Не в ту дверь

      — ….Так вот ты представь, что могло бы быть… Ты заправил весь салат?! Да его же только два часа можно будет… — расстроенно протянул Саша, заглядывая в холодильник. — Ладно, проехали. Только не смей доедать, если что-то останется, завтра; отравишься.       На фоне только еще подходила к концу “Ирония судьбы”; в руке же у Петербурга уже был бокал чего-то глубоко алого, и глаза постепенно приобретали игривые, веселые искорки; еще пара бутылок, и они затянутся мутной, немного безумной пеленой, но до этого было еще далеко.       — Извини, — легко улыбнулся ему в ответ Москва, решив не упоминать еще и то, что добавил в оливье каких-то трав, стоявших без опознавательных знаков в кухонном шкафу. — Так что ты говорил?       — Я говорю, представь, если бы все политические фантазии писателей когда-нибудь на нас бы отразились. Интересно, в мире Оруелла вместо лица Большого Брата было бы твое?.. — оперся рукой на столешницу Романов, раскручивая вино в своем бокале, пока Московский выкладывал на блюдце икру из баночки. — Я стал бы твоим Голдштейном. Сидели бы где-нибудь на верхнем этаже Министерства Правды, и смеялись бы над наивными идиотами…       — Мне кажется, тебе пока достаточно, — мягко забрал из его ладони бокал Москва.       — Ну только подумай, сколько всяких политических систем успели придумать писатели с начала двадцатого века! — потянулся за своим напитком капризно Саша. — Столько возможных миров, о которых мы никогда не узнаем…       — И не надо, — заключил Михаил, опрокидывая в себя вино из бокала. — Все так, как и должно быть. Мир и так достаточно разнообразен и… Что ты на меня так смотришь?       Петербург смотрел на него не с обидой за допитое вино, нет.       Со смесью удивления и какой-то усмешкой.       — Это будет веселая ночь, — неопределенно сказал он, как ни в чем не бывало забирая блюдце с икрой и унося его в сторону стола. — Садись давай, и шедевр свой захвати из холодильника; будем пытаться съесть весь таз за раз, чтобы не пропало.       Было в его тоне что-то подозрительное и немного опасное, но Москва махнул на это рукой, решив, что и так увидит, что он такое задумал; переживать и что-то вынюхивать в канун Нового года, впервые за десяток лет выдавшийся выходным, он не собирался.       Он открыл холодильник и достал оттуда кастрюлю с заправленным оливье; от света и выпитого залпом меньше минуты назад вина его немного шатнуло, и он схватился за дверцу, удерживаясь на ногах.       Свет был ярковатым после приглушенного в комнате, где кроме гирлянды и телевизора ничего не горело.       Ярким настолько, что, казалось, продукты немного зашевелились.       — Ты идешь? — раздалось из-за его спины.       — Иду, — ответил он, захлопывая холодильник, и оставляя за спиной и закрытой дверцой его яркий свет.

***

      — А теперь к последнему в уходящем году важному делу: выборам новой столицы.       Миша слабо понимал, где находится.       Было очень светло, и его лицо обдавало прохладой; вероятно, где-то была открыта форточка. Голова немного гудела, подмерзшие уже пальцы неприятно покалывало, но ручку он все равно держал крепко и записывал за говорящим каждое слово — сам не зная, почему делает это.       Последнее, что до этого момента он помнил четко — это то, как они с Сашей вдвоем праздновали Новый год.       Потом — большую, светлую дверь, за которой было яркое сияние.       Потом — он оказался здесь.       — По нашей доброй традиции каждый год мы меняем столицу, — продолжил звонкий мальчишеский голос где-то очень рядом, и рука сама вывела на бумаге вслед за ним сказанные слова. — И этот год я был рад вести вас всех вперед, моя дорогая Россия!       Но столица ведь Москва?..       Михаил повернул голову вбок, находя себя по левую руку от своего обычного места во главе.       На месте столицы с широкой улыбкой, сияя ясным, наивным взглядом, стоял в застегнутой неправильно и незаправленной рубашке один из его сыновей. Какой именно сперва было даже и непонятно — светлые волосы были зачесаны назад, а в остальном молодежь Московской области друг от друга не особо-то и отличалась, — но, к счастью, перед ним стояла позолоченная табличка, где красовалось косая, плохо распечатанная и немного мятая бумажка с надписью “Химки”.       На столе перед “столичкой” лежали шесть айфонов последней модели, кажется, всех существующих расцветок; как бы невзначай, на виду, лежало еще и две пары ключей от машин.       Порш и БМВ. Москва едва не присвистнул.       Губа не дура.       — Даниил Юрьевич, что рот разинули? — Миша сперва даже и не понял, что обращается Даня к нему; тот поначалу даже и не повернулся к нему, но, не услышав скрипа ручки по бумаге, все же удостоил его взглядом. — Работай давай! За что я тебе плачу?!       Москва моргнул от крика сына, в порыве раздражения топнувшего ногой, и был так потрясен хамством, фамильярностью и обращением на не то имя, что не нашелся, что ответить, и просто опустил голову обратно в свои записи, начиная что-то быстро чиркать ручкой. Какие слова он пропустил вспомнить не получилось, и на бумаге начали появляться просто случайные слова; впрочем, Химки проверять не стал, вернувшись к своей речи:       — Предоставляю слово нашему министру экономики! — на всякий случай не поднимая больше головы, Москва скосил глаза, находя взглядом вставшего.       Грозный выглядел… Блестяще. И это было самым точным из возможных описаний.       Двое золотых часов на одной руке, трое — на другой. Все пальцы были в кольцах, а на шее блестели цепочки; их было не счесть. С каждой секундой взгляд цеплялся за все новые и новые свидетельства роскоши; страшно было представить, на чем он приехал сюда.       Если ему доверили делить деньги…       — Все потрясающе, Данил. У всех, кого надо, все есть, — широко улыбнулся город, сверкнув идеально ровными зубами, часть которых тоже блестела золотом. — В следующем году будет еще лучше. Ура лучшей столице!       Все присутствующие за столом, которых Москва так и не мог осмотреть из-за опущенной головы, повторили уверенно и хором:       — Ура!       — Чудно, чудно, — деловито закивал Химки, рдеясь от похвалы и гордо выпячивая грудь.       “Ура лучшей столице! Ура!” — вывел на своем листе в полосочку, явно вырванном из чьей-то тетради, Москва, и прикрыл глаза, сам не веря, что из-под его пера выходит что-то подобное.       Это было ненормально.       Может, Москва спал?       Он приоткрыл глаза, морщась от шума, и повертел в руках свою ручку, вглядываясь в детали.       Она была сделана под золото — и посредственно, надо сказать, — а с наклейки на ней гордо улыбалась все та же нахальная физиономия его сына с кислотно-красной подписью “Столица 2025”. На ручке было полно потертостей и царапин, и ощущалась она в пальцах очень реально; во сне таких деталей не бывает.       Но это же все не реально?..       — Слово нашему министру культуры! Данила Юрьевич?       С места поднялся Магнитогорск, узнать которого из-за монокля было достаточно тяжело тоже. Он, открыв было рот, чтобы начать говорить, вдруг передумал, и закашлялся, приглушенно матерясь.       За эту минуту Москва осмотрел, наконец, кабинет, и нашел только больше вопросов.       Это, определенно, был его обычный зал собраний столиц округов; только вот весь он был теперь мраморным, позолоченным, и обвешанным распечатанными фотографиями Дани; где с бумажной короной на голове, где на пляже, с двумя фигуристыми девушками по обе руки, где просто на фоне Красной площади, опирающимся на свою, видимо, красную БМВ.       Доброй половиной сидящих за столом были дети. Некоторые были, видимо, городами столь малыми и неважными, что Москва и вспомнить не мог, откуда они и как их зовут.       И, кажется, смущало что-то в этом всем только его одного. Все сидели тихо, уверенно и совершенно невозмутимо.       Магнитогорск, наконец, откашлялся, отхаркнув что-то черное в салфетку и бросив ее прямо перед собой на стол; подтерев рот и нос рукавом, он начал, оперевшись на стол одной рукой:       — Единственным всратым твоим указом в этом году было то, чтобы все носили разные формы твоего имени; че мне, прикольно, что ли, что меня путают с Москвой? Я министр, а он твой секретарь! — презрительно выдал мелкий Татищев, посмотрев на Мишу так, словно тот был хуже, чем его грязная салфетка. — Но в остальном нормальный такой год; уроки “Русского матного”, которые я разработал и ввел во все детские сады и школы, всем охуенно зашли, и, я считаю, что я стал бы пиздатой столицей в следующем году.       — Ну, не знаю… — с сомнением протянул Химки. — Ты выполнил квоту на похвалу действующей столице?       — В моем кабинете три твоих портрета, бля, — с готовностью ответил Магнитогорск. — И весь город в транспарантах с твоим ебалом. А, и еще…       Он встал со своего места, подходя ко главе стола и роясь в карманах своего грязного, потертого пиджака; Данила выглядел не впечатленным, пока на стол перед ним не приземлились…       — Еще одна бэха? — закатил глаза он.       — Белая, — кивнул Татищев, уже по-хозяйски кладя руку на огромное кресло.       — Ладно, — махнул рукой Химки, поднимаясь с места и подхватывая все три пары ключей и свои телефоны. — Я объявляю новой столицей России город Магнитогорск.       Ну, нет.       Москва молча встал со своего места тоже, быстрым шагом направляясь к двери. Он более не собирался участвовать в этой клоунаде.       Никто не стал его останавливать; все зааплодировали. Кто-то что-то восклицал, но Миша и начинать не хотел разбираться, что именно они кричали.       Это было безумие. Это был розыгрыш.       Против его воли глаза сами читали надписи на приклеенных к стульям сзади листочках:

“Министр транспорта; Анадырь”

“Ответственный по молодежной политике; Старая Ладога”

“Министр по развитию Дальнего Востока и Арктики; Сочи”

      — Итак, во-первых, — донеслось до Москвы уже почти у двери, когда аплодисменты стихли. — Я отменяю закон о том, чтобы всех звали Данями; вместо этого я, как бывший министр культуры, хочу внести изменения в кодекс деловой этики, и сделать стандартом делового стиля спортивные костюмы. Также, все союзы в устной речи теперь должны быть заменены на слово “блять”. Все поняли?       Москва распахнул дверь в коридор и быстро, как мог, закрыл ее за собой, стремясь огородиться от комнаты, откуда вышел.       Дверь выглядела странно. Она не была ни деревянной, ни пластиковой, и казалась какой-то смутно знакомой.       Он отступил от нее на пару шагов, оглядывая сверху вниз, и понял вдруг, что смотрит на дверь своего собственного холодильника. Стоял он, правда, совсем не на своей кухне, а в каком-то бескрайнем, темном пространстве, и вокруг то тут, то там, стояли точно такие же двери; на той, из которой он только что вышел, детскими магнитиками-буквами из йогуртов было составлено слово “Какистократия”.       — Власть наименее квалифицированных, значит… — хмыкнул он. — Оно и видно.       Вокруг была приятная прохлада, и теперь, когда он понял, что это был просто какой-то бред, а не его мир, стало гораздо спокойнее.       Химки, правда, следовало бы держать подальше от каких-либо управленческих решений. Это точно.       Он побрел к другой двери, рассудив, что вернуться к себе сможет, если найдет правильный путь.       Следующий “холодильник” был тоже совсем таким же, который стоял у Миши дома; за исключением, правда, того, что, чтобы увидеть его, нужно было бы вернуться лет на сорок назад. Его старый холодильничек “ЗИЛ”, завешанный магнитиками со всех концов Союза, отозвался в нем ностальгическим теплом, и Москва, пусть и понимал, что это, скорее всего, не та дверь, которая ему нужна, все равно открыл его давно позабытым движением руки.       Желтоватый, блеклый свет полился из-за приоткрытой дверцы, и Московский осторожно ступил внутрь, прикрыв глаза, пока тот не исчезнет.       Когда дверь за ним закрылась, свет потихоньку пропал, и он, открыв глаза, обнаружил себя в одной из своих старых квартирок; небольшой, захламленной немного, но спокойной и до сих пор нежно любимой.       Где-то над ним раздался детский смех и громкий топот, сотрясший люстру на его потолке; над ним в семидесятые, помнится, действительно жила какая-то многодетная семья.       Миша улыбнулся, заметив, что одет в нормальную, знакомую одежду, и первым же делом, на автомате почти, потянулся рукой в карман пиджака; там, как когда-то было всегда, лежал его партийный билет.       Билет номер ноль. Первый был у Ленина.       Московский Михаил Юрьевич. Его фотография; даже цветная. Членский взнос за декабрь уплачен.       Улыбка не сходила теперь с его лица.       Наверное, это старость, и он просто, как все старики, идеализирует прошлое; но сейчас, в этой обстановке, он действительно чувствовал себя спокойно и хорошо.       Он прошел мимо шкафа, заполненного почти идеально одинаковыми рубашками и брюками, в узкий коридор и, через него, в зал, где стояла елка; ее наряжал, одетый совершенно, как сам Миша, Петербург, склонившийся над старой коробкой и достающий оттуда немного погнутую красную звезду.       — А ты не должен быть на работе, лодырь мой ненаглядный? Или сегодня партия не должна одобрять Новогоднего обращения к нашим товарищам? — повернул на него усталый взгляд Романов, вставая и отряхивая с коленей пыль с ковра. — Ты обещал зайти в магазин по пути домой; нам положено несколько мандаринов и ингредиенты на салат.       Телевизор на фоне, как и накануне, в настоящем, тихо повторял традиционную “Иронию судьбы”; за окном, где снег шел крупными хлопьями, слышались развеселые голоса горожан.       И тогда Миша, прикрыв глаза, подумал, что, может, уходить никуда и не стоит.       Он просто останется здесь.