Три смены до осени

Арсений, вожатый третьего отряда «Бригантина», был идеален. Его футболка с карамельным медведем всегда безупречно заправлена в шорты, свисток висел на груди, как орден, а его утренние кричалки могли поднять на ноги даже самых отъявленных сонь. Он верил в силу распорядка, коллективизма и в то, что зефир у костра — лучший педагогический прием. И тут был Антон. Не «вожатый Антон», а просто Антон, которого директор лагеря «Солнечный», старый друг его мамы, взял на смену «для помощи по хозяйству». Антон не помогал. Он сеял анархию. То вдруг на обед в столовой являлся в огромных солнцезащитных очках и с надувным крокодилом под мышкой, представляясь «заместителем по туризму из Женевы». То вместо «Зарницы» организовывал игру «Тихий час наоборот», где нужно было ходить на цыпочках и громко шептать. Дети его обожали. Арсений пытался навести мосты. «Антон, у нас график! После отбоя тишина!» — говорил он, заставая того на крыльце корпуса, где Антон показывал детям, как делать тени динозавров руками под фонарем. «Арсения, ты когда-нибудь пробовал считать не звёзды, а звуки? Вот сверчок, вот лягушка у пруда, вот Светка из пятого отряда опять в телефон тайком говорит, — Антон говорил, не отрываясь от своего «спектакля». — Это же живой эфир! Импровизация!». Слово «импровизация» висело между ними, как знамя. Для Арсения оно означало хаос и срыв плана. Для Антона — единственно возможный способ существования. Кульминация наступила на конкурсе талантов. Арсений готовил с отрядом слаженный номер: песня «Топ-топ, топает малыш» с жестами и маршировкой. Все было отточено до секунды. И вот его «бригантинцы» уже на сцене, начинают... и в этот момент за кулисами раздается дикий вопль павлина (откуда Антон только взял этот звук?). Дети сбиваются, начинают хихикать. Арсений, багровея, ищет глазами диверсанта. И видит. Антон выходит на сцену с другой стороны, в пионерском галстуке, повязанном… на голове. Он делает вид, что споткнулся, и падает прямо перед первым рядом зрителей. «Ой, всё пропало! — трагическим шепотом, который слышит весь зал, говорит он. — Мой внутренний голос говорит, что я провалил выход!». Дети хохочут. Арсений готов убить. Но потом Антон встает, отряхивается и, поймав взгляд растерянного запевалы Саши, начинает нелепо топать рядом с ним в такт, но с опозданием на полтакта. Дети подхватывают — теперь это уже не строевая песня, а какое-то весёлое, дурацкое стадо. Хаос превращается в шутку. Весь зал аплодирует. После концерта Арсений нашел Антона у костра. Все уже разошлись, только угли потрескивали. — Ты всё испортил, — без предисловий сказал Арсений. Но в голосе уже не было ярости, только усталое недоумение. — Зато весело было? — спросил Антон, подбрасывая в огонь шишку. — Это не главное. Главное — порядок. — Главное — чтобы они запомнили, — тихо сказал Антон. — Чтобы через двадцать лет, когда им будет грустно, они вспомнили не идеальный топот ног, а как все вместе ржали над тем, как я упал. Это и есть счастье. Импровизированное». Арсений молчал, глядя на огонь. Потом сел рядом на бревно. — Завтра утром линейка. Ты опять проспишь. — Обязательно, — кивнул Антон. — А потом буду извиняться перед флагом. Импровизированно. — И галстук на голове больше не надевай. Это неформат. — Это я сегодня у директора из кабинета стащил. По секрету. Арсений не выдержал и фыркнул. Потом рассмеялся. Антон присоединился. — Ладно, — вздохнул Арсений, вставая. — Завтра после линейки — подготовка к соревнованиям по волейболу. Ты будешь отвечать за... музыкальное сопровождение. — О, я принесу бубен! — оживился Антон. — Только без звуков павлина. — Обещаю. Буду изображать манулёнка. Он тоже смешной. Они пошли в темноте к корпусу вожатых. Фонарь выхватывал из тьмы колею. Арсений шагал прямо по ней. Антон то шёл рядом, то срезал через кусты, шурша листьями. — Арсений? — Что? — А ведь неплохо получилось. Арсений не ответил. Но в темноте, где Антон не видел, он улыбнулся. Всего на три смены до осени. Может, и в самом деле, стоит хоть раз сойти с накатанной колеи. Хотя бы посмотреть, что там, в кустах.