Не в ту дверь

      Миша шел по улице, сам понимая слабо, куда идет, но почему-то уверенный, что дойдет куда надо.       Он начинал догадываться, в каком мире оказался, но до сих пор не мог поверить в то, что такой мир в принципе, хоть как-то, мог существовать. Вернее, не смел.       Это не было возвращением в семидесятые, несмотря на все тот же ЗИЛовский холодильник; и первой подсказкой ему стал висевший за Сашиной головой в комнате плоский телевизор на стене. Во времена Союза таких точно не было — по крайней мере, в его стране уж точно, — и календарь рядом с входной дверью быстро ответил на еще даже не сформировавшийся тогда в его голове вопрос.       Под изображением ярко-красного земного шара была знакомыми печатными буквами выведена со знакомым советским воодушевлением “С новым, 2026 годом, товарищи!”.       Мир, где ничего не развалилось.       Мир, где в его руках никогда не рассыпалась страна.       Проходя мимо газетного киоска, в котором лениво листал “Юного техника” какой-то студент, он оглядел было витрину на наличие ценника на “Комсомольскую правду”, и спросил, уже начиная хлопать себя по карманам дубленки в поисках кошелька:       — Почем правда будет?       Молодой продавец посмотрел на него, как на душевнобольного, и равнодушно ответил, забирая из свертка под ногами один из экземпляров и протягивая его Москве:       — Бесплатно, конечно, дядь. Коммунизм же!       Мир, где у него получилось.       — Я возьму тогда еще Московский комсомолец? — Миша, едва скрывая дрожащий голос, принял в свои руки еще и МК, и, выудив из кармана какую-то случайно завалявшуюся там конфету, которых там, почему-то, было некоторое количество, положил ее на прилавок. — С наступающим!       — С наступающим, — кивнул, не глядя на него, студент, возвращаясь к своему чтению и забирая конфету.       Медленными крупными хлопьями падавший вниз снег был идеален; улицы были чистыми, без единого пьяницы или бездомного, даже без попрошаек. На похожих одно на другое зданиях то тут, то там можно было заметить в окнах огоньки желтых гирлянд и бумажные снежинки; на фонарных же столбах, выключенных, пока не закончился еще световой день, пестрили алые полотна, красиво извивающиеся редкими порывами морозного ветра. Вдали виднелась одна из семи высоток — а семи ли, или построено теперь куда больше? — и Москва, остановившись теперь прямо посреди потока людей, активно расталкивавших его локтями и спешащих куда-то по своим делам, понял вдруг; он ведь совсем и не знал, где сейчас находится его работа.       Ничего страшного. Он столица.       Подождут. Еще не вечер. Тем более, обращения к подчиненным, воплощениям городов своей страны, он всегда записывал за пару дней до — наверняка все уже давно готово. Сейчас ведь уже…       Привычным движением подняв руку, чтобы проверить время, он вдруг замер, так и не дойдя глазами до циферблата.       На его пальцах уже давно было четыре кольца. Они символизировали каждое из транспортных колец его города, он заказывал их сам, едва заканчивая работу над каждым; и, пусть и были они творением руки человеческой, но в часы пик немного покалывали в местах, где касались кожи, напоминая о пробках. Но это было в его вселенной.       Здесь на его руке было лишь одно кольцо. Простое, золотое и уже порядком изношенное.       На безымянном пальце.       Остановившись посреди улицы на пару секунд, он уставился на него, не зная, что и думать.       А вот и подстава этой вселенной, по-видимому. Не было в мире идеалов, и вселенной полностью идеальной быть не могло; пришлось, видимо, все же в какой-то момент жениться для прикрытия на ком-то левом. Может, пошли слухи какие, может, просто для имиджа, для портрета идеального вождя пролетариата, хозяйственника и семейного человека. Такие мысли посещали его и у себя в мире, в разные времена, по разным причинам; но он всегда находил способ такого избежать.       Видимо, здесь не нашел.       Хорошо, что Саша к этому, судя по всему, отнесся нормально. Хотя на душе стало немного горьковато.       За этими мыслями он и сам не заметил, как дошел до какого-то гастронома, который так и был подписан — “Гастроном”. Не броско, не каким-нибудь странным названием, как в современности, когда не поймешь, что может продаваться в магазине по названию; здесь сразу все было понятно. Ностальгия запела в Мише с новой силой, и он, улыбнувшись сам себе уже в который раз за день, прошел внутрь в магазин.       Выбирать не пришлось.       Что тоже было весьма приятно для того, кто в этом мире был менее получаса, все продукты были просто и понятно подписаны, а о качестве свидетельствовали небольшие меточки ГОСТов в углах немного однообразных упаковок. Сетка картошки, такая же с морковкой, баночка майонеза и яйца оказались сразу в пакете, минуя тележки и корзины; кассы все равно не наблюдалось. Продукты, которые в преддверии Нового года разбирали прямо на глазах, быстро появлялись на полках снова стараниями юрких работников магазина.       В очередь пришлось встать лишь за колбасой — она прошла быстро, Москва простоял в ней меньше минуты, — и за мандаринами, что задержало его немного сильнее.       Но мандаринам простить такое внимательное отношение было можно, по его скромному мнению — в конце концов, коммунизм коммунизмом, но в Москве в декабре все равно избыточного количества не вырастишь. По несколько в руки; зато всем.       Ожидая, пока до него дойдет очередь, он раскрыл газету, понимая внезапно для себя, что не делал такого уже очень, очень много лет, предпочитая куда более эффективные экраны.       А зря. Хруст бумаги, ее шершавость, проходящаяся по пальцам, склеившиеся страницы, это особое движение, чтобы выпрямить листы, когда они отогнутся от тебя наружу…       Боже, да он и правда старикашка.       В любом случае, любые мысли выбил из головы заголовок на первой полосе, каким-то чудом не поймавший на себя его внимание еще в киоске:       “Очередная пятилетка коммунистической Земли; труженики Америк поздравляют европейцев с Новым годом”       У Москвы отвисла челюсть.       С фотографии под заголовком на него, конечно не смотрел обернутый в красный флаг с серпом и молотом Вашингтон, но что-то близкое: американский Белый дом, толпа перед ним, одетая без вычурности, по-рабочему, улыбаясь в камеру, и огромный транспарант прямо на здании, возвещавший “Workers of the world, unite!”.       Хотя, подождите-ка…       На фотографии был и Анакост. В самом углу, в толпе; если бы Московский не завис, пялясь на картинку, чтобы попытаться осознать увиденное, то никогда бы и не заметил.       Вашингтон стоял, улыбаясь, как с советского плаката — что для его обычно довольно серьезной рожи было не очень характерно, — и не выделялся ровным счетом ничем; даже без костюма и пальто был, в простеньких рубашке и куртке. Словно бы и не столица никакая вовсе, а гражданин-бюрократ, разбирающий целыми днями для высоких постов какую-нибудь входящую почту.       — Каковы, а? А сколько не хотели, — подглядел в его газету какой-то пенсионер, стоявший в очереди сзади него. — Но ничего; лучше поздно, чем никогда. Рад я, что увидел-таки на своем веку настоящий коммунизм, батька-то мой не верил, что выйдет; говорил, развалится все… Деткам нашим, наверное, так и вообще не надо будет умирать: изобретут, вон, бессмертие, наконец…       — А сколько они не хотели? — спросил Москва, поворачивая голову на мужчину.       — Историю в школе надо было лучше учить, сынок, — беззлобно усмехнулся над ним дедушка, назидательно открывая свой портфель и доставая оттуда учебник истории для седьмого класса; видимо, он был учителем. — В семидесятых, в семидесятых. Как Юрку увидели, что он полетел, как воодушевились… Как поняли, что все мы люди одинаковые, на самом деле, и вон, чего вместе можем…       Московский свернул газету в трубочку, и аккуратно положил в свой пакет, чтобы дочитать дома; сам же принял из рук учителя учебник, открывая сразу на оглавлении:       “Маркс и Энгельс”, “Революция, запустившая маховик” и описания военных столкновений первой половины 20 века Миша пробежал глазами быстро; здесь ничего нового не было. Оптимистичное “Последняя из мировых войн” цепануло взгляд чуть сильнее, а названия далее уже и вовсе были больше похожи на слоганы и мечты, но никак не на запись реальной истории.       “Объединение пролетариев в своих странах; сила, с которой пришлось считаться”. “Разрушительная акселерация капитализма в соревновании с коммунизмом”. “Классовая революция Америки; труд миллионов против половины процента”.       Боже, Москва бы отдал многое, чтобы посмотреть на все это хоть одним глазком. Как это вообще оказалось возможным?       “Объединение партий мира в единую систему. Мир без границ”. “Без рабов и господ; децентрализация и дробление власти”.       — А у вас вообще лицо знакомое, мужчина. Скажите, какая ваша фамилия? — прищурился старичок, смотря на погруженного в чтение.       — Московский, — бездумно ответил Миша.       Учитель гневно всплеснул руками:       — Данила Михайлович, так вы ж учились у меня, лет так с тридцать назад! Как не узнали-то?       Москва встрепенулся, чертыхаясь про себя, и захлопнул книжку; насколько же он был неосторожен в этой вселенной с конспирацией?       — Тридцать лет назад? Да это племянник мой был; я вообще не отсюда. Из Питера переехал…       — То-то я и думаю, что странно, тот пусть и шалопай был, но историю назубок знал; вы-то, видно, что плаваете в теме, — устроило такое объяснение учителя. — Питер, дайте-ка подумать… Знакомое что-то…       Действительно. Что-то Миша забыл, где оказался.       — Ленинград. Я о Ленинграде, — исправился он, и на лице мужчины перед ним тут же расцвело узнавание.       — А, так вы поклонник Карамзина; что ж, похвально, похвально. Давно я не встречал тех, кто менял город, — закивал он. — Мне очень нравится принцип “где родился, там и пригодился”, не поймите неправильно, но, как человеку гуманитарного толку, мне страсть как интересно было бы пообщаться с как можно большим числом жителей разных городов вживую. И как он там, Ленинград? Я бывал пару раз, но…       — Чудно. Не могу представить себе города прекраснее, — прервал его начинающийся монолог Москва, видя, что перед ним в очереди остался лишь один человек.       — Все города прекрасны, товарищ. “Самых” больше нет, — улыбнулся ему мужчина. — Передавайте племяннику своему привет! С Новым годом!       Подумать о сказанном им Миша не успел; человек перед ним отошел, и теперь взгляд продавщицы, вежливо ему улыбающейся, был выжидающе направлен на него.       — Здравствуйте! Мне, пожалуйста… — начал он по привычке.       — Партбилет, — перебила его она, уже не глядя положив шесть мандаринов в сетку.       Хлопнув себя по лбу и улыбаясь теперь тоже, со всеми вокруг, по инерции, Москва достал свой документ и протянул его ей.       Она даже не открыла его, просто положив на какую-то темную досочку, которая слабо пикнула; не советские уже, все-таки, технологии, вперед продвинулись. На простеньком матовом экранчике перед ней загорелась Мишина фотография и вся о нем информация: бегло глянув на него, чтобы сверить, он ли на фото, она нажала пару кнопок на клавиатуре и, не опуская головы, завязала сетку с мандаринами сверху в аккуратный узел, ловко подхватила партбилет и протянула все это обратно со все той же вежливой улыбкой.       — Держите, товарищ Московский, на Вас и товарища Невского. Передавайте мужу привет; мой сын недавно был у него на экскурсии.       Миша открыл было рот, чтобы ответить, что передаст, но в очередной раз подвис, вникая в услышанное.       Мужу. Передавайте привет “мужу”.       Да нет же. Так точно не бывает. Неужели в этой вселенной он смог решить и эту проблему своей страны тоже?       На развернутом так, что ему было почти не видно, экранчике, прищурившись, он рассмотрел вышедшие на его номер партбилета характеристики, и его сердце забилось чаще:

Партбилет № 0000000

Московский Михаил Юрьевич

Место работы: ЦК КПСС, Организационно-партийный отдел

Семейное положение: в браке с Невским Александром Петровичем

Квота на мандарины: семейная, по 3, не выдана

      И женщина на кассе не то, что не посмотрела на него косо — не повела и бровью, и даже передала Саше привет.       На лице Москвы заиграла совсем теперь глупая улыбка, и он снова бросил взгляд на свое кольцо, теперь блестевшее для него куда более добрым светом и казавшееся теплее.       От каждого по способностям, каждому по потребностям.       Здесь даже такая его потребность была удовлетворена. Он мог не скрывать, где лежит его сердце.       Как ему в этом мире, черт возьми, все это удалось? Как он сделал всех равными даже в таком вот?       Пока он думал, женщина управилась с мандаринами секунд за тридцать, не потеряв ни секундочки и совершенно без усталости во взгляде; вот находил же человек свое место, когда не давил денежный вопрос.       Почему, действительно, раз у человека на судьбе написано быть лучшим в мире продавцом мандаринов, он не должен был быть так же обеспечен всем, как и все другие? Достойная работа! Не ниже, чем у кого-либо еще, и оплачиваться должна, как и всем!       — Спасибо! С наступающим! — забрал он выданное, и чуть ли не вприпрыжку выбежал из магазина.       Хорошо ли он помнил Советский Союз? Решительно нет; воспоминания по большей своей части расплывались в невнятную кашу, и он уже давно с этим смирился.       К проработке и обдумыванию своих идей того времени он в современности не возвращался, изредка краем уха слыша смех над чьим-то обиженным “Настоящий коммунизм просто еще никогда не пробовали”. Для себя он решил; раз не получилось, то и черт с ним; идея была нежизнеспособна, и развалилась не просто так.       Теперь же он не мог не гадать, в какой момент когда-то ошибся.       Он зашел в уже примеченный до этого автобус, шедший прямо до его дома, и ни контроллеров, ни валидаторов там, конечно, не было; он был полон улыбающихся, румяных, счастливых и сытых людей, которые галдели, стараясь занять сидячее место, единодушно, тем не менее, уступая старикам. Группка школьников в распахнутых одинаковых курточках, из-под которых было видно алые галстучки, наперебой, без телефонов в руках, обсуждали, какой они сейчас сделают на весь свой подъезд мандариновый пирог.       Может, он в раю. Не могло все быть вот так вот тут хорошо.       И все идеально, действительно, не было; на следующей же остановке, помогая выйти беременной девушке, мальчишка, державший такую же, как у Миши, сетку с мандаринами, поскользнулся вдруг на натекшей с ботинок на пол автобуса грязи и, пусть сам и умудрился не выпасть из двери, уронил свою поклажу. Нити сетки неудачно зацепились за какое-то острое крепление, и она порвалась, рассыпая все под автобус, в грязь и дорожные реагенты.       Мальчуган задрожал; его товарищи прижали ко рту ладони, понимая, видимо, тоже, что доставать их уже не вариант.       У Миши были принципы.       Своими глазами видя человеческую трагедию — пусть и маленькую сейчас, но и ребята эти большими далеко не были, — он не мог пройти мимо, если в его силах было быстро что-то подправить.       Оплатить кому-то покупки в магазине, когда не хватило, приложить карту, чтобы пропустить того, кто забыл пополнить свою, бросить купюру человеку в нужде — он давал без оглядки, потому что мог и хотел, и ему это совершенно ничего не стоило.       — Возьмите, — сказал он протягивая свою сетку подскользнувшемуся мальчику. — С наступающим.       Глаза того округлились, и он, казалось, забыл и о промоченной в грязи ноге. Даже его губа, которая начинала было трястись, застыла, и теперь его рот напоминал маленькую, шокированную буковку “о”.       — Вы уверены? Это же ваше! — спросил он осторожно, чтобы заранее не обрадоваться.       — Конечно. Забирай. Это всего лишь мандарины.       Кто-то в автобусе захлопал. На Мишу смотрели, как на самоотверженного героя; с уважением и неверием.       — Спасибо! Спасибо Вам огромное! — воскликнул счастливо мальчик, забирая переданную сетку с такой бережностью, словно мандарины в ней были сделаны из хрусталя. — Где Вы живете? Мы, как сделаем, и Вам принесем, хоть даже и в сам Новый год!..       — Не стоит. Его с семьей праздновать нужно, — ответил Миша, и пригладил пальто, довольный собой.       Надо же; такой маленький жест, а столько благодарности.       Ему уступили место; он покачал головой, отступая и позволяя сесть кому-то еще. На следующей остановке, поняв, что эта остановка Мишина, ребята образовали подобие коридорчика для него, чтобы не пришлось никого расталкивать; потом, из открытой форточки, они махали ему, удаляясь, до самого поворота на другую улицу.       На душе его теперь было совсем легко и приятно, и он почти вприпрыжку добрался до своего подъезда, ощущая внутри что-то, что не чувствовал так давно, что уже и подзабыл.       Беззаботность.       То, что и без его постоянного бдения никто никого не переубивает, не умрет от голода и холода и не будет несчастен. Даже его трудоголизм, всегда ошейнком сжимавший шею всякий раз, когда он смел минуту сидеть без дела, сейчас не подавал признаков своего присутствия.       Он распахнул дверь в их с Сашей квартиру — возможно, слишком резко, но сдержать воодушевления он не мог никак, — и вжал голову в плечи и зажмурил глаз, когда услышал громкий удар ее ручки о стену. Нотаций из глубины квартиры, тем не менее, не последовало, да и шорохов никаких, помимо Мишиной одежды, не было; видимо, Петербург, все же, ушел по своим делам.       Вернее, Ленинград; конечно, Ленинград.       Его Ленинград, кстати; кольцо зацепилось за сетку, напоминая о себе. Если бы он мог улыбнуться от этого еще шире, то улыбнулся бы, но, увы, шире было некуда.       Московский прошел с сеткой, наскоро скинув с себя ботинки и не раздеваясь, к месту, где стоял холодильник. Ему показалось, что в квартире душновато, и он, пройдя прямо с продуктами к окну, открыл свободной рукой форточку; из той, едва уличный воздух стал проникать внутрь, полилась знакомая песня, искаженная помехами чьего-то старого радиоприемника:

…Но если я по дому загрущу

Под снегом я фиалку отыщу…

      — …И вспомню о Москве-е… — самодовольно промурчал последнюю строчку Михаил и, потянувшись, пошел-таки с сеткой к холодильнику, в такт утихающей мелодии покачивая головой из стороны в сторону.       Он открыл дверцу; из дверцы на него заместо полок посмотрело то темное, непонятное пространство промежуточного мира с дверьми, и которого он сюда пришел.       Песня совершенно растворилась, утонув в однообразном плоском пейзаже вокруг своими предпоследними двумя нотами и завязая где-то в воздухе незаконченной; Москва теперь снова стоял, смотря на любимую старенькую дверь своего ЗИЛа, на которой детскими магнитиками с йогуртов было выложено неровное “Коммунизм”. Без продуктов в руках, без верхней одежды, которую так и не снял, но уже страшно желающий просто открыть эту дверь снова и зайти обратно.       Но это был не его мир. Не он его построил; не он и заслужил. Нечего было себя лишний раз искушать.