torna a casa

...все о том же пишут на досках объявлений неравнодушные жители, все те же танцы исполняют артисты театра, все так же шумит Большой Базар и все столь же приветливы к нему знакомые и незнакомцы. Город за время его отсутствия не изменился, словно и не уезжал Кавех никуда. Разве что цветы стали расти иначе, чем он запомнил, да некоторые торговцы закрыли лавки, а на их места заехали новые. Все это он отмечал как бы вскользь, не позволяя себе особенно затягивать с прогулкой, ведь сначала нужно было уладить пару дел, связанных с его возвращением, а уж затем развлекаться. Пребывание вне дома, кажется, что-то в нем, да поменяло. Сумеру, это средоточие красок, запахов и звуков, влияло на своих жителей, как качественная пилюля от хандры, однако оставаться собранным в такой атмосфере Кавех, в отличие от студентов и ученых, не мог — да и резона не было, если на то пошло. Пока он здесь жил, ничто не мешало ему выражать свои идеи и чувства так, как он считал нужным, зато длительное пребывание в регионе, что прославился своими законами да строгостью суда, поубавило его пыл да приструнило. И, что странно, в этом нашлось для Кавеха своеобразное утешение: строгость в соблюдении порядка не давала как следует расслабиться, а от того и эмоции он вскоре научился брать под контроль. Учитывая, каким разбитым он прибыл, чтобы контролировать постройку первого из проектов, которые впоследствии обрушились на него, необходимость держать себя в узде оказалась неожиданно полезной. Вероятно, спасало и количество работы, из-за которой в первое время едва оставалось несколько часов на сон, а затем как-то незаметно так вышло, что сердце его отболело раньше, чем Кавех впервые после приезда вспомнил, почему вообще согласился на работу вдали от дома. Сейчас мотивы казались детскими: не случись того диалога, он, быть может, и отказался бы ехать. Но судьба распорядилась иначе, и теперь — теперь Кавех возвращался домой Архитектором с большой буквы. Сердце сжималось, но только самую малость: в основном новости о жизни города ему сообщал Тигнари, так что самое важное он узнавал из писем. Тем не менее, об аль-Хайтаме тот писал мало, понимая гораздо больше, чем показывал окружающим, и так заботясь о своем друге. Это было благородно, но не удовлетворяло любопытства Кавеха, которое оказалось едва ли слабее его новой модели поведения. Заранее продумать возвращение было хорошей идеей, так что теперь, когда его вещи уже были доставлены в снятый ближе к окраине города небольшой домик, Кавеху оставалось только зайти в Академию, чтобы сообщить о своем прибытии, переодеться после дороги — и тогда наконец отправляться в обход по родным улицам города. Вечером они с Тигнари должны были встретиться в таверне, некогда нежно им любимой, к тому же, к ним собирался присоединиться и Сайно — насколько Кавеху было позволено узнать, они с лесным стражем теперь практически в комплекте шли. "Тигнари плюс один", как шутил он про себя. Компания собиралась не то чтобы тихая, но вполне уютная, разве что для полноты картины не хватало еще одного человека. Ох... Под чувства к Хайтаму у него был отведен особый угол души: такой, в который обычно не заглядывают, если только не протирают пыль во всем доме. Проводить генеральную уборку в собственном сердце Кавех пока не собирался, но приезд в Сумеру решил все за него: в воспоминаниях об этом городе то и дело всплывали их разговоры да перепалки прямо на улицах, ставшие такой обыденностью, что без них совместные прогулки не воспринимались. Только ленивый в то время не обсуждал, что они опять не поделили. Теперь же, заходя в Академию, Кавех ждал этой встречи — и одновременно желал, чтобы она не состоялась. Он знал, что сможет сохранить лицо, знал, что даже не станет поддаваться эмоциям, как это делал раньше, но лишний раз устраивать тест на прочность выстроенной крепости ему было не с руки: и дураку, взглянувшему на чертежи оборонительных сооружений, возведенных вокруг хрупкого сердца, хватило бы ума понять, что ни единой долговечной конструкции в этой постройке нет. Тем не менее, все действительно сложилось благополучно: никого из знакомых, кто мог бы заинтересоваться его личной жизнью, Кавех не встретил, а те, кто его узнал, все больше говорили об успехах на профессиональном поприще, что вполне его устраивало. В его любимых книгах иногда говорилось о том, как творческие люди после потрясений внезапно обретают вдохновение. "Возьми свое разбитое сердце и преврати его в искусство", — так, кажется, это называлось, если выражаться литературно. Можно сказать, что-то такое с ним и произошло. Впрочем, сердце его все равно осталось целым, даже если поначалу и казалось иначе. Сочтя успешный поход в Академию добрым знаком, Кавех совсем расслабился. Насколько он помнил привычки аль-Хайтама, тот не стал бы лишний раз выходить в людные места, а значит, отойдя вглубь города, можно было не переживать о возможности случайно столкнуться с ним за поворотом. Так и случилось: до са́мой таверный он дошел без приключений и в отличном настроении. Однако, стоило ему шагнуть за дверь, приветливо скрипнувшую под его рукой, как его практически снес черно-зеленый вихрь — что это был Тигнари, опомнившийся Кавех разглядел только на улице, куда его вытолкнуло невероятно сильным для своей комплекции телом лесного стража. — Я тоже рад тебя видеть, — смущенно засмеялся архитектор, пытаясь обнять друга, — но мы могли и внутри остаться! Тигнари практически моментально выпутался из загребущих рук. И вот тут-то предчувствие — нехорошее такое — постучалось к сердцу. Тигнари всем своим видом выражал вину, даже, кажется, длинные уши смотрели немного ниже, чем обычно. Тот оглянулся на закрывшуюся под собственным весом дверь и вернул взгляд на Кавеха: — Знаешь, я подумал, что мы могли бы отметить твое возвращение где-то еще, — даже улыбка была искренней лишь наполовину, а о нервозности можно было судить по тому, что всегда вежливый Тигнари забыл поздороваться. — Все-таки торжественное событие... Ох! Здравствуй, Кавех! — Он все же спохватился, хватая ничего не понимающего друга за руку, а затем запоздало отвечая на объятия. — Я скажу Сайно, чтобы он тоже выходил к нам, хорошо? Страж приоткрыл дверь, собираясь, видимо, оставить недоумевающего Кавеха за порогом и быстро прошмыгнуть внутрь. Сюрприз они какой задумали, что ли? Все то же любопытство заставило его сунуть нос в проем, вопросить: "А что случилось-то?", — и... На долгую секунду застыть. Стало понятно, чего так суетился Тигнари. За столом, на который быстро упал взгляд из-за примечательного головного убора Сайно, сидели двое: генерал махаматра и обладатель серебристых волос, прямой, как палка, осанки и холодного профиля. А потом секунда, понадобившаяся на опознание, прошла, и Кавех тряхнул головой, прищурился и вернулся на улицу, без толики укора, но вопросительно глядя на Тигнари. Вот теперь тот точно прижал уши к макушке, и, будь Кавех по-прежнему бестактным, он бы непременно попытался до его головы — дурной и пушистой — дотронуться. — Я не сказал Сайно, зачем мы здесь, — будто оправдываясь, тот развел руками, — думал, сюрприз будет. Ну, для него, ты-то знал, что мы оба придем. А там аль-Хайтам, — на имени его голос дрогнул тревожно, — уже сидел, и я не успел... — Тигнари, — наконец сообразив, что перед ним пытаются повиниться, Кавех мягко перебил все более шуструю речь. На него тут же уставились слишком понимающие глаза. Вот и попробуй таким сказать, что о нем не стоит волноваться. Так что пришлось выразиться однозначнее: — Я в порядке, честное слово. Видимо, что-то в его голосе или в поведении заставило Тигнари поверить: помолчав вдумчиво, он кивнул, наскоро приводя себя в порядок, а заодно и приглаживая вставшую было дыбом шерсть на хвосте да ушах. Движения его вышли столь забавными и, одновременно с тем, выверенными, что Кавех невольно рассмеялся, и атмосфера окончательно вернулась к дружелюбной. В таверну они вошли одновременно, к ним мгновенно повернул голову всегда бдительный Сайно, проверяя, что все в порядке, и только затем, осознав, кто именно появился в дверях, подскочил, едва не роняя стул, да так приложился ладонями о стол, что его удивление и радость не нуждались в вербальном подтверждении. Для генерала эта ситуация не была экстренной, а потому к Кавеху он приблизился гораздо медленнее, чем Тигнари, зато в объятиях сжал так, что у архитектора аж кости затрещали — пришлось просить пощады, иначе вместо ужина они бы отправились в лазарет. Только оказавшись наконец у стола и встретившись глазами с Хайтамом, Кавех опомнился — да, верно, они ведь тоже давно не виделись. Первым, как старший, подал руку для приветствия, и в ответ получил жест, пронизанный не то отстраненностью, не то — нежностью. Хайтам готов был спорить на что угодно, что прекраснее, чем в этот момент, Кавех ему еще не казался: стоял над ним с мягкой улыбкой, вызванной теплым приемом, появившийся в этой таверне так же неожиданно, как однажды — в его жизни. С этим спокойным взором сверху вниз он казался недосягаемым — и в то же время руку протянул сам, точно божество, явившееся своему последователю: далекое, но великодушное. Он стал бледнее, отметил секретарь, и, кажется, носил другую прическу, изменившуюся столь неуловимо, что он бы в жизни не угадал, что именно стало иным. Держался спокойно, а в сравнении с тем, как отреагировал на его прибытие лесной страж, а затем и генерал махаматра, и вовсе был образцом сдержанности. И в то же время лицо его было живым — почти таким же живым, как запомнил Хайтам, с мимикой, выдающей каждую эмоцию, с подвижными бровями, широко открытыми глазами и выразительным ртом. Рукопожатие затянулось, понял Хайтам, когда за столом оказались все, кроме Кавеха, пришлось отпускать его ладонь поспешнее, чем хотелось бы, немного дерганным движением. Он вернул взгляд в свой кофе, но боковым зрением все равно заметил, что его бывший сосед сел рядом. Это было логично: оставалось только одно свободное место, а двигать — очевидно, близких друг другу — Тигнари и Сайно было бы верхом неуважения, и все же какое-то облегчение коснулось его напряженной спины: ничего не помешало бы Кавеху обменяться местами с кем-то из друзей, чтобы сидеть хотя бы напротив, а не бок о бок, и все же тот не сказал и слова, даже не замялся, прежде чем опуститься на стул и поднять руку, чтобы у него приняли заказ. Напитки принесли почти сразу, Хайтам с удивлением отметил, что Кавех сделал только один глоток вина, а дальше не трогал его, пока не принесли блюда. О чем-то лениво текла беседа — так течет время и так сыпется песок в часах, иногда аль-Хайтам вставлял свои комментарии, но в основном почти непрерывно, пусть и исподлобья, рассматривал вернувшегося в Сумеру архитектора. — Кавех, ты не забывал отдыхать? — В голосе Тигнари прорезались обеспокоенные нотки, приправленные профессиональным раздражением. — Ты стал гораздо бледнее, чем был, когда уезжал. — Просто в Фонтейне не так часто светит солнце, как здесь, — хмыкнул Хайтам, выжидательно глядя на Кавеха. И тот снова его удивил, не став спорить или язвить: — Да, там, по ощущениям, дожди шли чаще, чем я спал, — посмеялся он, кивая Хайтаму согласно, и тут же спохватился, — но спал я каждую ночь, не спеши делать выводы, Тигнари! Только если после ливня выглядывало солнце, становилось невозможно дышать, так что на улице бывать лишний раз не хотелось. И работы в любом случае было много. Если возможность была, я, конечно, выбирался на свежий воздух, но все же, — Кавех улыбнулся как-то грустно, — чего-то не хватало. Не зная, за какую из мыслей ухватиться, аль-Хайтам просто замер, в открытую рассматривая бывшего соседа: он действительно не стал спорить, не реагировал на его слова иначе как дружелюбием, вел себя сдержанно и даже, кажется, перестал излишне жестикулировать. Поменялась не прическа, не загар, не манеры и не что-то еще. Просто сам Кавех стал другим. Это почему-то неприятно отозвалось в груди. Всегда, пока они были знакомы, поведение Кавеха было несложно предугадать, его реакции были привычными, эмоции били через край, снося всякий здравый смысл на своем пути, и в этом была его предсказуемость, которая так... Нравилась Хайтаму. Было понятно, чего от него ждать, и это казалось по-своему удобным. Теперь же было трудно даже представить, чтобы этот — кажущийся слишком мудрым — мужчина кричал на него, спорил, мешая каэнрийские термины из области искусства с обыкновенной портовой бранью, скидывал из его рук на пол очередную книгу или ударял кулаком по столу в считанных дюймах от его чашки. Вино в его бокале едва ли уменьшилось вполовину — Кавех обмолвился, что фонтейнские ви́на не пришлись ему по вкусу, так что проще было обходиться без них вовсе, только изредка, по случаю успеха на работе, отмечая с коллегами парой бокалов, вот и отвык постепенно. А еще он смотрел на Хайтама без прежних эмоций, читавшихся в каждом долгом взгляде, что он так часто ловил краем глаза. Это все еще не было равнодушием, но той смеси самых разных чувств, которые сам секретарь смог начать угадывать только спустя много времени после отъезда Кавеха, больше не было. Сейчас сам аль-Хайтам смотрел на него так, как Кавех когда-то — на него. Неужели и его взгляды было настолько легко читать? Что ж, неудивительно тогда, что к моменту, как он решил пооткровенничать, его сосед уже все знал, и любовь к нему не стала сюрпризом — скорее уж очередным, самым незначительным, подтверждением давно доказанной теоремы. Кавех не пустил на губы улыбку, просившуюся туда, как только он осознал, насколько наивной была его вера в умение прятать свои чувства. Взгляды Хайтама были очевиднее некуда, но проще от этого все равно не становилось: что толку, если однажды они уже все друг другу сказали? Ворошить прошлое не было смысла, они давно уже были разными людьми, которых связывали только воспоминания о былом и о том, что могло бы случиться, но так и не случилось по вине — или глупости — обоих. Чувства, какими бы они ни были, должны были оставаться при них, чтобы не навлечь новых проблем. — Старший, ты ведь вернулся домой окончательно? — Сайно, перекладывая какой-то особенно аппетитный кусочек еды в тарелку Тигнари, поинтересовался как бы невзначай, ловя его дважды благодарный взгляд, и Кавех понял, что интересовало это не только генерала. — Честно говоря, я пока и сам не знаю. Рассчитывал, — он потянулся к салфеткам, — устроить себе здесь небольшой отпуск, раз все проекты пока сданы, а новых я набрать не успел... — На щеке. — Спасибо, аль-Хайтам, — он улыбнулся, прикладывая салфетку зеркально месту, указанному секретарем, — так вот, за отпуск я хотел узнать, планируются ли какие-то проекты здесь, в Сумеру, а если нет — то в других регионах. Если же не найду ничего интересного, — закончив с приведением себя в порядок, он аккуратным квадратиком сложил бумажку, — то подумаю о предложении, которое мне сделали сегодня в Академии: вернуться, но уже в качестве преподавателя. — А если интересный проект найдется, но где-нибудь в Снежной? — Полюбопытствовал Тигнари, вызвав у Кавеха еще один смешок. — Тогда в следующий раз я вернусь еще более бледным — уж там-то едва ли и фонтейнских дождей дождешься! Сайно довольно хохотнул, и до компании не сразу дошло, что на этот раз выдал каламбур Кавех. Лицо Тигнари скривилось столь красноречиво, что фыркнул даже Хайтам. Они засобирались уходить, когда кроме них осталось только двое поздних посетителей. Тигнари заговорщицки протянул "нам пора домой", Сайно закивал и пригласил Кавеха навестить их с Коллеи, потому что та тоже скучала по "красивому старшему", а затем они оба как-то незаметно исчезли. Издержки профессий, мысленно пошутил Кавех. И повернулся к Хайтаму. К этому моменту, когда они остались на улице вдвоем, не считая редких загулявших прохожих, было уже довольно темно, и Кавех удивленно отметил, что фонари стали светить более тускло, чем раньше. Теперь, с наступлением позднего вечера, стало ясно, что город все же изменился: ночных гуляний стало значительно меньше, будто сам Сумеру устал от вечного шума и на ночь задремал. И отчего-то в этой измученной тишине, в неверном свете уличных фонарей лицо Хайтама казалось мягким, уязвимым, без привычной напускной строгости и кичливой нелюдимости. От наступавшей со всех сторон темноты он щурился, и впервые за последние годы, с тех пор когда они еще пересекались каждый день, Кавех почувствовал, что его пытаются увидеть. — Кавех, — на пробу позвал секретарь. — Аль-Хайтам, — одновременно с ним сказал тот. — Говори ты, — сразу же сдался Хайтам, зная, что если Кавех что-то захотел сказать, его не остановит уже никто. Однако он ошибся и теперь: — Нет, продолжай. Думаю, ты знаешь не так много людей, с кем захочешь поделиться своими мыслями, а я все же в выборе собеседника не столь требователен. Прямо-таки удивительно, насколько поменялся человек, который когда-то был для него самым понятным из всех знакомых. И все равно это был его бывший сосед, его вечный оппонент в спорах, его старший товарищ, его личная головная боль — его Кавех, чьего возвращения он ждал с трепетом, ему самому не ведомым, боялся, что тот навсегда останется только в его воспоминаниях, что будет избегать, или что при встрече окатит таким холодом, от какого Хайтам не сможет оправиться. Таким холодом, какой пробирал его до костей, когда он вспоминал взгляд Кавеха, которым тот наградил его, прежде чем покинуть их дом в тот злополучный день. И сейчас этот человек, что занимал его мысли чаще, чем билось сердце, стоял рядом, спустя годы смотря на него тепло и отвлеченно, как смотрят на старые фотографии в альбомах. Как смотрят на прошлое, в котором было место боли, и не было — счастью. Оно давно осталось позади, превратилось из чувства в опыт, перестало приносить столько страданий и оказалось полезным уроком для будущего. Хайтаму было почти плохо от мысли, что он и был таким прошлым. Хотелось не отпускать сейчас Кавеха, остаться с ним как можно дольше, неспешно дойти до дома, зная, что и там они не расстанутся. Они бы не стали спорить — кажется, архитектор вообще перестал всерьез это делать, — но могли бы рассказать друг другу, как текла их жизнь порознь, они должны были поговорить и о том, что случилось между ними тогда, несколько лет назад. Хайтам под взглядом внимательных гранатовых глаз хотел раствориться в этой ночи, окутать Кавеха собой и так дойти до дома. — Кавех, — снова начал он, и голос дрогнул, выдавая волнение вместе с абсолютно глупым итогом его размышлений, — я хочу дойти с тобой до дома. Это было настолько неграмотно, что он испытал желание спрятать лицо за ладонью, как делал, если слышал от других что-то особенно невразумительное — такое, как выдал сейчас сам. Но хуже было от того, что после его слов Кавех засмеялся — беззвучно, но улыбаясь с такой иронией, что ничем иным, кроме насмешки, это быть не могло, — и, будто издеваясь, уточнил: — До моего или до твоего? Раньше такого вопроса прозвучать не могло, и потому ли, что в вариантах ответа даже не было "нашего", или потому что в очередной раз это напомнило, что теперь они отдельные друг от друга люди, его голос, обыкновенно ровный и холодный, надломился, как бывало у Кавеха перед тем как он запирался в комнате и едва слышно плакал: — До любого, где будешь ты, кальби. Архитектор застыл, опустевшими глазами глядя в лицо Хайтама, такое неожиданно эмоциональное для того, каким он его запомнил. В глазах, слишком напоминавших его собственные из прошлого, плескалась и любовь, и нежность, и боль — целый океан боли, и все это мешалось в такой причудливой буре, что она грозила расплескать все, залить все вокруг: не то слезами, не то — брызгами слов. Кавех не двигался, взглядом изучая человека, который когда-то в ответ на его признание сделал то, что разбило ему сердце, и без того не слишком целое от постоянных пререканий с возлюбленным: посмеялся над глупым, чувствительным мужчиной, дал надежду — и тут же вырвал ее из слишком слабых рук. Первое время, когда разочарование отпустило Кавеха, он еще размышлял, как тогда нужно было поступить, и все больше склонялся к мысли, что следовало вцепиться в серебристые, что паутинки осенью, волосы, обеими руками не давать аль-Хайтаму отойти, держать, держать, держать, пока он не перестанет отпираться, а затем поцеловать снова, и целовать его, пока за напором, что он продемонстрировал тогда, когда лез языком в его рот, не откроется слабость, пока из-под холода не вырвется неуверенность, пока напускное спокойствие не уступит место уязвимости. Хайтам ведь, в сущности, до того ни перед кем не был таким открытым, как когда целовал его, не давая передышки ни себе, ни ему. С такой жадностью, думал Кавех, заканчивая очередной чертеж, не целуют того, к кому не питают чувств, и эти мысли несколько раз почти заставляли его пожалеть о принятом решении. В эти самые несколько раз он писал письма аль-Хайтаму, но ни одно из них так и не отправил: решительно скомкал и кинул в камин каждое, раз за разом сжигая в огне не только исписанную бумагу, но и собственные сомнения да страхи. Он не избавлялся от самой любви, не стремился ее забыть, нет — зато учился жить с ней так же, как люди учатся жить с осознанием собственной незначительности в масштабах мира: просто эта любовь была, и была она естественным продолжением его самого, как дыхание, кровообращение и старение. А еще учился строить стены вокруг своего сердца, не выпуская оттуда свою любовь и не впуская туда ничего извне, лишь бы она случайно не исчезла в потоке новых чувств. И теперь Хайтам, тот, кто подарил ему сотни бессонных ночей, посвященных работе до падения головой на стол, тот, кто был причиной большинства пролитых за это время слез, тот, кто не оставлял даже во снах, пока Кавех не научился жить в перемирии со своей любовью, — теперь этот Хайтам так просто перечеркивал все его усилия одним только ласковым словом да значащей слишком много фразой. Он ведь почти сказал, что его дом — это Кавех, и любое место, куда они придут вдвоем, станет тем, куда захочется вернуться. Какая ирония. Все эти размышления заняли не так много времени, однако Хайтам весь извелся в ожидании его реакции: это было видно по скрещенным на груди рукам, по пальцам, нервно перестукивающим по локтю, по прикрытым глазам, в которых теперь нельзя было рассмотреть его неуверенность. И Кавех с удивлением понял, что они поменялись местами. Это только добавило льда в его и без того спокойный голос: — Это твой ответ мне, хаяти? О, когда-то он назвал так Хайтама, и в тот момент судьба уже повернула колесо, неспешно проехавшееся по жизням их обоих. Кавех вздохнул, тяжело опуская веки, ибо смотреть на секретаря было трудно. — Это твой ответ мне, когда я привык жить с мыслью, что сохраню свою любовь к тебе исключительно ради себя? Я не просил твоих признаний сейчас, я просил искренности еще тогда, до того как уехал. Тогда мне это было необходимо, а не теперь, когда я решил, что моя любовь будет только моей, что делиться я ей, — он указал ладонью в сторону Хайтама, как бы добавляя: "с тобой", — не собираюсь. Я был достаточно смелым, чтобы попытаться объяснить тебе так, как мог тогда, что мне важно... Спокойствие рядом с тобой. Ты же счел меня глупым, и чувства мои — такими же глупыми, как в книгах, не содержащих полезной для тебя информации. Я не хочу ворошить прошедшее, аль-Хайтам, и я не хочу знать, сколько выводов тебе пришлось сделать, чтобы наконец понять, что я был нужен тебе не меньше, чем ты — мне. Они стояли, окруженные стихающими ночными звуками, но не слышали ничего, кроме дыхания друг друга и биения собственных сердце. Кавех не мог злиться, и пульс его оставался ровным: то, что он озвучил, было результатом не эмоционального всплеска, а долгих и зрелых размышлений. Зато Хайтам теперь будто очутился на его месте: надо понимать, впервые он действительно открывал кому-то душу, и получить отказ вот так, в лоб, было неприятно. Он тяжело дышал, переживающий столько эмоций, сколько не знал ранее, и угрюмо смотрел на Кавеха, что отвечал безграничным, просто непозволительным для человека, только что признавшего наличие ответных чувств, спокойствием. Только Кавех в который раз забыл, что Хайтам за время его отсутствия в Сумеру стал другим человеком, как и он сам. — Когда ты уехал, — начал он, делая шаг вперед, — время будто исчезло. Даже твои песочные часы замерли, а потому у меня было предостаточно возможностей обдумать все, что тогда произошло. Мир не исчез, но из моего мира пропал ты, и первое время я не понимал, почему дома так пусто. И я много думал, чтобы заполнить пространство хотя бы мыслями. Кавех, — руки́ архитектора вдруг коснулись сухие прохладные ладони, и он медленно опустил голову, наблюдая, как та исчезает в обеих руках Хайтама, — я ведь не сразу, далеко не сразу осознал, почему именно без тебя так пусто. А когда все же понял, то стал отрицать. Только... Только я напрасно... Кавех вздрогнул, не сразу поняв, почему лицо Хайтама вдруг оказалось на уровне его шеи, затем — груди, а после и на уровне живота: этот гордый, невозможно упрямый, честолюбивый мужчина опустился на колени, все еще держа его руку, прямо посреди улицы. — Я напрасно пытался бороться. Мои чувства не подавить. Кавех, тебе придется услышать, что я, — глаз не отводя, Хайтам наклонился к напряженной руке, которую приходилось удерживать силой, потому как его Кавех пытался вырваться, и сухими губами коснулся тыльной стороны, — что я безнадежно влюблен в тебя и восхищаюсь тобой. Его тихий голос, такой теплый, без привычной резкости, возымел над Кавехом какую-то неведомую силу: он застыл, забывая о необходимости пытаться отобрать свою руку, и просто смотрел на Хайтама какое-то время. — Встань, — нерешительно потребовал он. — Нет, — тут же послышалось в ответ. Они еще побыли в безмолвии. — Ты цитировал книгу? — Верно. Ты оставил многие из них. Я читал их и пытался понять, почему они тебе нравились. Большинство действительно казались мне неразумными. Но я читал — и примерял их на живых людей. А там, где признавались в любви, гадал, как бы я отреагировал на подобное, знай я, что люблю тебя. — Хайтам, — после небольшой паузы, очевидно сбитый с толку, попробовал Кавех еще раз, — поднимись, пожалуйста. Рано или поздно кто-то тебя увидит в... Таком положении передо мной. — Мне все равно, — упрямо отрезал тот, — главное, что ты уже увидел. Кавех сдержал при себе комментарий, что лучше бы этого не случилось: — Если ты почерпнул такой метод признания в любви из еще какой-то книги, я настоятельно рекомендую больше не считать описываемые там отношения эталоном... — Нет, не там, — перебил его Хайтам. Он будто собирался с мыслями, и Кавех не решился прерывать этот процесс, понимая, что если этот ученый хочет что-то сказать, он и так это сделает. — Так... Молят о прощении. Кавех, я прошу тебя: прости меня, идиота, за то, как я поступил с твоими чувствами. — Ты и правда идиот, аль-Хайтам, хотя бы потому что думаешь, что я до сих пор тебя не простил. И Кавех опустился на колени рядом с ним: прямо так, в красивых легких брюках, подходящих для праздника, а не для сидения на грязной дороге. В его облике читалась усталость, измотанность души, с которой нельзя было расправиться одним таким разговором, зато улыбка в самых уголках его губ была не только измученной, но и нежной, и перекидывалась на мелкие морщинки у глаз. Хайтам невольно им залюбовался, еще не осознав, что теперь его руки оказались в плену теплых ладоней Кавеха, и он сжимал их так сильно, будто больше всего на свете ему хотелось именно этого. — Значит, — он поднял глаза, опустившиеся было вниз, к замку из рук, — ты не был зол? И не был равнодушным ко мне все это время, пока мы сидели в таверне? — Нет же, глупый. Просто я действительно стал сдержаннее. Знаешь, в Фонтейне я как-то по привычке взмахнул руками, пока болтал с владельцем кофейни, и меня почти сдали жандармам! — Кавех улыбнулся воспоминанию. — И было гораздо проще общаться с рабочими, если не пытаться вести себя... Экспрессивно. Для них больше веса имели слова спокойного и уверенного в себе человека. И мне понравилось таким казаться, поэтому я стал вести себя так постоянно, но, Хайтам, какая это в сущности чепуха, — вдруг оборвал он сам себя. — Ты действительно... Имел в виду то, что говорил мне сейчас? Тот даже не сразу понял, о чем речь, а когда понял — на мгновение отвел взгляд, и Кавех с восторгом отметил, что его хаяти сейчас смутился, осознав, как вел себя все это время, — но тут же посмотрел еще более открыто, чем до этого. — Я не стал бы тебе врать, и ты должен прекрасно понимать это. — Что ж, как всякий человек, не лишенный сомнений, я хотел услышать подтверждение, — он вдруг сам замялся, — так что... Не мог бы ты повторить еще раз? — Я не стал бы.., — недоуменно глядя на Кавеха, начал тот снова, но тут же был перебит. — Не это. Чтобы понять, чего от него хотят, понадобилось какое-то время, за которое Кавех уже успел занервничать, и тем сильнее он напрягся, когда вдруг ладони Хайтама выпутались из его. — Кальби, — позвал он, неловко выговаривая это еще новое обращение, а когда ответа не последовало, все теми же руками обхватил голову Кавеха, заставляя на себя смотреть, прежде чем тихо заговорил, — я люблю тебя, и я люблю тебя так давно, что сейчас и не вспомню, когда это началось. Быть может, я не всегда любил тебя так, как теперь, — архитектор усмехнулся на еще одно искаженное цитирование из той же книги, — но я хочу помнить все, что с нами было, и знать, что так, как раньше, уже не будет, а будет — хорошо. Будто спрятанный в руках Хайтама от всего мира, Кавех мог видеть только его серьезное лицо, и то, что раньше показалось бы ему раздражением, было сосредоточенностью, а то, что он бы принял за насмешку, оказалось всего лишь немного неловкой улыбкой. Они очутились слишком близко, потому что один слишком тихо говорил, а второй изо всех сил старался не упустить ни слова, и в конце концов они едва могли видеть лица друг друга, так что Кавеху пришлось прикрыть глаза, чтобы прислониться лбом ко лбу Хайтама. — Тебе придется начинать каждое утро с этих слов, чтобы я не мог счесть происходящее моим странным сном, — прошептал он, и в этом требовании было слишком много признаний сразу: опасения и тревога, надежда и восторг, большая-большая любовь и очень много маленьких страхов. — Тогда я все же должен проводить тебя до дома, чтобы знать, куда приходить тебя будить, — чуть насмешливо, напоминая, с чего начался этот разговор, упрекнул Хайтам. — Отсюда далеко, а тебе будет еще дальше, — в глупом порыве он оторвался от Хайтама, но только чтобы опуститься головой ему на плечо, и сильные руки тут же обняли его за спину. — Тогда возвращайся домой, Кавех, — отчетливо произнес Хайтам — и в этой просьбе было слишком много признаний сразу: опасения и тревога, надежда и восторг, большая-большая любовь и очень много отчаяния. — К тебе домой? — К нам. И их новый день начался не с созерцания рассвета, заливающего крыши многочисленных построек, а с попыток сбить пыль с колен, до́ма — с мыльных рук, которыми нельзя было даже потереть слипающиеся от усталости глаза, и с поиска запасной одежды для Кавеха, который сначала храбро заявил, что может и в обычном нижнем белье поспать, а затем вдруг смутился, как только одеяло накрыло их с головой. Влажные после душа (который они принимали раздельно, негласно придя к единому мнению, что не виделись слишком давно, чтобы торопить события) волосы Кавеха разметались по подушке, и Хайтам аккуратно поднял одну прядь, просто касаясь ее пальцами, и в этот момент он выглядел таким счастливым, хоть лицо его практически и не поменялось, что его возлюбленный не удержался, положил ладонь ему на щеку и жестом невыразимой нежности провел под глазом, очертив дугу от уголка до уголка. — Обещай, что разбудишь меня поцелуем. — Я могу поцеловать тебя и на ночь. Кавех усмехнулся: — Нет. Хочу, чтобы — утром. И Хайтам задвинул подальше возражение о том, что уже рассвело, принимая — но только на один раз! — старую философию Кавеха, заключавшуюся в идее, что утро начинается тогда, когда ты выспался. Если Кавех хотел поцелуй по пробуждении, Хайтам не посмел бы ему отказать: уж очень много его просьб он не слушал раньше, и теперь самое время было заглаживать вину. Это самое время — их время — наконец пошло, а Хайтам, не надевший шумоподавляющие наушники, вдруг услышал, как где-то в другой комнате что-то несмело зашуршало. С таким звуком сыпались песчинки в часах.