он бросает взгляд на все еще сидящего в гостиной Пиастри и, отрывая еще один лист салата, будто ставя точку, поднимает окно полностью. Оскар качает головой: — Через дверь не получается, да? — У меня проверенные способы. Ландо раздраженно морщит нос, накидывает капюшон и скользит по пожарной лестнице вниз, в туман пригорода Лондона, оставляя Оскара Пиастри в холоде его дома. Он понимает, что границы — вещь полезная.***
Он размышляет: неужели встречаться в заброшенном ангаре — если этот ангар расположен в активной промышленной зоне — для обсуждения плана гражданской дестабилизации надежнее, чем в каком-нибудь офисе за закрытыми дверьми? Никакой конспирации. Впрочем, Ландо так даже удобнее: не придется настолько резво скрываться после убийства изменщиков родины. Мало ли происходит несчастных случаев? От выстрела в лоб. Когда Алекс по зашифрованной электронной почте отправляет ему новую задачу, он практически в нее не вчитывается — просто к этому времени он уже знатно подустал, мотаясь по стране с новичком для «передачи навыков». Без понятия, что Зак имел в виду, потому что тьютор из Норриса никакой, а отказать он не мог, в отличие от других агентов. Зато паренек не заработал ни единой пули. Ведь все выстрелы Ландо брал на себя. — Периметр чист, — по протоколу, шелестя бумагами, четко говорит Джордж, — входишь в дверь прямо перед тобой и оказываешься на внутреннем мосту. Высота до пола два этажа. Ландо идет по жестяному настилу прохода к главному промышленному помещению. Легкий шаг немного затрудняют пистолеты, прикрепленные ремнями к ногам, и он надеется не сильно задевать здесь металлические… все — здесь все металлическое. — Они уже на месте, — Алекс, предположительно, перещелкивает мышкой камеры, — Нельсон и Фостер. Откроешь дверь, и сразу тихо. Боюсь, эхо там достаточное. Алекс не ошибается — Ландо боится быть замеченным еще на моменте, когда с протяжным скрипом отворяется проход, однако звуки круглосуточно работающей стройки глушат признаки его слежки, как крик — хлопок глушителя. Он до сих пор не понимает, в чем смысл встречи в заброшенном помещении — в работающем секторе постройки недвижимости. Норрис прижимается к стене в тени и оценивает обстановку: ангар огромный — раньше он предназначался для конструирования летательной техники, как сказал Джордж, — по периметру идут линии навесных путей — балконов с хлипкими на вид перилами. Высота достаточная, чтобы, неправильно приземлившись, что-нибудь сломать, но на всякий случай Ландо приглядывает несколько стоящих в ряд фургонов. Света здесь хватает благодаря работе соседних кварталов, и найти цели не составляет особого труда — они стоят чуть ли не в центре. Миссия ясна: устранить двоих объектов. Что может быть легче? Ему даже не придется марать руки. Он находит удобное место, устраивает локти на перилах и, методично накрутив глушитель, прицеливается так, чтобы не пришлось тратить слишком много времени на нахождение второй мишени. Предохранитель снят. Вдох. Выдох. Прервавшийся сбоку фоновый шум улицы вынуждает его на секунду отвести взгляд — наставить пистолет на чужака он не успевает из-за оцепенения от ощущения руки на своем плече. Заземлящей. — Ты мне опять мешаешь, Норрис, — шепчет ему на ухо спокойный голос Пиастри. Прямо в аппаратуру, где постепенно смолкают голоса куратора и координатора — Ландо выкручивает чувствительность микрофона и громкость наушника на браслете до минимума. Оскар не изменился с момента их последней встречи, но Ландо замечает желтеющий синяк на его челюсти и губы с едва видимыми оттенками гематом. Он все такой же спокойный, стойкий, уверенный и опасный — наверное, эти качества никогда его не покинут. Конечно, Норрис не вспоминает, насколько приятно быть прижатым к постели, как незабываемо жестко пальцы давили на язык и принуждали брать то, что дают. У Норриса точно нет желания его поцеловать. Конечно нет. — Мешаю? — шипит он и упирает ствол в бок Оскара, отчего тот не вздрагивает. Только поднимает бровь. — Это ты вечно вертишься у меня под ногами, Пиастри. Окажи услугу: не лезь хотя бы сейчас. — Бизнес есть бизнес. Мне ведь тоже платят за работу. И сейчас задачи у нас с тобой не сходятся, потому что мне нужно опросить обоих, а тебе — их убить. — Я займусь вопросом слива тебе информации, клянусь. — Буду с нетерпением ждать. На этом их обоюдное шипение заканчивается. А скрытность — что? Перестает быть скрытной, правильно. Оскар хватает его твердой рукой за спину, на полшага притягивает к своей груди — от одежды пахнет стиральным порошком и чем-то землистым — и ставит подножку так, что Ландо, только ощутив приятную упругость его тела, с тихим стоном ударяется затылком о жестяной пол балкона. На шум поднимают головы их цели. Диалог снизу смолкает быстро, и вот они уже разбегаются в разные стороны. Норрис смотрит на них, все еще лежа на неприветливом жестяном покрытии, и с досадным рыком перекатывается назад, чтобы в следующее мгновение броситься обратно на Пиастри и толкнуть его плечом в перила. Поеденный временем и ржавчиной металл оказывается настолько податливым, что не гнется, а ломается — Оскар, потеряв равновесие, соскальзывает с балкона и цепляется побелевшими пальцами за жестяное основание ограждения, повиснув со второго этажа. Он пытается найти опору другой рукой, схватить острый край навесного покрытия, но все без толку. — Не мешай мне, Оскар, — возвращает он, оскалив зубы в натянутой улыбке, и носком сбрасывает цепляющиеся из последних сил пальцы Пиастри. Тот падает на крышу фургона — с хрипом от отбитой спины и невозможностью вдохнуть от сильного удара. Норрис хотел бы еще немного полюбоваться на неуклюже распластавшегося Оскара, помечтать о размере вмятины на алюминиевой крыше от мощной спины, однако время не ждет. Пока у него есть возможность догнать сбежавших выживших. Он цепляет пистолет за ремень на бедре и спрыгивает на ту же крышу, где все еще, беспорядочно хватая ртом воздух, не может пошевелиться Пиастри, и ставит тяжелый ботинок ему на грудь. И ощутимо вдавливает — Оскар корчится. Удовлетворенная улыбка сама окрашивает лицо Норриса — он честно ничего не может с ней поделать. Когда он собирается спрыгнуть на землю, чтобы броситься в погоню, рука хватает его за лодыжку, отчего Ландо неаккуратно, ни разу не грациозно сваливается на бетонный пол — непривычно для того, кто всегда планирует свой центр тяжести. Инстинкт срабатывает быстро: попытка не пропахать носом землю, закрывшись руками, успешная. Пока он, отряхиваясь и восстанавливая дыхание, поднимается, Пиастри уже перекатывается с крыши на капот и встает на слабые ноги. В его пальцах серебристым блеском мелькают чертовы знакомые шарики. Ландо их натерпелся. Он сбивает кисть Оскара с траектории, когда бьет его в живот кулаком и принимает ответный удар в челюсть, — дым расползается не у них под ногами, а лишь где-то вдалеке, что ничего никому не дает. Оскар выныривает из-под его атаки, пригинается в старании подсечь его красивым — тут Ландо бессилен — рывком ноги. Но Норрис вовремя отпрыгивает и с наскока пробует серию захватов чужих быстрых рук — Пиастри вырывается так оперативно, что это кажется вовсе нереальным, — потом целится в скулу, и Оскар не успевает убрать голову с траектории. Колено — по бедру, локоть под ребра, чтобы отнять дыхание. Пытаться нырнуть за спину Пиастри и перекинуть его через себя было бесполезной идеей. Удары коленями прилетают в живот, и от них уже понятно как отбиваться, однако в момент, когда в ребра сбоку целится голень, Ландо бессилен: он пропускает удар, затем шаг, не успевает выставить руку для опоры и бьется позвоночником о кузов фургона. Если Оскар его зажмет, он не то что не выполнит задание, он, скорее всего, просто не выживет. Они оба знают, что выигрывает тот, кто совершает меньше ошибок. Кулак целится под дых. Норрис с щелчком сжимает челюсти и кряхтит, а потом ударяет ботинком в живот, отчего Пиастри делает шаг назад. С секунду они, тяжело дыша, смотрят друг на друга. И когда Оскар бросается вперед — бесшумно, молниеносно, с единственным резоном вытряхнуть из него дух, — Ландо бросает: — Да твою же мать! — и уклоняется от удара, когда просто рвется к выходу из ангара — в холодную ночь, потому что время потеряно, а с Оскаром биться можно вечность. Это не побег. Оружие давит на ногу, ремни словно впиваются сильнее привычного, но ему плевать: свежий воздух остужает горящие легкие, лицо, и не хватает лишь сигареты для полного удовлетворения. Он одергивает куртку, оглядывается по сторонам и собирается включить аппаратуру, чтобы выслушать злой монолог Алекса, когда пуля рвет ткань, рассекает кожу — и уже оставляет шрам. Сука, прямо в артерию. Боль не багровая, а белая — шипение старого радиоприемника, заставляющее тут же ощутить собственный пульс в пальцах и заработать все органы чувств. Ландо не оборачивается в сторону Оскара, смотрящего на него через прицел. Он бессмысленно делает шаг, другой, зажимает пальцами рану нижней части бедра — но шок, как от первого полученного огнестрельного, теперь не так силен: на адреналине от жгучей боли догонять не выйдет. Шаг, второй. Ремни на бедрах сжимаются, Ландо беспомощными пальцами старается оттянуть их выше, чтобы остановить кровотечение. Липкая жидкость течет по коже, пропитывает брюки. Когда ноги не подкашиваются и глупое тело слабеет, его ловят руки Пиастри. Твердые, горячие даже через слои одежды. — Оска… — со злостью хрипит он и стонет от боли, когда его с излишней аккуратностью укладывают на мокрый асфальт. Как это бесит. Пиастри в порту, хоть и заработал пулю, но выполнил свое задание. А Ландо ничего сегодня не сделал и не сможет. Это нечестно. Оскар роется в карманах его куртки. И забирает последнее, что у Норриса есть, — сигареты. — Я верну, Ландо, — покровительственно наклонив голову, сверху него бросает мрачная, темная фигура Пиастри и показывает пачку. Как гребаное обещание встретиться еще раз и отдать долг. Он скрывается в вечную погоню, в туман, дождь и ночь. Один-один, мудак.***
Его трясет от озноба, под больничным одеялом и холодно, и жарко, и он, откашлявшись, медленно открывает глаза. Неприятный белый свет стерильной палаты медцентра Vigil выжигает ему сетчатку — глаза слезятся, быстрое моргание не помогает. Конечности поддаются не сразу, они как ватные: с первого раза Норрису не удается даже поднять руку из-под покрывала, чтобы протереть лоб. В горле сушит, он морщил нос от отвращения к постельным режимам и ужасными последствиям долгого сна. От часов без сознания раскалывается голова, пульс бьет по вискам. Он находится в состоянии между бодрствованием и сном — по ощущениям, то засыпает на считанные минуты, то тупо лежит с открытыми глазами. Благо это чувство постепенно проходит с глотком воды. Ассистентка врача задает ему бесконечный ряд вопросов, протоколирует данные с датчиков, но сквозь ее ровный голос Норрис слышит другие, узнаваемые даже в бреду — Алекс и Зак. Он пока не хочет думать о последствиях своей безрассудности. Ему о ней еще сто раз напомнят. Только появляется желание закрыть веки и опять впасть в сон, в дверь раздается осторожный стук. Ландо рад видеть Джорджа. У Рассела в глазах усталость — очень вероятно, что из-за выслушивания Албона, — и искрящаяся радость, что с другом все хорошо. Почему-то сейчас Норрис так счастлив — искренне, всего на минуту, — что просто хочет его обнять. В его руках цветы, фиолетовые или голубые — мутным взглядом не разобрать. Издалека выглядит ярко, и Ландо нравится холодный оттенок. — Оу, — хрипло выдыхает он, — ты решил порадовать больного букетом? Джордж, это очень мило, не стоило. Рассел забавно приподнимает брови и подходит ближе, садясь на кресло рядом с кроватью. На протянутый кулак Ландо отвечает, несмотря на тянущую слабость, всеми силами. — Я с тобой, к счастью, вижусь достаточно часто, чтобы дарить анемоны, — с поджатыми губами бормочет Джордж, косо поглядывая на букет, словно уже что-то знает. Норрис прищуривается, что заставляет его все-таки продолжить: — Анемоны — символ ожидания и предвкушения, на языке цветов, гений. «Я тебя жду», «скоро наступит момент нашей встречи». Ландо в ожидании молчит. И смотрит на Рассела, не моргая. — Бирка, — сдается тот. — На бирке инициалы «ОДП». Значит, цветы вместо сигарет? Сноб. По тяжелому вздоху Джорджа Ландо уже знает, что объясняться придется не только за выключенный наушник — но это все потом. После его назначенного восстановления. А пока все остальное — белый шум. За матовым стеклом палаты слишком громко дискутируют Алекс и Зак, отчего у Ландо еще больше начинает трещать голова. Но сейчас он закрывает глаза и, как придурок, ухмыляется в потолок. Если Ландо Норриса и уволят, то он будет работать сам на себя. Будет одиночкой.
