Не в ту дверь

      Наверное, если выход в реальность и существовал, то был он тут.       Миша смотрел на дверь Сашиного холодильника, изо всех сил силясь найти подвох, но все выглядело вполне нормальным. Современный, немного вычурный — не в технологическом плане, к счастью, а в эстетическом, — а главное, именно тот, в который Миша убирал вечером перед Новым годом остатки недоеденного оливье под Сашино возмущение, что утром его есть будет уже нельзя. На магнитиках, из которых пока не было составлено никаких слов, были небольшие картины в рамочках, сделанных под позолоту; эта миниатюрная картинная галерея и золотой блеск выглядели очень к месту, хотя Московский и не мог сказать, что помнит их из реального мира.       Но холодильник был Сашин, определенно. И последним, что Миша помнил, была Сашина квартира.       Это должен был быть путь обратно. Точнее двери он еще не встречал.       Хотя тот холодильничек ЗИЛ и мир за ним…       Он посмотрел через плечо, куда-то назад, в темное пустое пространство с редкими дверьми то тут, то там, но даже не знал уже, на самом деле, в какую сторону следовало идти, чтобы придти к тому идиллическому миру снова. После технологического кошмара прошлой двери он какое-то время шел прочь, куда глаза глядят, не особенно следя за направлением, смотря под ноги и поворачивая по настроению; ориентиров тут не было даже на уровне солнца и луны, так что все три уже пройденные двери были безнадежно утеряны.       Ну и ладно. Все равно пора к себе, обратно.       Он потянул дверцу на себя; та поддалась легко и привычно, убеждая его в том, что приведет его туда, куда он и ожидал сейчас попасть; к Саше, подальше от искусственных рук Новосибирска и робо-девочек, желающих отдать его город ИИ.       Саша — это безопасность. Его дверь не приведет ни к каким катастрофам.

***

      Первым делом, почувствовав под ногами землю, Московского удивил морозный воздух, обдавший его щеки своим колючим порывом. Впервые за все свое путешествие он оказался на улице, а не в помещении; и на улице, надо сказать, очень шумной.       Москва раскрыл глаза, тут же прикрыв их от того, как вокруг было светло́ и бело́; обычная, казалось бы, зимняя беда, но весь световой день он обычно проводил на работе, и потому совсем забыл это зимнее ощущение.       — …Указом от 20 декабря 1699 года император Петр I ввел в стране новый Юлианский календарь, — где-то мимо него, видимо, проходила экскурсия; шум десятка ног и скрип снега под ними едва перебивался надрывным голосом того, кому не повезло ее проводить. — Это означало, что впредь Новый год начинался с 1 января, а не с 1 сентября; поэтому Вы, мои юные гости города, можете благодарить за этот праздник именно его светлое правление…       Ага; значит, он, скорее всего, в Петербурге.       Приоткрыв один глаз и все еще щурясь от того, что было слишком ярко, Московский, запахнув что-то по ощущениям меховое, теплое, и очень дорогое, во что был одет, начал осматривать место, куда попал.       Это был Александровский сад; не его, правда, а тот, что у Адмиралтейства, Сашин. Самый Александровский из садов, грубо говоря.       Людей здесь сегодня, правда, было какое-то совершенно кошмарное количество, даже для кануна праздника. В сторону Дворцовой было страшно смотреть, но и тут, в саду, люди были всюду, куда не повернись; кто-то куда-то шел, кто-то спорил о ценах у ярмарочных ларьков, а кто-то просто стоял целыми семьями у самого края парковой дорожки и взволнованно посматривал в сторону Зимнего дворца.       Все выглядело более-менее нормально. Сам, правда, Миша мерз, почему-то, больше обычного, и чувствовал странную сонливость. Нужно было поскорее попасть к Саше домой, найти его там и обо всем рассказать; вселенная эта выглядела вполне нормально и привычно по сравнению с остальными, и, вполне вероятно, была его, родной.       Оставалось только выбраться из этой толпы, дойти до метро — автобусы, видимо, будут переполнены, а по улице Москва до Сашиного дома со своей новонайденной мерзлявостью и слабостью в ногах не пойдет. Отойдя в сторонку, к ярморочным ларькам, от медленно текущей по центру массе людей, он начал снимать свои перчатки, чтобы достать телефон и проверить, к какому метро идти ему сейчас было ближе.       Гомон окружающих сливался в общий белый шум, выборочно залетая в его уши случайными фразами:       — …Они не опаздывают? Или сначала мы услышим пушку, а потом все…       — …Ты бывал в Зимнем дворце? Он же открыт всего пару месяцев в году! Нельзя же там ходить, когда…       Над ними всеми, на фонарных столбах, висели пестрые бело-черно-желтые флажки; видимо, Саша-таки не смог ограничиться тремя флагами у Лахты, и теперь развлекался вообще везде подряд. С украшением города к Новому году у него вообще отношения были непростые; любая новизна тут была хороша, пусть даже и такая вот.       Людей все прибывало и прибывало; Москву их потоком в какой-то момент прижало к одной из лавок ярмарки, и он, зайдя за ее стенку, чтобы его не уносило дальше, спрятал перчатки в карман и начал искать свой телефон.       — …И как тебе новая ветка метро? БКЛ хорошая идея, одного кольца было мало; но задержка открытия Кронштадтской ради ветки диаметра в Хельсинки это немыслимо. Градоначальник наш, конечно…       — Диаметр в Хельсинки… — хмыкнул себе под нос Миша, прохлопывая свои карманы в поисках телефона. — Вам бы до Кудрово хоть достоиться…       — Вот видишь? Разумный человек! — воскликнул стоявший неожиданно близко говоривший. — Понимает, что и через Кудрово-2 нам не помешало бы кольцо! А то, что, за Шлиссельбургом жизнь заканчивается, что ли?       — Линия до Хельсинки важнее, — возразил ему продавец в ларьке, параллельно протягивая кому-то сдачу. — Ближняя область у нас уже и так, как паутина, дальше только под Ладогу копать; а Гельсингфорс куда стратегически важнее.       — Стратегически… Ты еще до Москвы метро достроить предложи, — фыркнул первый говоривший, складывая руки на груди и закатывая глаза.       Телефон оказался во внутреннем кармане, судя по результатам Мишиного ощупывания; чтобы достать его, пришлось бы раскрыть его куртку, делать чего не хотелось на этом холоде совершенно. Все равно тут явно были эксперты в местном метро.       Их бредни, правда, про линию метро — или диаметр, неважно, — до Хельсинки звучали, как полный абсурд; именно поэтому Московский решил вклиниться в диалог с удачной, как ему казалось, шутки:       — И сколько же будет стоить билет до Хельсинки? По “подорожнику”? — спросил он с усмешкой, ожидая смеха в ответ. — И как с визами?       — Да вот как государь-батюшка объявит сегодня, — совершенно серьезно ответил ему собеседник, закуривая. — А виза нам не нужна; это же наша империя, а не другая страна. Или Вы не наш подданный?       Вот так вот, за одну фразу, все Мишины надежды на то, что он, наконец, в своей родной вселенной, рухнули.       Он поднял взгляд и снова наткнулся им на флажки сверху, на фонарных столбах: простейшая подсказка, которую он не посчитал достаточно значимой, чтобы отнестись серьезно. Теперь на глаза начали попадаться и гвардейцы — гвардейцы, почти в той же самой своей форме, что была сотню лет назад, в 21 веке! — которые теснили толпу с центра дорожки, создавая коридор и вставая по его периметру, чтобы никто не подумал выйти на освобожденное место. Люди не очень-то и рвались, перейдя теперь на снег за ларьками, под деревья, и поднимая детей себе на плечи, чтобы им было видно будущую процессию лучше.       Где-то вдалеке, в Петропавловской крепости, выстрелила пушка.       Ответ на то, что это за вселенная и что в ней изменено, уже вертелся на кончике Мишиного языка, но пока не оформился в слова полностью, потому что он не мог поверить в то, что видит.       — И кто же… Сейчас государь-император? — севшим голосом спросил он, забыв и о метро, и о телефоне.        — Александр VI Романов! — с готовностью ответил ему какой-то совсем маленький еще мальчишка, на вид едва научившийся говорить, но уже четко знавший своего правителя.       — Не наш подданный, все-таки, — протянул его изначальный собеседник, затушивая свою сигарету под строгий взгляд гвардейца.       — Из Москвы, — быстро опроверг это Московский, поймав на себе подозревающие взоры..       — А, вот оно что, — кивнул продавец, прикрыв свои товары и выйдя из-за прилавка к ним. — Наша культурная-первопрестольная…       — …Деревня, — выплюнул раздраженный тем, что заставили выкинуть сигарету, первый. — А что? Я правду говорю! Тверь поактуальней будет; да и про первопрестольность…       — Тихо! — прикрикнул на его повышенные тона гвардеец. — Они идут!       Говоривший ненавистник Москвы тут же покорно умолк, до этого ничем не затыкаемый. Возможно, конечно, боялся ружья за спиной у гвардейца — пусть оно и было, очевидно, больше декоративным, чем функциональным, — но Московский все еще смутно помнил выражение на его лице, и потому настоящую причину знал наверняка.       Военных боялись, пряча глаза и, по возможности, прячась совсем. Люди перед встречами с высокими чинами бюрократии, как правило, лихорадочно перепроверяли документы, почти панически проговаривая про себя все, что собираются сказать.       Здесь было не это.       Благоговейные страх и восхищение перед встречей с монархом и его семейством отражались на лицах простого люда так очевидно и явственно, что, увидев такое впервые, Москва подумал когда-то, как правителю не было неловко на такое смотреть. Потом же, уже при Империи, насмотревшись сполна на эти глуповатые, но полные обожания взгляды, он осознал, почему так многих власть, в конце концов, сводила с ума.       Сейчас здесь будет императорская процессия.       Быстренько оглядевшись вокруг и не найдя ни одной двери или холодильника, похожего на то, через что он вошел, он тяжело вздохнул. Продираться через всю толпу было бесполезно; особенно потому, что холодильник был явно Сашиным, а Саша — это, скорее всего, дворец, охрана и все вытекающее.       А Петербург в этой процессии будет. Если он хоть что-то знал о нем — а, так сложилось, о нем он знал предостаточно, — он не пропустит такого мероприятия.       О том, что Романовы приближаются, возвестили овации и ликование. Толпа оживала медленной волной, едва ближайшие к огражденному гвардейцами для императорской семьи пути начинали видеть начало процессии. Миша, когда гомон стал совсем близко, посмотрел в сторону ограждений, и неожиданно для себя обнаружил вдруг, что, несмотря на то, что никаких особых великанов перед ним не стояло, он не видит решительно ничего, что никогда еще прежде не становилось для него проблемой — пусть и ненамного, но он был выше среднего жителя своей страны.       Он стал ниже? Насколько мало сейчас население его города и его размеры?       Порыв холодного ветра снова заставил его поежится, но кутаться плотнее, чем сейчас, было уже некуда.       Толпа рядом с ним уплотнялилась подходившими сзади людьми все сильнее и сильнее, и хотя бы это закрывало его от промозглости петербургского декабря; в какой-то момент Москва остался без шапки, но кто ее с него сорвал, и сорвал ли кто-то вообще, или это было случайностью, приметить он так и не успел — люди вокруг перемещались и жались друг к другу слишком быстро и хаотично. Бросив попытки найти ее под своими ногами, Московский снова поднял взгляд и снова осознал свою проблему с ростом.       Стоявший рядом с Мишей и временами подпрыгивавший в бесполезной для его роста попытке что-то увидеть мальчишка был подхвачен на плечи своим бородатым отцом, и просиял, увидев, таки, то, на что все смотрели. Это подало Мише идею, о которой он, в силу того, что о беде такой уже даже и не помнил, не подумал, и он, воровато и немного стыдливо глянув по сторонам, встал на носочки.       Первыми шли гвардейцы. Самые-самые, отобранные из лучших юноши, высокие, одетые с иголочки, с блестящими ружьями и уверенными, твердыми взглядами. За ними следовали солдаты на конях, столь же идеальные; далее же ехала позолоченная парадная карета, которую тянули несколько прекрасных, празднично украшенных и заплетенных коней.       Миша обернулся, повернувшись на носках — чему были не особенно рады окружающие, которых он ненароком задел плечами, — и с облегчением заметил, что по улице за пределами парка ездят вполне себе современные автомобили, а в витринах все еще светят едва видные в уходящем солнце раннего заката электрические вывески. Это, все же, современность; кони — декорация и часть церемонии.       Позерство. Хотя, вероятно, в этом мире именно такое называли “сохранением традиций”.       Когда карета подошла к тому месту, где стоял Москва, тот почти оглох от восторженных возгласов, и потерял дух от давки вокруг. Горожане в едином порыве накатили на тех, кто стоял ближе всех. Московского, оказавшегося теперь в первой линии, впечатало животом в металлическое ограждение, выбивая дух; снег, успевший скопиться на его волосах, упал ему за шиворот, и все усилия по согреванию себя тут же были сметены в труху. Параллельно заныла спина, в которую уперлась чья-то сумка сзади, и ногу, на которую кто-то наступил, прострелило болью.       Да что же такое-то? Неужели после трансгуманистических фокусов, помогавших его телу чувствовать себя моложе, все человеческие слабости ощущаются теперь настолько острее?       Он поднял голову как раз вовремя, чтобы увидеть машущего всем из окна кареты императора. Он смотрел на подданных приветливо настолько, насколько в его положении это допускалось — едва видные под усами уголки губ были приподняты совсем немного, но глаза, в которых виднелась еще детская радость празднику, выдавали все с потрохами. Все черты типичного Романова: характерное длинноватое лицо, прямой нос, светлые, ясные глаза и, прости господи, борода, пусть на вид ему и не могло быть более сорока.       Боже, а если у местного Саши тоже была борода…       Вид императора Москву не впечатлил совершенно — ну, Романов и Романов, знаете, сколько он таких повидал? — но вот даже перспектива того, как сейчас могло выглядеть воплощение Петербурга, заняла его настолько, что он совершенно пропустил возможность рассмотреть и семейство монарха, и часть процессии после, уставившись куда-то в стену Адмиралтейства.       Каким здесь был Саша?       Больше всего Московский склонялся к тому, что тот не особенно поменялся здесь с начала 20 века; молодой, недорастерявший до конца воодушевление и романтичность правитель воплощений российских городов. Уже выросший, но в чем-то незримо и едва ощутимо хрупкий, какая хрупкость есть у растения, выращенного в теплице; не знававший реальных лишений и не дошедший до своего места по головам. Доморощенная столица, с кровью на руках, но без шрамов на коже.       Теперь же Миша подумал, что он, быть может, мог захотеть стать похожим на Петра, и, если усы он в своем воображении еще мог как-то дорисовать, то борода, судя по всему, до сих пор пребывавшая в моде у Романовых, на его воображаемое лицо не клеилась совершенно.       Люди стихийно потянулись вслед за каретой, постепенно рассасываясь и открывая уже порядком подмерзшего Москву промозглому ветру снова; он запустил руки в карманы своей меховой внутри куртки в поисках тепла — и, немного, мелочи, в метро зайти погреться все-таки очень хотелось бы. Музыка, возгласы и овации понемногу начали стихать, удаляясь, изогнувшись по парковой дорожке у фонтана, по Невскому, в сторону Казанского собора.       Он уже почти пошел вслед, решив, что пора, пока хвост процессии еще не прошел мимо него окончательно, и зеваки не хлынули в метро вместе с ним, но заметил, бросив последний взгляд в самый ее конец, то, что заставило его остаться на месте.       Бороды, действительно, не было. Усов — тоже. Мишино зрение не было сейчас достаточно острым, чтобы сразу рассмотреть все остальное, но это был, без сомнения, именно он.       Петербург шел в самом конце с гордо поднятой головой, в чем-то вроде осовремененной зимней мантии, накинутой на плечи и закрепленной парой золотых цепочек. Он был не один; его сопровождали одетый в форму адмирала Кронштадт, сиявший во всем бело-золотом Петергоф, Гатчина в темно-зеленом платье, накинувшая поверх полушубок и в кои-то веки не прячущая свой взгляд, и Пушкин, чинно ступавший в немного нелепом цилиндре и с тростью. С ними были и парочка совсем юных, кажется, незнакомых Московскому городов, но с такого расстояния лиц он все еще не видел, пусть на зрение раньше никогда и не жаловался.       Никого не смущали совершенно не по-гвардейски одетые люди в хвосте процессии; простые смертные, в основном, почти не обращали на них внимания, уделив его только лишь карете. Охрана тоже не имела никаких вопросов, и вышагивала на приличном от них расстоянии, ускоряясь и спешиваясь, если эта семерка воплощений меняла свой темп.       Миша прищурился, силясь рассмотреть интересующего его Романова получше, но картинка, несмотря на то, что был он всего метрах в пятнадцати, все равно расплывалась. Рука, все еще лежавшая в кармане, нащупала вдруг холодный металлический обод, и Московский выудил оттуда…       Оторвав взгляд от силуэта Петербурга, он посмотрел вниз и не смог удержать себя от нервного смешка.       Очки. Круглые, как были у Саши в его мире. Разве что, линзы потолще.       Надев их на себя, он хохотнул еще раз, немного с большей горечью — они идеально ему подходили, и теперь он видел все, как обычно, четко и ясно. Даже у Санкт-Петербурга его мира к XXI веку зрение полностью восстановилось, и очки тот носил просто так; чем же стал город Москва здесь, что все настолько безрадостно?       Он поднял взгляд на местный Петербург снова, и теперь уже точно потерял дар речи.       Столица.       Вот первое слово, которое приходило на ум, смотря на него. Столица, с большой буквы.       От молодого столицы-Саши из начала XX века здесь осталось, наверное, только название города; и, если тот производил впечатление утонченного, романтичного юного аристократа, едва сполна взявшегося за бразды правления, то здесь перед ним был мужчина совсем иной. Окончательно возмужавший и серьезный, статный, с идеальной осанкой и широкими плечами, в тот момент Романов внушал сейчас Москве то, что, кажется, чувствовали простолюдины при взгляде на своего государя до этого; трепет, благоговение, восхищение и чувство, что он может решить совершенно любую беду и проблему, стоит ему только захотеть. Шаг его был твердым, но не быстрым, и скорость эта показывала не то, то он слаб, а то, что спешить ему некуда — его и так дождутся, и он это прекрасно знал.       Это был уже никакой не северный принц; северный король, не иначе. Ну, или император, получается.       Александр — сейчас язык не поворачивался назвать его как-то еще совершенно, — в данный момент слушал что-то, что говорил ему Пушкин, который указывал на молодые города рядом с ними. Старший Романов медленно кивал, немного хмуря брови и задумчиво потирая подбородок. Когда его брат, чьей речи слышно почти не было, открыл рот уже Петербург, видимо, собираясь что-то ответить:       — Это действительно неподобающее для наследников столицы поведение, Алексей Петрович, — его уверенный голос, пусть он и не кричал, оказался столь громок, что его не смогли загасить ни расстояние, ни свистящий порыв ветра. — Я обязательно обсужу это с ними; ставить одну науку выше другой в своем обучении неприемлемо. Ваш вклад в их образование…       Московский совсем не заметил того, что его рот приоткрылся, пока он пожирал глазами здешнюю столицу. Понял он это лишь тогда, когда особенно пронырливый порыв северного ветра ловко задул пару снежных хлопьев прямо в его горло; он зажмурился и закашлялся, силясь избавиться от этого ощущения.       Когда он поднял голову, серые глаза уже были направлены только на него, а хвост процессии, с воплощениями и их несколькими гвардейцами, остановился, повинуясь своему замершему главе.       Взгляд Александра был холодным, жестким и раздраженным. Лицо, при всëм вышеперечисленным, не исказилось нисколько, оставшись совершенно спокойным.       Он жестом указал остальным стоять на месте, а сам, все так же неспешно, пошел в Мишину сторону все тем же медленным твердым шагом, заставляя снег под своими сапогами жалобно скрипеть. Горло Москвы, уже давно забывшего это выражение лица Романова, тоже жалобно скрипело, не находясь с оправданием.       Если город Москва действительно так мал и плачевен, что Миша чувствует себя настолько беспомощно, то как относился к нему сейчас Петербург? Снисходительно за былое величие и старый статус? Строго, как сам Московский в своем мире к городам вроде Твери, жившими гордостью этого самого былого величия? Относился ли, как к равному, почти как к конкуренту, как Миша к своему Саше?       Петербург подошел вплотную. Даже не дождавшись приказа от него, дежурившие вдоль металлической ограды гвардейцы мигом сняли секцию, за которой стоял Московский, и отошли с ней на приличное расстояние.       Теперь их ничего не разделяло. Столица империи стоял перед ним, и теперь было точно понятно, что превосходил он здешнего Москву во всем; он возвышался над ним на добрые сантиметров пять, если не больше, и плечами смог закрыть его всего от остальных Романовых полностью. Падавшие на его волнистые волосы снежинки ветер, будто бы тоже прислуживая ему, быстро сдувал, оставляя только лишь избранные, декоративные, лежать на каштановых кудрях; Александра порывы эти, кажется, несмотря на открытые шею и руки, не смущали совершенно, а вот Миша запахнулся, цепляясь за последние крохи тепла.       Петербург медленно поднял руку.       Московский тут же четко вообразил, что за то, что он прервал, видимо, своим кашлем что-то важное, эта рука сейчас со всей силы обрушится на его голову, как гильотина.       Вместо этого на его щеку легла теплая ладонь, приглаживая замерзшую кожу большим пальцем:       — Я не ждал тебя здесь так рано, любовь моя; у меня сегодня еще дела, — его голос даже сейчас, когда он пытался говорить негромко, был очевидно громче обычного Саши; никого не стесняясь, он добавил игриво. — Или моей маленькой деревеньке чего-нибудь в году уходящем для счастья не хватает, и он пришел просить моей милости?       Замерзший Миша пропустил этот укол мимо ушей, ещё больше укладывая голову на аномально теплую Сашину руку. Тот нахмурился, поднимая другую и убирая с его волос выросший там за эти несколько минут маленький сугробик:       — Где твоя шапка? Ты же знаешь, сколь сильно тебе теперь будет ломить шею вечером… — с укоризной отчитал его он, снимая с себя свою меховую мантию и накидывая на дрожащего Москву. — Без своего советника я проживу, но, бога ради, приведи себя в порядок к новогоднему балу; в этом году мы принимаем Лондон, Стокгольм и Копенгаген, а, если ты заболеешь, я даже подойти к тебе нормально не смогу, не то, что танцевать!       Московскому действительно начало становиться потеплее, и он во все глаза уставился на Петербург из-под своих очков.       На нем не было видно ни очков, ни каких-либо шрамов; как физических, так и моральных. Он говорил громко и уверенно, без осмотрительности и осторожности Саши его мира, и потому казалось, что так же громко и уверенно он может сморозить и чушь тоже, считая, что от этого она испугается, и станет правдой. Такая близость и прикосновения на публике для него тоже были неестественны — никаких граней он, конечно, не перешел, и сохранял все в рамках приличия, но представить такого в своем мире Миша решительно не мог.       Ничем не сломанный и ни разу, видимо, так и не приструненный судьбой, нахальный романтик, наверняка до сих пор считающий, что полностью все заслужил. Любимчик судьбы.       Но Михаил соврал бы, если бы сказал, что это все его отторгает.       Украдкой осмотрев его возвышающуюся фигуру с ног до головы снова, Москва закусил губу, отводя глаза и стараясь не утонуть в его голосе, в который он уже как-то и не вслушивался. Что, вероятно, не было наилучшей стратегией, если он хотел вырваться из этого мира.       — ...Мне еще нужно будет заехать в Лахта-Сити и передать обращение восточным княжествам, — не обращая внимания на то, как выпал из разговора его собеседник, продолжал Петербург. — На службу о Великом Екатеринбургском спасении в Спас на Крови я за ними не успею, если задержусь сейчас здесь, с тобой; поэтому…       Московский догадывался, что это было за “спасение”, которое праздновали, но решил сильно не вдумываться, вместо этого схватив обеими руками Романова за руку и не давая уйти обратно:       — Отвези меня домой?       Было ли это нагло?       Чудовищно. Отвлечь столицу от новогодней процессии в храм, служба в котором по этому поводу была, видимо, традиционной — кощунство. Особенно по такому мелкому поводу.       Было ли у столицы сейчас время на его капризы?       Конечно, нет. Даже если они в этом мире, действительно, вместе, о чем свидетельствовала пока только поглаженная щека, то дел поважнее сегодня у него все равно было навалом. Логичнее всего было послать с ним кого-то из братьев, или передать шофёру; Москва, окажись он в такой ситуации и с такой занятостью, сделал бы так и сам.       Но было ли это справедливо?       — …Хорошо, — выдохнул Саша, приобняв его, а затем уводя к своему семейству, все еще стоящему посреди тротуара. — Сейчас я узнаю, где у меня ближайшая машина.       Конечно, это было справедливо. Своего Сашу Москва часто встречал, уходя с работы пораньше, на машине с Ленинградского вокзала, просто потому что “не хочется толкаться в общественном транспорте”; пусть этот отдувается за долги того. Тем более, что такой Петербург точно сопроводит его лично; если ситуация не была критичной и не требовала его моментального внимания, имперский Саша часто ставил личные интересы на первое место.       Оставив Мишу с остальными Романовыми, Александр отошел немного поодаль, доставая телефон и начиная кому-то звонить.       — А его должен будет кто-то замещать? — спросил Московский, оглядываясь по сторонам.       Остальные Романовы вымахали не так сильно, как Петербург, но все равно подросли и окрепли существенно; волосы Петергофа все еще были длинными, например, и от едва заметных следов старого ожога на шее не осталось и следа.       — На службе-то? — не удостаивая его взглядом, ответил тот, поправляя ворот. — Его любимый постоянный заместитель, который в этом деле еще ни разу его не разочаровывал.       Петербург Москве был в нормальном мире хотя бы главным и единственным заместителем; здесь же, начинало казаться, он совсем никто. Не могло же быть так, что в Москве сейчас меньше миллиона, правда ведь?       — И… Кто же этот чудный город? — как можно более безразлично спросил Московский.       Кто занял место Сашиной правой руки?       — Я! — просиял Петергоф, наконец, обращая на него свой ясный взор. — Кто же, кроме императорской крови, может замещать столицу Империи?       — Да не настоящий ты заместитель, хватит так представляться всем подряд, — гаркнул на него Кронштадт, смотря прочь со сложенными на груди руками. — Тем более, уж Москве-то известно, что, коль что случится, управление на себя беру я.       — Если позволите, — аккуратно, но с нажимом встрял в разговор Пушкин. — Вы-то все персонажи эпизодические, а без моей вычитки никакой указ не примется и мероприятие не утвердится, даже, когда его столичное величество Александр Петрович…       — Это не имеет никакого значения, когда речь идет о заместителе…       Младшие Романовы начали негромко выяснять отношения, сохраняя при этом лица величественные и спокойные; это было у них, по всей видимости, семейное.       — …В случае его отсутствия ты вообще ничего не решаешь.       — А ты — просто светишь личиком. Что, думаешь, лицом на Петербург похож вышел, на скучные мероприятия за него ходишь, можешь и с его Москвой ненаглядным покутить?       Наверное, нужно было их как-то остановить. Но кем им тут вообще был Московский, чтобы что-то указывать?       За спиной Пушкина вдруг раздался резкий и звонкий звук, закрытия веера — и дискуссия затихла, словно ее и не было.       — Закройте рты, братья мои ненаглядные; вы позорите нашу фамилию, пусть даже и перед нашим же подданным, — ступила между Петергофом и Кронштадтом Гатчина, строго посмотрев то на одного, то на другого. — Можете выяснить отношения после всех торжеств, тренировкой ли друг с другом в фехтовании, или чем Вам на этот раз будет угодно. Сейчас — не время. Развели тут цирк перед главным советником нашего столицы…       Братья-Романовы опустили головы, как малые дети, несмотря на свои очевидные статус, важность и взрослость.       — На данный момент, Михаил Юрьевич, расклад таков, — как ни в чем не бывало, повернулась Гатчина к Московскому, и одарила вежливой и спокойной, до жути напоминающей Сашину, улыбкой. — В случае, когда его столичное величество отлучается, церемониальные функции берет на себя Петергоф, военные и исполнительные, в чрезвычайных случаях — Кронштадт. Пушкин же ведает всеми бумагами и когда Александр Петрович есть, и когда его нет. У меня получилось ответить на Ваш вопрос?       Вот, кто был настоящим заместителем.       — Разумеется. Благодарю Вас, Софья Петровна, — на всякий случай преклонил перед ней голову Москва.       Она вновь раскрыла веер, прикрывая лицо и открытую шею, и быстро кивнула ему в ответ.       — Машина уже здесь; пойдем, — положил руку на его спину вернувшийся Петербург, приближения которого Миша каким-то образом не заметил.       От неожиданности Московский вздрогнул. Александр же, не теряя времени, ловко сорвал меховую шапку с головы Петергофа и надел ее на Мишину голову, приподнимая уголки губ на возмущенное:       — Эй! А я в чем буду?!       Не обращая на него никакого внимания, столица поправил на Московском сбитые с уха шапкой очки, смотря на него с бесконечным, почти расплавляющим теплом, от которого было куда теплее, чем от ткани и меха.       — Ладно, — выдохнул спустя десяток секунд Петергоф, смиряясь. — Раз уж это для тепла нашей “императрицы”...       — Вот именно, — ответил ему Петербург, подмигнув Московскому и размяв, зачем-то, шею. — Я вернусь к ужину со столицами. До вечера!       После чего он с легкостью, будто делал это регулярно, поднял Мишу на руки и, смеясь на полетевшие вслед несколько снежков, побежал с ним на руках куда-то в сторону Дворцовой, люди с которой уже практически разошлись, следуя за основной императорской процессией.       Обхватив его за шею рукой, Москва, сам понятия не имея, почему улыбается, радостно прижался к нему, наслаждаясь теплом своего северного короля.       Ну Москва и устроился в этом мире, конечно. Почетная пенсия, влюбленный в него до ушей молодой и прекрасный столица, души в нем, видимо, не чаящий, и возможность давать советы в больших решениях, не неся при этом на себе никакой ответственности.       О чем еще можно было мечтать?       Саша опустил его на землю только когда поднес к светло-серой машине с номерами “703”. Рядом с ней их уже ждал какой-то юнец в темной с позолотой форме и погонами; он открыл для Миши дверь, но, несмотря на мелькнувшие светлые волосы, Москва все еще не оправился от радостного смеха, которым он заразился от здешнего Петербурга, пока тот его нес.       Москва хотел, было, закрыть за собой дверь, но открывший до сих пор крепко держал ее, жестом указывая продвинуться по заднему сиденью дальше. Московский ничего не понял, но, на всякий случай, подвинулся.       Романов сел вместе с ним, отряхиваясь от снега и постучав сапогами за пределами автомобиля дабы не нести внутрь грязь и воду. Вести он, очевидно, не собирался.       — А кто поведет…— начал было Москва, едва дверь закрылась.       Глупость этого вопроса он осознал почти сразу же; если и его-то Саша не любил водить, то представить, что Саша-столица добровольно поведет машину, было невозможно.       — Ты не узнал? — поднял брови Александр, устраиваясь поудобнее. — А я говорил, что манеры и ответственность ему привьет только служба; совсем другим городом стал.       Их шофер открыл водительскую дверь и сел в автомобиль, сразу же заводя его и подключая все его системы. Не спрашивая, для Москвы он сразу включил обогрев сиденья, и только после этого снял с себя темную фуражку, чтобы стряхнуть с нее снег.       Волосы под ней оказались по-московски блондинистые.       — Куда Вашему Величеству будет угодно? — спросил лишенный любого нахальства и вызова голос Химок.       — Видишь, что служба под началом Кронштадта с такими, как он делает? А ты “неисправим, ну и что, что машину мне разбил”... — проигнорировав его вопрос, продолжил разговаривать с Москвой Романов, подтягивая его к себе и приобнимая. — Всего пятнадцать лет еще только отслужил; и достойный двора юноша получился. Правда же, Данила Михайлович?       — Да, Ваше Величество, — тут же кивнул Химки, и виновато посмотрел на Мишу, положа руку на сердце. — Отец, мне очень жаль за то, какую дурную славу я нес ранее и Вам, и Вашему княжеству. Как воплощение города, лежащего между Вами и столицей нашей Империи, я вел себя неподобающе. Прошу меня извинить.       — Недурно, — согласился старший Московский, облокачиваясь на Петербург, принимающий его в объятья. — Тебе действительно удалось, видимо, сделать из него послушное и достойное воплощение. Может, когда он вернется, стоит дать ему в управление на следующий год…       — На следующий год? Любовь моя, ему еще служить и служить, лет с десять он еще точно мой, — беззлобно усмехнулся Александр, зевая, и приказывая, наконец. — Вези в служебную квартиру номер сорок семь и знай впредь, что она принадлежит твоему отцу.       — Есть, — кивнул Химки, разворачиваясь и начиная ехать к Дворцовому мосту, в объезд пробки из-за процессии.       Еще раз взъерошив Мишины волосы и убедившись в том, что тот больше не дрожит от холода, Петербург задремал, положив голову ему на плечо. Его волосы были все такими же мягкими, как и всегда, и, положив на его вихры щеку, Московский, наконец, аккуратно достал свой телефон из внутреннего кармана, включая.       На обоях его экрана блокировки было фото, напоминающее то, как раньше фотографировались семьи; на нем, вместе с Мишей и Даней, было с дюжину Московских. Внизу была совершенно безвкусная витиеватая надпись “Вся семья в сборе”.       В этом мире никогда не существовало доброй половины Московской области; а, может, от того, что Москва не стал снова столицей, а после — мегаполисом-тринадцати миллионником, они просто вымерли, когда их жители уехали в регионы побогаче и в города понаселеннее, не видя в поселках МО никаких перспектив.       Сам-то Москва, может, устроился и хорошо, но для всех них это стало приговором.       Он разблокировал телефон отпечатком и сразу попал на чудовищно огромную и, будем честны, совершенно уродливую и непонятную карту Петербургского метро. Веток было столько, что, кажется, превосходили по числу Москву в его родной Вселенной, а колец, которые спасали картину Московского метро, здесь не было. Из-за Финского залива тут были только неловкие, странные полу-луны, и один нелепый эллипс — видимо, та самая ветка через Кронштадт. На север оно шло до Петрозаводска, на восток — до Шлиссельбурга, на западе кончалось где-то в Финляндии, за Выборгом, а на юге доходило до Великого Новгорода.       Пытаясь убрать план метро с глаз долой едва отошедшими от окоченения пальцами, Московский добился только того, что взамен каким-то образом появился его собственный. На нем все было не сказать, чтобы совсем плачевно; красная, зеленая и синяя ветки переплетались на “Театральной”, и расходились снова, не имея сейчас, кажется и двух третей своей нориальной длины.       Смахнув-таки это приложение, он зашел в поисковик и, присвистнув на заголовок “Поздравляем Санкт-Петербург с 20 миллионами жителей; теперь официально!”, набрал, не зная, чего ожидать: “Города Российской империи по населению”.       На первом месте, ожидаемо, был Санкт-Петербург, с его двадцатью миллионами.       На втором — Миша даже выдохнул от облегчения, — Москва, два миллиона триста. Могло быть хуже; не удержавшись, он открыл статью в энциклопедии о себе, и прочел:

“Москва — столица княжества Московского, неофициально культурная первопрестольная столица нашей империи. Являлась столицей государства Российского до 1712 года, пока не был заложен Петром Великим и не окреп Санкт-Петербург. Несмотря на сильные разрушения после пожара в 1812 году и битвы за Москву в 1941 году, город, невзирая на экономическую нецелесообразность, отстраивался, по крупицам восстанавливая свои исторические здания и Кремль. По восстановленности и количеству экспонатов этот Кремль уступает только Новгородскому… “

      Ну, то, что в этой вселенной Великий Новгород процветает, Миша даже не сомневался. Он пробежал глазами немного дальше:

“...И, к сожалению, состояние многих фасадов и улиц оставляет желать лучшего. Реставрации зданий в центре главы города предпочитают строительство типовых спальных кварталов на окраинах, пытаясь решить этим проблему отъезда молодых людей в столицу. “

      А вот и причина его ноющей боли в спине. На похожую жаловался Саша в его мире; неужели пара сотен неотреставрированных фасадов могут так сильно болеть?       Как оказалось, могут.       А битва за Москву…       Быстро проверив, дремлет ли еще Саша — тот спал спокойным сном на его плече, расслабившись, — Московский набрал, приобняв его чуть крепче, в строке поиска, “Блокада Ленинграда”.       Результатов не было. Ни одного.       Миша улыбнулся, легко поцеловав его в лоб, и закрыл и этот поиск, и статью про себя, бегло досматривая статистику городов по численности дальше.       Вслед за ним, отставая едва на сотню тысяч, шли Екатеринбург и некий Ново-Николаевск. Второй был Московскому смутно знаком, а вот на город Уралова он, не удержавшись, нажал.

“Екатеринбург — столица княжества Уральского, неофициально “город-Спаситель”.”

      В принципе, Миша догадывался, но подтверждение все равно получить хотел. Он листал ненужный себе сейчас мусор про население и промышленность, пока, наконец, не зацепился взглядом за слова, которые искал:

“...Наиболее частой легендой, связанной с городом, является легенда о спасении императора Николая Александровича с семейством. Согласно ей, спасло их чудо в виде двуцветного “ангела справедливости”, который предупредил государя о готовящемся предательстве и увел всех в безопасное место, позже приведя туда же подмогу. Император с женой и старшими детьми позже отрицали эту легенду, заявляя, что ничего не могут вспомнить.

Этот “ангел” был позже канонизирован Русской Православной Церковью в качестве святого, а для города, в котором нашел свое благословление и спасение государь, наступила светлая полоса.

На месте того где, по легенде, произошло спасение, был поставлен храм святого, позже названного Константином-спасителем, и выполнен этот храм был в двух цветах, ассоциированных с легендой - пшеничном и кофейном. “

      Грубо сработал, Екатеринбург, грубо. Передумал, значит, в последнюю секунду; вот тебе, видимо, и поворотный момент. Хотя, если бы Саша в те времена не умерил свой пыл и упертость, даже такое бы не помогло.       Химки заехал в какой-то двор и начал искать парковку; Петербург на Мишином плече зашевелился, а сам Миша выключил экран своего телефона.       — Спасибо еще раз, что вразумил меня тогда, — сонно, еще явно полностью не проснувшись, но, очевидно, увидев, что читал Миша, сказал Романов. — Я действительно заигрался. Кто знает, что было бы, продолжи я…       Он оборвался на полуслове, зевнув и потянувшись; закончив с этим, он, ничего не стесняясь, глубоко поцеловал Москву, почти заставляя его упасть на свободное заднее сиденье за ним и не слишком прилично очерчивая его фигуру под курткой пальцами.       По Мишиной коже пробежали мурашки, и его обдало жаром.       — Мне нравится твоя благодарность, — запустил он руку в ответ в Сашины уложенные волосы.       Романов потянулся было к его шее, и Москва, вообще-то, был ничуть и не против, но краем глаза он снова поймал блондинистые волосы под фуражкой на водительском сиденье, и мягко отодвинул столицу, не желая творить таких непотребств на глазах у, вроде как, все еще сына. И людей за окном автомобиля.       — Это некультурно, — сказал тихо на ухо прерванному Петербургу Миша.       Тот фыркнул и закатил глаза, нехотя отпрянув.       — Хорошо, моя слишком культурная столица. Дома будет, действительно, поудобнее.       Они покинули автомобиль — дверь им снова вежливо открыл стоящий по струнке и одетый с иголочки Даня, — и зашли в неброское, но ухоженное и приятное здание. Лифт в нем был новый, как, в принципе, и сам дом, несмотря на то, что находилось оно в центре, и точно могло бы считаться историческим. Они поднялись на верхний этаж, где дверь была лишь одна, и у Миши в кармане, как по волшебству, нашелся к ней ключ.       — Здесь, действительно, куда лучше, чем во дворце, — заметил Саша, вставая посреди коридора и прикрывая глаза. — Никого нет, тишина… Не в Москву же к тебе за таким каждую неделю ездить, в самом деле, правильно? Я рад, что мы можем сбежать сюда.       Холодильник бросился в глаза сразу же. Он был виден еще из коридора, в приоткрытую дверь кухни; те, что нужно, магнитики с картинами, та же вычурность.       Подойти к нему не дало сперва то, то Романов стянул с него мантию, затем — снял шапку, положив на самую верхнюю полку. Избавившись от остальной верхней одежды, Московский снова было поднял голову, чтобы убедиться в том, что это именно тот холодильник, но был вместо этого встречен картиной спины снявшего все, кроме брюк, Петербурга, который задумчиво смотрел на снятую с себя одежду, теперь висевшую на спинке стула.       — Я в этом сварюсь, если буду сидеть в помещении, — заключил он, потянувшись снова, и от этих движений оторвать от спины взгляд стало решительно невозможно. — Тебе все еще холодно? Меня-то греют мои двадцать миллионов, а тебе всегда было зябко, пока я тебя не согрею, так что…       “Нет” — надо было бы ответить Мише, и как можно быстрее найти оправдание, чтобы пойти на кухню, открыть холодильник и вернуться к поискам своей вселенной.       — Да, — сказал Московский прежде, чем успел подумать.       В конце концов, вернуться-то он мог, когда угодно, никто и не заметит, как долго его нет.       И зябко, действительно, ему все еще было.       …       …И не одной живой душе не нужно было знать, что происходило на диване, и какой палитрой способов его грели следующие несколько часов.