Не в ту дверь

      С усилием воли он по побрел дальше, оставляя эту дверь позади. Он обернулся на нее всего раз; она все так же стояла там, незыблемо и надежно, будто хорошо знала, что он вернется. Стремясь отвлечься от захватывающей его светлой тоски по тому, чего не случилось, он ускорил шаг и остановился перед дверью, во всем не похожей на ту, у которой оставил свои ностальгию и спокойствие.       Идеально гладкая белая поверхность, кажется, слабо светившая в окружавшей их полутьме, так и кричала о том, что обладатель холодильника с ней, должно быть, был до ужаса богат и любил передовые технологии. Ручки на ней не было; Миша потянулся было коснуться ее, решив, то та может быть просто утопленной в корпус, и ее нужно нащупать, но не успел он донести до ее поверхности свой палец, как перед ним возник с десяток голограмм. Температура внутри, в морозилке, на Красной площади прямо сейчас, время — надписи парили, слабо переливаясь голубым, прямо в воздухе у поверхности, сменяя одна другую.       Было ли это все интереснее Москве, чем дверь до этого? Вообще нет.       Но обратно нельзя, а, раз вселенная за этой дверью, очевидно, такая передовая и навороченная, стоило заглянуть; как минимум для того, чтобы украсть для себя пару полезных идей. Вернее, конечно, не украсть — набраться ценного опыта…       Он коснулся двери по центру, где была голограмма ладони, и успел прочесть появившееся “Добрый день, Михаил Юрьевич”, прежде, чем его заволокла уже знакомая мягкая темнота, уводящая в другой мир.

***

      — Ты оставишь от Москвы одно только название!       Миша распахнул глаза. Начало было так себе.       Он сидел в своем рабочем кресле, в похожем на свой кабинет; все, разве что, выглядело немного более наворочено и футуристично. Его обычные мониторы больше не имели физического корпуса, паря пред его глазами чем-то вроде двух невесомых стекол; полупрозрачных, но со все еще узнаваемым на них рабочим столом и родными таблицами распределения финансирования по области. Бумаги не было видно нигде, как и хоть какой-то канцелярии; вообще выглядело все довольно минималистично, если не считать голограммы карты на стене, каких-то диодов у двери и жуткого количества проводов под потолком, расположенных симметрично, гармонично и ровно, но все равно не слишком уютно.       Примерно так он представлял себе Силиконовую долину, пока Вашингтон не отвел его туда в рамках их регулярных визитов “приезжай, и я покажу тебе, почему мои люди лучше твоих”.       — Сейчас все оптимально, — продолжил голос справа от него, говоривший изначально, и теперь, немного привыкнув к обстановке, Москва сразу узнал интонации Новосибирска. — У него все новое, сама знаешь!       Решив не позорить себя, пытаясь разобраться, сенсорный у этого компьютера экран, или управляется чем-то похитрее, вроде слежения за зрачком, Московский, наконец, перевел взгляд на говорившего.       Николай был… Узнаваем. Да, это было наиболее точным из всех пришедших в голову описаний.       Высокий, не слишком внушительной комплекции, в белом пиджаке, который надевал в места, куда не мог надеть белый халат, и с обычной своей прической, выглядевшей так, словно по утрам первым, что он делал, было оттягивание своих волос в две разные стороны, чтобы проснуться.       Но на этом сходства, в принципе, и заканчивались.       Для начала, глаз его виден был лишь один — второй покрывало что-то вроде маленького синеватого стеклышка, закрепленного где-то на ухе. С шеи под одежду шли какие-то серые конструкции, а ладони, торчавшие из рукавов внизу, были и вовсе не человеческими, а механическими, с шарнирами.       Москва поежился, вжимаясь в кресло. Что произошло с его городом, что теперь ему требовалось подобное?..       — Мы же недавно как раз до конца автоматизировали еще одну сферу его городской системы. Транспорт теперь полностью увязан между собой и другими службами, — говорил Сибиряков как ни в чем не бывало, не испытывая, похоже, никаких неудобств и боли, и проведя своим искусственным пальцем по полупрозрачному планшету в своей руке. — И, хочу сказать, ноги полностью оправдали себя, я еще не видел ни у кого, кто это делал, подобных показателей; встаньте, пожалуйста, Михаил Юрьевич.       По привычке взявшись за подлокотники, чтобы было сподручнее и не напрягать лишний раз колени, Михаил встал, чувствуя внезапно, что это не составило для него решительно никакого усилия, и он легко справился бы и без поддержки рук. Казалось, он может сейчас пойти и пробежать марафон — даже хотелось это сделать с тем, насколько хорошо он сейчас себя чувствовал.       В последний раз такой прилив сил он ощущал, когда достроили последнюю башню в Сити.       — Поднимите штанину, пожалуйста, Михаил Юрьевич, — подсказал Новосибирск, и Миша подчинился.       И пожалел об этом, едва не рухнув в кресло обратно; его нога была тоже… Не его.       Вернее, он все еще видел свою кожу — бледную, волосатую, несовершенную ногу из плоти и крови, какую видел каждый вечер, когда шел спать, — но на ней плотно расположилось что-то вроде экзоскелета, который совсем не ощущался на теле ни фактурой, ни весом.       Когда первый шок прошел, потому что, в конце концов, конечность-то была на месте, он из интереса подпрыгнул на месте; это оказалось легко и приятно, и, опять же, чувствовал он себя потрясающе полным сил.       — Да, это очень неплохо, на самом деле, — чтобы не молчать сказал вслух Москва, присаживаясь обратно и складывая руки на столе в замок. — Правда, я немного задремал; напомни, что мы обсуждаем? Сегодня Новый год, если я не ошибаюсь; это что-то срочное?       На самом деле, ему просто хотелось покинуть кабинет и посмотреть, пока он здесь, как может выглядеть его город в будущем. Рассуждения Новосибирска он послушает и у себя в мире, даже если он, действительно, разработал экзоскелеты, убирающие любые напоминания о многовековом возрасте воплощений; куда интереснее было, как же там можно было так интересно автоматизировать транспорт, что этим для Москвы занялся аж сам Сибиряков, обычно ничем человеческим и приземленным не интересующийся.       — Задремал. Видишь? — холодный девичий голос по левую руку, куда Московский даже не смотрел, застал его врасплох; до этого оттуда не доносилось ни дыхания, ни шорохов. — Человеческое будет проявляться при твоем подходе в худшем из твоих видов, хочешь ты этого, или нет.       Повернув голову на голос, Москва узнал Иннополис.       Она стояла в самом углу кабинета, в темном углу, идеально прямо, почти как солдат; в своем мире он видел ее не так уж и много раз, но запомнил ее немного сгорбленную от постоянного сидения за компьютером фигуру достаточно хорошо. Узнал он ее по разноцветным волосам, но разобрать остальное из-за темноты вокруг было нереально. Но это определенно была она; смотрела на него немигающим взглядом глаз, которые будто светились, причудливо отражая, видимо, свет десятка голограмм и мониторов вокруг.       — Москве восемьсот семьдесят восемь. Старение мозга, забывчивость и скорость реакции твоими полумерами не излечить.       Стало немного обидно. Не такой уж у него и старый мозг.       — Я считываю, что моя фраза обидела вас, — взгляд светящихся глаз приковался теперь к Мишиному лицу, и Иннополис начала чеканить, немного склонив голову вбок. — Прошу извинить меня за неполиткорректную формулировку. Я прекрасно знаю, Михаил Юрьевич, что Вы, как ответственная и опытная столица, хотели бы использовать все имеющиеся возможности для улучшения своих возможностей и повышения эффективности. В конце концов, программу по автоматизации и цифровизации запустили в свое время Вы.       — И Ваша личная эффективность с этого момента заметно повысилась, — поддакнул Сибиряков.       — На сто тридцать процентов, если давать по-настоящему точную оценку, а не удовлетворяться приблизительным оценочным суждением, — пренебрежительно поправила его младшая Зилант, переставая сверлить своим взглядом столицу, и стараясь пригвоздить к месту теперь Новосибирск. — И это фактически предел того, что могут предложить вам методы Николая Александровича; мои же смогут сделать так, чтобы эта цифра достигла пятисот процентов. Через полгода. Удобство и эффективность управления городом и страной из любой точки земного шара вырастут соразмерно, но, так как Вы станете первым столицей, кто на такое согласится, точного расчета пока нет.       Из любой точки земного шара… Если подумать, путь на работу и с работы, действительно, был самой бесполезной и неприятной частью Мишиного дня. Если была система, хорошо переводившая на удаленку вообще все его задачи, еще и напрямую интегрированная с его городом, он должен был ее увидеть.       — Хорошо. Я заинтересован, — не выражающий ничего взгляд Иннополис молниеносно вернулся к нему. — Что мне нужно сделать с моим городом, чтобы твой метод возымел действие?       В теле, на котором теперь, привыкнув и зная, что ищет, Михаил ощущал теперь множество каких-то небольших механизмов, бурлили силы и энергия; он ощущал себя снова сущим мальчишкой, не знающим, куда все это деть. Снова встав и потянувшись, он подошел к голографической карте страны на стене и на пробу поднес по наитию свой палец к месту, где находился его город — карта тут же сменилась мягким переходом на карту Москвы.       Она была испещрена мелко пульсирующими разноцветными линиями, которые пронизывали всю его территорию, и частично — область. Спустя несколько секунд он понял, что это было его метро, только развитое куда сильнее и дальше. По веткам бежали мелкие белые точечки, что так умилило его, когда он осознал, что это поезда с его жителями внутри, что он не выдержал и прикоснулся к голограмме.       Голограмма же оказалась не так и проста. Вместо того, чтобы остаться неизменной и позволить Мише потыкать на себя пальцем, как ребенку, который увидел что-то захватывающее на экране телевизора, она отозвалась на его касание. Белые точечки на зеленой ветке, которую он “потрогал”, начали одна за одной замирать перед его пальцем, который “перегородил” им дорогу, очень быстро образовывая столпотворение по обе стороны импровизированной преграды.       Какая милая симуляция.       Он убрал палец, и движение восстановилось; белые огоньки начали быстро нагонять график, ускорившись до предела.       — Мы же уже проверяли это, Михаил Юрьевич, — с небольшой укоризной сказал из-за его спины подошедший Новосибирск. — Вам необязательно было снова задерживать поезда на Замоскворецкой линии; да, теперь Вы это можете.       Москва закусил губу, теперь посмотрев на отчаянно гнавшие белые огоньки немного виновато.       Автоматизация, черт возьми.       — Ладно работа, но зачем нужно было добавлять возможность собственноручно совершать сбои в работе городских служб?! — решил перенести ответственность за эту ситуацию на непосредственного, видимо, разработчика Московский. — Давай-ка, напомни мне; в чем была поставленная перед тобой задача?       Метод выведывания информации старый, как мир. Всегда работал безукоризненно.       — Программа автоматизации и цифровизации, реализацию которой Вы поручили мне, включала в себя поиск оптимального набора мер, которые улучшили бы физические характеристики воплощения посредством модернизации его города, — ответил тот, отводя глаза. — Чтобы технологии довели наши возможности до их максимума.       — А что сделал ты? — продолжил давить Москва, деловито разглядывая голограмму, как будто в ней что-то понимал; теперь, правда, разумно ее не трогая.       — Нынешняя степень автоматизации Вашего города уже подарила Вам почти полный экзоскелет, второе сердце, систему глаза бога и абсолютный иммунитет; далее транспорт, городские службы, систему видеонаблюдения и здравоохранение автоматизировать и улучшать в Москве некуда, — с готовностью отчитался Сибиряков, гордо подняв голову, но с осторожной неприязнью косясь на Зилант. — И, может быть, еще можно до конца оцифровать бюрократию, если хотите, и будет чип, улучшающий память, но это — потолок и для Вашего города, и для Вашего тела.       — Нет, не потолок, — сразу, едва он сказал последнее слово, сказала Иннополис.       — Иделия, он отказывался от этого уже с десяток раз! То, что ты сделала это с собой, не аргумент! — в голосе Новосибирска теперь было ничем не прикрытое раздражение. — Твое предложение абсурдно, и есть причины, по которым никто из столиц до сих пор ими не воспользовался. Мы не нуждаемся в твоей методике. Вон отсюда!       Услышать такое от него было неожиданным; своей открытостью к новым идеям в области науки он всегда гордился. Как, впрочем, и своей сдержанностью.       Судя по отсутствию ответа и тому, что темная фигурка Иделии в углу опустилась за своей сумкой, чтобы забрать ее и уйти, она парировать такой порыв готова не была тоже.       — Как скажете, Николай Александрович, — тише прежнего, но все еще удивительно спокойно сказала она, опустив взгляд в пол, и начала двигаться к двери.       Сибиряков облегченно выдохнул, запрокинув голову и отодвинув с глаза тот небольшой экранчик. чтобы его потереть.       Может, получив, наконец, в этой вселенной разрешение делать что-то большое и настоящее аж с самим Москвой и его телом, он настолько боялся теперь это место потерять, что чувствовал угрозу даже от детей? Это было не дело.       — Нельзя рубить предложения юных умов сплеча так радикально, даже если они непопулярны; Вы ведь однажды тоже были маленьким ученым, Николай Александрович, — остановил Михаил Зилант, положив руку на ее плечо, когда она шла мимо него.       Иннополис не отозвалась, но идти перестала; Новосибирск же распахнул глаза, в которых не осталось теперь и следа едва найденного снова покоя.       — Это другое, Михаил Юрьевич. Мы это уже проговаривали; в этом конкретном случае я запрещаю Вам даже думать о таких экспериментах.       — Да кто ты такой, чтобы мне что-то запрещать?! — не на шутку начал злится в ответ на такое поведение подчиненного Москва.       — Столица имеет право распоряжаться своими страной, телом и городом так, как посчитает нужным, Новосибирск, — медленно повернула голову на Сибирякова Иннополис, без тени страха, обиды или сомнения в своих словах. — И Вы ему не родитель, партнер или хозяин, чтобы заявлять такие вещи. Вы — всего лишь главный техник его систем, и с роли этой он может Вас в любой момент уволить.       Вот же молодец, девочка; под непропорциональным напором Новосибирска не растеряла ни уверенности, ни спокойствия. Этим она контрастировала с сжавшим свой механический кулак до скрипа Сибиряковым, по нахмуренному теперь лицу которого легко читалось, что он подбирает цензурные слова.       — Это небезопасно, — ядовито выплюнул он, наконец. — Эксперимент, который ты провернула над собой, и так возымел эффект крайне сомнительный; посмотри, на что ты стала похожа! Это же кошмар!       — Так, хватит, — рявкнул Москва, вставая между ними и закрывая собой Иделию. — Ты не будешь оскорблять в этом кабинете ребенка, который тебе ничего не сделал и слова плохого не сказал. Отойди и не отсвечивай; я буду слушать ее.       Новосибирск бросил на него умоляющий взгляд, но Московский был непоколебим и повернулся к Иннополис, приобняв ее за плечо и отводя ее в другую сторону кабинета.       Она все еще не выглядела ни напуганной, ни обиженной, ни радостной; ее глаза смотрели только вперед, все еще словно светясь в неярком свете голограмм на стенах. На ней не было ни того странного экранчика перед глазом, закрепленного на ухо, никаких, как у Новосибирска и Москвы, примочек и заметной техники на теле; как будто весь этот прогресс с улучшениями организма за счет технологий прошел мимо нее совсем, оставив ее нетронутой.       — То, что я предлагаю, Михаил Юрьевич, совершенно безопасно. Я проверила это на себе, — начала она, не взяв в руки ни бумаги, ни, как Новосибирск, хотя бы планшета. — Соглашусь, это новая и смелая технология; но смелости Вам, согласно истории, всегда было не занимать. Остальные все равно придут к тому же, только позже, особенно столицы; я могу помочь Вам стать тем, кто покажет всем пример.       Научилась-таки льстить, чертовка. И глазки-то, глазки прикованы к его лицу; узнать хочет, что он по поводу грубой этой лести думает.       Ученому народцу этого всегда не хватало; Миша одобрительно ей улыбнулся.       — Вы станете по-настоящему едины со своим городом, — продолжила она, увидев его реакцию. — Новосибирск, действительно, автоматизировал Вам почти все, что было можно, и Ваше тело, как воплощения, подстроилось, приняв добавленную Николаем Александровичем технику; но мой же метод не только не подразумевает больше никакой дополнительной техники на Ваше тело, но и избавит Вас от болезненных замен и поддержки работоспособности существующих.       Тело Миши в этой вселенной, видимо, так хорошо понимало, о какой боли идет речь, что болезненно дернуло ему кисть руки с часами; приподняв ее, он заметил под парой металлических пластин, уходящих куда-то под кожу и неощутимых сейчас, белесые шрамы.       Он обернулся, чтобы посмотреть на своего “техника”; Новосибирск стоял, прислонившись к стене рядом с его компьютером со сложенными на груди руками, и смотрел в сторону.       Его метод, похоже, тоже безопасностью не блистал.       — То, что считает пределом допустимой автоматизации Новосибирск — это автоматизация каждой системы и расположение их на устройствах. И это морально устарело, — кивнула Иделия на карту на стене. — Сейчас я покажу Вам настоящую эффективность и единение с городом.       Она на секунду прикрыла глаза — в следующее мгновение экран на Мишином столе тихо звякнул. Иннополис развернула его к ним и продемонстрировала свежее, только что пришедшее от нее сообщение в электронном ящике Москвы:       — Смотрите.       Московский коснулся письма на изображении пальцем — ничего вроде мышки все равно вокруг не наблюдалось, — и перед ним развернулся двадцати страничный отчет о всех показателях населения города Иннополис, включавший, например, сколько прямо сейчас было людей и на какой улице, какой процент спал, а какой находился в пути.       И все это — по состоянию на десяток секунд назад. И Иделия не касалась ничего и не связывалась ни с кем — только лишь прикрыла на секунду свои глаза.       — Действительно, впечатляет, — кивнул сам себе задумчиво Москва. — И, ты говоришь, это возможно в масштабах такого города, как мой?       — Даже в масштабах всей страны, — подтвердила Зилант.       — Михаил Юрьевич! — воскликнул Новосибирск, всплеснув руками и снова подходя к ним. — Нет!       — Помолчи, — как от мухи, отмахнулся от него Московский. — Нет ничего страшного в том, что я попробую. Я хотел бы так уметь.       — Замечательно, — впервые за весь разговор на лице Иделии возникло что-то вроде улыбки. — Это совсем не сложно; я уже подготовила все, что нужно, чтобы сделать это для Вас.       Натянувшаяся из-за улыбки кожа ее лица явила в голубоватом свечении голограмм и экранов свою неестественную текстуру, похожую на бумагу.       — Нужно просто объединить все системы, существующие в Вашем городе, и отдать их на управление ИИ, — объяснила, наконец, она, обходя Мишин стол туда, где стоял Сибиряков. — Полное согласование работы всего города и страны, никаких человеческих факторов на местах. И у Вас, соответственно, человеческий фактор также будет устранен.       По Мишиной спине от последней фразы пробежали мурашки, и он вдруг был уже не настолько уверен в том, что хочет давать ее методу шанс.       — Отойдите от мейнфрейма города Москвы, Новосибирск. Он согласился попробовать, — приказала, посмотрев вверх, на Сибирякова, Иделия.       — Я этого не допущу, — ответил Николай очень серьезно.       Иннополис неспешно подняла руку, и просторный рукав ее кофты задрался чуть выше локтя, открывая…       Пластик. Сверкающие каждые пару секунд голубоватой пульсацией провода под этим пластиком. Шарниры на локте, запястье, и каждой фаланге пальца, которых не было видно в плохо освещенной для голограмм комнате.       Глаза Москвы теперь лихорадочно искали кожу, живую плоть, хоть где-нибудь, но не могли зацепиться ни за что по-настоящему живое; то, что ее глаза светились, теперь более не получалось объяснить тем, что в них так отражаются бесконечные светящиеся элементы кабинета.       Автоматизируя части своего города, Новосибирск стал киборгом, но не потерял себя; Иннополис же, отдав свой город искусственному разуму полностью, стала роботом и потеряла себя.       Вот, что имел в виду Сибиряков по поводу “от Москвы останется одно только название”. От прежней Иннополис, судя по-всему, тут только оно и осталось.       — Стой, Иделия, — сказал он как можно более спокойно, стараясь не думать о том, во что он едва не вляпал свое местное воплощение. — Мне нужно подготовиться и еще немного подумать. Давай обсудим это в следующий раз, хорошо?..       Он аккуратно вытянул из панели на стене ключ, на который отчаянно косился Новосибирск, и попятился к двери.       — Я свяжусь с Вашингтоном и Пекином; их определенно заинтересует сотрудничество в…       — Вы уже согласились, Михаил Юрьевич, — перебила его Иннополис, не опуская поднятую руку несмотря на то, что панель за Новосибирском после забранного ключа погасла. — И у меня есть аудиозапись того, как Вы согласились.       На лице Сибирякова застыл ужас; Миша же благоразумно продолжил потихоньку пятиться к двери под немигающим взором Иделии.       — “Нет ничего страшного в том, что я попробую”, — вырвался Мишин голос из ее открытого, но не двигавшегося в этот момент рта, что выглядело жутко.       Московский наощупь нашел ручку двери и медленно и, как он думал, незаметно повернул ее; та не поддалась.       — У нашей страны не может быть столицы с человеческими недостатками, Михаил Юрьевич, — она коснулась одного из темных устройств на шее Новосибирска, и тот, дернувшись, упал к ее ногам, схватившись за место, к которому она притронулась. — И Вы не выйдете отсюда, пока не согласитесь.       Вот черт.       Миша оглянулся вокруг, но выхода — холодильника, дверь которого он видел в подпространстве, — в этой комнате не было. Ничего массивного и прочного, чтобы попытаться проломить эту дверь, тоже не наблюдалось, кроме, может быть, кресла; в остальном комната была полна лишь голограммами и полупрозрачными парящими экранами.       Иннополис медленно двигалась на него, протягивая вперед руку; видимо, за ключем.       Скорее всего, это в буквальном смысле сейчас был ключ от его города.       — Здание под моим контролем; это тело Вам больше не понадобится, но давайте обойдемся без лишней боли, пока оно у Вас есть, — продолжала она безразличным голосом, бросив любое притворство и попытки в человечность. — Все равно мир акселлириоруется к постгуманизму; к этому подходят и люди, и города. Так что это просто вопрос времени…       Может, дело было в том, что Иннополис была слишком сосредоточена на загнанном в угол Москве.       Может, была слишком уверена в себе. Или в ее роботском мозгу что-то поломалось.       А, может, у Новосибирска просто остались еще в рукавах какие-то козыри.       Как бы то ни было, Иделию резко сбили с ног молниеносной атакой сзади; Сибиряков, приложив к едва заметной панели у двери ту свою руку, что была искусственной, шепча “Давай же”, зажмурился. Дверь, мелодично пиликнув, распахнулась, и он обессиленно расслабил руку.       — Бегите!       И Миша побежал, захлопнув за собой дверь и молясь, что это ее хоть насколько-то задержит. Сзади послышался громкий крик Новосибирска, но Московский не обернулся и не сбавил шаг; сейчас нужно было спасаться самому.       Набрался у “будущего” опыта, черт возьми.       Он бежал по полузнакомому коридору, не разбирая дороги. Робо-уборщики и робо-доставщики — к счастью, выглядевшие не как люди, а просто как коробки, — будто специально перегораживали дорогу, появляясь словно из ниоткуда. Тут были те же стены, что в его мире, то же здание, но бесконечные голограммы сбивали с толку и начинали уже откровенно подбешивать. Он направлялся к кухне на его этаже, где стояла кофемашина и, может, был теперь этот чертов холодильник; застекленная стенка уже виднелась на изгибе коридора, когда он услышал удар и отдаленный громкий треск сзади себя.       Прорвалась, значит, со своей нечеловеческой силой. Наивно было полагать, что она его не догонит; даже с улучшенными московским транспортом и Новосибирском ногами, которым он уже был безумно благодарен за то, что не чувствовал сейчас от бега никакой усталости, он вряд ли сравнится с этим полностью механизированным монстром. На его стороне была только фора.       Добежав до стеклянной стены, он уперся в нее обеими ладонями и обросил взглядом все пространство кухни; холодильника не было. Зато быстрые звуки слишком идеальных шагов из коридора сзади были, и они приближались.       Черт, черт, черт!       — Пап, вы закончили? — из-за поворота коридора спросил вдруг кто-то, и Москва чуть не свернул шею, повернувшись на голос Подольска, немного скучающе смотревшего в какой-то экран на стене. — У меня был вопрос про ноги; у меня же теперь тоже появится протез, раз МЦД и все прилегающее автоматизировали?       Мише было глубоко плевать на протезы и МЦД. Подольск ел мороженое.       — Где холодильник?! — с безумием в голосе и горящими глазами подскочил он к сыну, хватая его за оба плеча.       — Э… — ошалело перевел на него взгляд тот, запоздало кивая на следующую дверь по коридору. — В комнате отдыха области. А чт…       Москва ворвался туда, распахнув приоткрытую дверь ногой и уже чувствуя движение воздуха по коридору от начавшей бежать быстрее прежнего Иннополис за пройденным поворотом. Холодильник действительно был здесь; здесь же были и озадаченно смотрящие не него москвята, штук пятнадцать, доедающие каждый свое мороженое.       Ничего не объясняя и не трудясь выяснить, как правильно его открывать, Московский схватился за шов между дверцей и основным отсеком и с силой рванул на себя.       В следующую секунду он снова был в бесконечном темном пространстве с дверями холодильников, лежа на полу и пытаясь отдышаться.       Ноги ныли, но сейчас он ценил эту боль, как никогда.       К черту инновации. Он справится с этой болью, как настоящий мужчина; молча глотая слезы и притворяясь перед всеми, что все хорошо и помощь ему никакая не нужна.       На футуристичной двери холодильника появилось голографическое “Трансгуманизм/Постгуманизм”.       Мише подумалось, что “Антиутопия” подошло бы куда лучше. Машинально перекрестившись, он пошел прочь; к двери вдали, на которой не было ни одного датчика и экрана.