torna a casa

(бумага зашелестела, падая из-под огрубевшей подушечки пальца на противоположную сторону книги, и замерла, прижатая закладкой в виде пера. взгляд мужчины с выгоревшими волосами в очередной раз остановился на одном и том же слове.) — тебе не понять, — холодный голос подкосил едкую улыбку и заставил хмыкнуть, чтобы сдержать негодование. с этим человеком не работали крики, и кавех давно понял, что ничего ими не добьется. — потрудился бы объяснить, раз такой великий ученый. или твое превосходительство не опускается до таких идиотов, как какой-то посредственный архитектор? — опять слишком много слов. ты тратишь мое и свое время впустую. (палец гладит это слово — «дом», а кавех думает, что их последняя ссора не случилась бы, умей он вовремя сменить тактику.) он поджимает губы и сдерживает желание съязвить. — ты читаешь эту книгу уже в сотый раз. — как и спорю с тобой. смешок получается каким-то слишком резким — кавех думает, что всем их ссорам предпочел бы ужин в компании хайтама. ответить нечего, слова соседа как всегда произнесены безапелляционным тоном, и даже если бы их можно было оспорить, не хватило бы решимости. кавех даже не чувствует больше холодного взгляда из-под сизых прядей — да, тому как всегда безразлично, даже если бы прямо сейчас он собрал вещи и покинул этот дом навсегда. трагичный в своих мыслях, архитектор думает, что хайтам холодно бы смотрел и на его могилу. он открывает рот, почти приготовив очередную обличительную реплику, но его прерывает спокойный голос. (кавех сглатывает и прикрывает глаза, пальцы отрываются от книги и только затем сжимаются в кулак.) он зло зыркнул на спокойно перевернувшие бумажный лист пальцы и от души пожелал человеку на софе дрогнуть и разорвать к псам все эти страницы. — хватит жечь меня взглядом, я и без того чувствую, что тебе есть, что сказать, помимо твоих бесконечных несуразиц. (между ресниц становится влажно. бездна, если бы только тогда он смолчал. развернулся бы, обиженно хлопнул дверью и заперся в комнате, как это делал всегда… но хайтам показался слишком понимающим, а измученное сознание творческой личности услышало намек на мягкость.) его вздох показался надрывным даже ему самому, и он немедленно испытал стыд. впрочем, он в любом случае собирался сказать то, о чем точно пожалеет. — ты постоянно намекаешь на то, что я глуп, аль-хайтам, ты постоянно напоминаешь мне о моих неудачах, а я только больше уверяюсь, что никогда, — ученый повернул голову, и в его светлых глазах промелькнул намек на внимание, — не смогу стать тем человеком, рядом с которым, — «тебе», — кому-то захотелось бы остаться. я прекрасно знаю, что я не идиот, но, хайтам, ложь, повторенная тысячу раз, становится правдой. архитектор запястьем потер переносицу, заодно закрывая лицо от бирюзового взгляда. его слова замерли между ними на какое-то время, пока он подбирал новые. — я действительно начинаю чувствовать себя умственно отсталым каждый раз, когда начинаю разговаривать с тобой, а это совсем не то, что мне хотелось бы получать от наших разговоров. хайтам отложил книгу. (кавех вжался носом между страниц, у самой прошивки, где еще остался едва уловимый аромат того дома. в тот день он должен был, обязан был смотреть хайтаму в глаза, а не куда-либо еще, чтобы увидеть в них…) — мы ведь так хорошо проводим время за ужинами, когда обсуждаем что-то помимо моих неудач. зачем ты всегда возвращаешься к этой теме? я хочу говорить с тобой о различии в книгах для широкой и узкой аудитории, а не о том, какой я доверчивый. зачем… зачем ты постоянно… — что? этот спокойный вопрос даже почти не резанул по ушам, зато в груди что-то ухнуло, будто сорвали бинт с недавно присохшей раны. кавех поднял взгляд в стену, посмотрел на ровный ряд книг с корешками без кричащих названий, взглянул в потемневшее от скорой грозы окно, опустился к полу и проследил путь до колен соседа. тот чувствовал себя вполне уютно, и кавех подумал, что если не скажет сегодня, то рано или поздно от этого молчания наложит на себя руки. на негнущихся ногах он шагнул к софе и опустился на подлокотник, поджимая под себя стопу. развернулся лицом к соседу, которому тоже пришлось смотреть на него так близко. в зрачках даже не было отражения кавеха. — зачем ты постоянно делаешь мне больно, хаяти? а потом этот взгляд зажегся — всего на секунду вспыхнуло непонимание. и следом — следом кавех понял, что хайтам… он знал. захотелось бежать, но ноги отнялись. захотелось кричать, но язык будто провалился в горло, и мужчина с сожженными пустынным солнцем волосами начал задыхаться. он не мог даже отшатнуться, потому что тогда упал бы на пол. он просто смотрел на эту насмешку, утонувшую в холодной бирюзе, и жалел, что так честно назвал хайтама секунды назад. он ведь… кавех открыл глаза, и слезы сорвались на бледные щеки. невыносимый хайтам был его жизнью, потому что без него сама жизнь была невыносимой. когда это началось? может, тогда, когда он застал юношу в библиотеке за книгой по интерьеру и целых три часа подробно объяснял ему каждую мелочь, или — тогда, когда кавех в приступе гнева швырнул на пол не понравившиеся профессору чертежи, а после, сдерживая злые слезы, собирал каждый лист, пока не пришел этот непонятный мальчишка и, помогая, не бросил невзначай какую-то настолько очевидную фразу о таланте, что кавех едва сдержался от того, чтобы его обнять. и — засмеялся. а в глазах хайтама угадал намек на улыбку. тогда он не знал, насколько редко возникает такое выражение лица у этого юного дарования. может, знал бы — постарался бы зарисовать эту мягкость в уголках губ и во взгляде, мимические морщинки, едва заметные на светлой, даже бледной для их краев, коже, прищур. с их небольшой разницей в возрасте кавех чувствовал какую-то ответственность за каждую подаренную ему улыбку. тем более что постепенно их становилось все меньше и меньше. а затем о них пришлось позабыть. когда это началось? может, тогда, когда лучший архитектор сумеру вдруг осознал, что этот вредный юноша, из-под отрастающей челки да кип книг наблюдающий за его потугами над бесконечными проектами кажется ему более привлекательным, чем другие красивые люди? несомненно, хайтам с его телосложением и правильными чертами лица мог зваться искусством, но еще ни одна картина — к счастью — не вызывала у кавеха тех мурашек, что появлялись при взгляде в эту пленительную бирюзу. это случалось все чаще, и чаще, и чаще, и списывать все на благоговение перед чужой красотой становилось невозможно. поэтому кавех исчез. ну, для всех его друзей так и было. возможно, только тигнари мог указать на его местоположение, и то не каждый месяц. только мысли о прищуре с серебристыми ресницами и мягких губах в насмешке не оставляли ни в пустыне, ни в лесах. тянуло, как домой, но этот дом никогда не был его. — кавех, скажи, — каркас скрипнул под движением тела. почему вообще этот писака такой мощный?.. — говоришь, я делаю тебе больно, но разве виноваты колючки, если ты в них наступил? живешь в моем доме, недовольный моим характером. зачем терпишь? я тебя не держу. и странными прозвищами себя называть не заставляю. удар под дых. тогда, не в силах ответить, кавех по стенке дошел до комнаты — за короткое время ноги оказались отсижены, да и тряслись к тому же. хуже всего было не от самой размолвки, что-то такое ведь и было основой их отношений, нет — хуже всего было то, что выражение лица хайтама, его тон или взгляд совершенно не отложились в памяти. помнилось только ощущение, будто из груди вырвали кусок сердца, поднесли прямо к его глазам и со всей силы бросили на пол. (кавех смеется, листая страницы дальше. мелькает слово «судьба» в контексте верований древних… божественных сущностей… прародители… что за набор слов вообще? о судьбе ему известно одно: в его жизни она самая большая дрянь.) через пару вечеров аль-хайтам вернулся в странно шумный дом. само по себе обилие звуков от его соседа не было в новинку, но это были не разговоры, не звон ложки в чашке, не рвущиеся ватманы. было пусто, беспорядок вызывали только коробки у двери в занимаемую им комнату. что-то купил? зачем так много? — вот и ты, аль-хайтам. в руках кавех держал еще одну коробку. немногочисленные свои книги он намеревался забрать чуть ли не в могилу, чтобы всякие недовольные ученые не развлекались, потешаясь над его вкусом в компании самого себя и каких-нибудь «начал философии». остальные вещи он уже успел отнести к телеге. — что, изволь объясниться, здесь происходит? архитектор, даже для самого себя неожиданно удачливый, усмехнулся — тихо, будто не до конца верил в то, что стоит со своими пожитками, готовый покинуть это жилище. а затем поднял глаза. в лице хайтама не было ничего, кроме раздражения от неосведомленности и вторжения незапланированных изменений в его дом. прищур холодных глаз с серебристыми ресницами, мимические морщинки на светлой для этих краев коже. весь он был какой-то… бледный. может, так казалось в неверном искусственном освещении, но под глазами даже виднелись синяки. — несколько дней назад я пытался рассказать тебе, но ты так и не стал слушать. а затем… ты ясно дал понять, что мои мысли или переживания тебя не волнуют, поэтому я больше и не заикался, — кавех поудобнее перехватил коробку. — наверное, ты и не помнишь, как я несколько месяцев до этого засиживался над одним проектом. его… одобрили. что-то хрустнуло. с таким звуком трещит хрусталь и разбиваются сердца. наверное, на кухне все же упала ваза, которую он опрометчиво оставил на краю стола. какое-то время они молчали, глядя друг на друга: кавех полными сокрытой мольбы глазами и аль-хайтам без тени эмоций на лице. — и эту браваду ты устраиваешь сразу после того, как я не ответил на твои… — замолчи. — …чувства, кавех? выглядит смешно для взрослого человека вроде тебя. — ты опять это делаешь! — делаю что? подмечаю факты? — сухость в голосе его уже почти бывшего соседа показалась странной, будто тот злился. — или ты ждал, что, как в твоих любимых бульварных романах, ты признаешься мне в… любви, — кто бы знал, что это слово можно выплюнуть с такой интонацией, — я тут же воспылаю к тебе ответными чувствами и мы отправимся под венец? стоило опустить взгляд, отвернуться, выскочить в дверь и сделать вид, что этого разговора никогда не было, что угодно — но не бросать коробку с книгами себе под ноги и не кидаться с кулаками на хайтама. абсолютно что угодно кроме этого: — ты! — глухой удар по плечу, — ты с чего решил, что позволено какому-то… высмеивать чувства? чьи бы то ни было чувства! — его руку перехватили, но он ударил второй, зарядил пощечину прямо по этому самодовольному лицу, — да ты хоть раз в своей жизни пытался понять, как это больно… каждый день! каждый день слушать, как ты беспросветно туп! от человека, которого любишь больше… чем кто-либо! с самого начала ты… издевался! — обе руки оказались перехвачены цепким замком, и тогда кавех зарычал, бодая чужой подборок своей макушкой. — ты вообще знаешь, как больно любить… тебя?! ты и не заставляешь, я знаю, но чувства — не то, что возможно контролировать! он снова издал звук, больше подходящий разозленному уличному псу, попытался вырваться из чужих рук, запнулся о брошенные книги и вместе с хайтамом полетел на пол. какое-то время, оглушенный ударом, он лежал, не видя сквозь пелену слез и, вероятно, сотрясения абсолютно ничего. в глазах было черно, будто разом в мире погас весь свет. затем зарябили круги как от брошенного в воду камня. мертвая хватка на щеках ощутилась многим позже. еще не видя полноценно, даже не имея возможности двинуться, хоть вес другого человека с него давно и пропал, он почувствовал дыхание возле самого своего лица. зажмурился, готовый к отповеди. а затем распахнул полуслепые глаза, когда его лица коснулись. не руки, не волосы. так ощущалось только прикосновение губ. «забыл, как дышать» — не совсем верная формулировка: в этот момент кавех в принципе не был уверен, что в этом есть смысл. вероятно, он уже умер, видит какие-то посмертные сны, в которых его целует хайтам. о, архонты, таких картин он не видел со времен академии. он правда умеет так целоваться? с таким желанием, с таким напором, с каким-то даже отчаянием, будто ждал этого много лет. так целовал бы его кавех, если бы вдруг узнал, что хайтам тоже в него влюблен. это правда происходило или он на самом деле умер от удара о пол? застонав от прошившего всю голову звона, он едва смог шевельнуться, открыл рот, чтобы просить отпустить его, но хайтам протолкнул язык в его рот, коснулся зубов, и кавех забыл о боли. поцелуй был ласкающим, размеренным и в то же время быстрым, точно они торопились. «стой, хватит, дай прийти в себя, дай почувствовать, как ты это делаешь». кавех не успевал, только смог поднять одну руку и вцепиться наугад в густые волосы. этот невозможный человек целовал его так, что даже через шум в висках было слышно, как быстро стучит сердце. разбитое, оно ожило от одного лишь нежного прикосновения, точно в детских сказках, что рассказывала ему матушка. губы наконец отстранились с дурацким звуком, заставившим щеки заалеть даже через боль от прилившей к голове крови. архитектор закрыл лицо руками, больше почувствовал, чем услышал, как поднялся хайтам. он в принципе был уверен, что слух еще долго не придет в норму. но следующая фраза въелась в память так, будто ее проорали прямо в ухо: — ты ведь этого от меня ждал? *** когда хайтам возвращался домой, там было странно тихо. не так, как если бы кавех уснул за чертежами или задержался после встречи с заказчиком. возможно, все это случалось и сейчас, может, в те самые моменты, когда ученый открывал дверь, только вот к нему это больше не имело никакого отношения. сама по себе тишина не доставляла дискомфорта, да и чувствительный слух воспринимал ее с благодарностью, но что-то в ней было не так. было пусто, беспорядок больше не был творческим, а из привычек выбивалась только пара книг на краю стола. с отвратительным заваренным кофе хайтам сел на софу и прикрыл глаза, вслушиваясь в звуковой вакуум. но даже так, через опущенные веки, он скорее чувствовал, чем видел эти яркие обложки с посредственными иллюстрациями на них. рука наугад потянулась к верхней книге, взгляд метнулся к песочным часам. когда за окном наползли сумерки, хайтам остановился на странице, дальше которой никогда не читал. неужели люди верят в то, что так проходит признание в любви? со взаимными слезами, объятиями и тонной счастья? когда кавех признавался в любви, плакал только он один. ждал, что все будет, как в его книгах, которые выпали от броска коробки на пол? всем известно, что сказки до добра не доводят, особенно — такие. хайтам поднял взгляд на песочные часы. застрявшая песчинка не давала остальным сыпаться, и это бесполезное приспособление, притащенное его соседом домой после удачной сделки, висело напоминанием о дне, когда кавех ушел, ведь именно в тот вечер песчинка и заглушила поток. хайтам закрыл книгу с закладкой на признании, а затем снова смежил веки. он не считал, как давно все случилось, не считал, как давно в последний раз сказал не то, что должен был, что хотел сказать. не считал. ведь с тех пор, как ушел кавех, время не шло.