Три смены до осени

Слово «бубен», брошенное Антоном как шутка, обрело зловещую материальность уже на следующее утро. Арсений, безупречно проведя линейку (его отряд кричал громче всех, он проверил), только собрался объявить о волейбольных тренировках, как из-за его спины раздался оглушительный треск и бренчание. Антон вышел на импровизированную сцену у флагштока не просто с бубном. Он был в самодельном «костюме» из простыни, наброшенной на плечи, и в оленьих рогах, явно сделанных из картона и веток. «Я — дух леса Вальдемар! — провозгласил он, ударяя в бубен. — И я благословляю сии состязания на меткость, ловкость и умение не ронять мяч себе на ногу! Пусть победит… тот, кто веселее!». Дети, включая «бригантинцев» Арсения, загоготали. Кое-кто из младших отрядов даже захлопал. Арсений почувствовал, как знакомая краска гнева заливает шею. Но он помнил их ночной разговор у костра. «Главное — чтобы запомнили». — Спасибо… духу леса, — сквозь зуба сказал Арсений, хватая Антона за рукав и оттягивая его с «сцены». — Ты обещал без павлина. О духах речи не было. — Вальдемар, — поправил Антон, скидывая рога. — И это не дух, это локальное божество. Ты же не хочешь обидеть локальное божество перед соревнованиями? Невезуха приключится. — С тобой невезуха и так приключилась. Ты у меня на разминке, — отрезал Арсений. — Будешь показывать общеукрепляющие упражнения. И вот так Антон, бывший «зам по туризму из Женевы» и «локальное божество», оказался перед двумя отрядами на спортивной площадке. Арсений стоял сбоку, скрестив руки на груди, с лицом сурового инструктора ГТО. — Так, дети! — крикнул Антон, явно войдя в роль. — Первое упражнение! Представьте, что вы не дети, а… макароны! Сырые! Вы лежите в коробке — все прямые, ровные! Дети замерли в струнку, изображая макаронины. Арсений скептически приподнял бровь. — А теперь вас бросили в кипяток! — завопил Антон. — Вам жарко! Вы начинаете размягчаться! Медленно-медленно! Дети, хихикая, начали обмякать, крениться, извиваться. Площадку заполнили скрюченные, корчащиеся «макаронины». Арсений прикрыл глаза. Это было хуже, чем павлин. — И — готово! Вы сварились! Теперь вы — вкусные, гибкие, готовые к победе! Дети, расслабленные и довольные, с визгом «сварились», повалившись на траву. Арсений был вынужден признать: разминка прошла весело и даже энергично. Но признавать это вслух он не собирался. Сама игра пошла по классическому сценарию: азартно, громко, с забытыми правилами и спорами «было-не-было». Арсений судил, отдаваясь правилам с религиозным рвением. Антон бегал вдоль сетки с той и другой стороны, давая «тактические советы»: «Вася, думай как мяч! Куда бы ты полетел?», «Маша, смотри не на сетку, а на улыбку противника! Она выдаёт его слабые места!». И тут случилось неизбежное. В разгар решающего розыгрыша мяч, отбитый с недетской силой одним из старших, пролетел, как снаряд, прямо в Антона, увлеченно показывавшего, как нужно падать за мячом «в стиле плачущего тюленя». Раздался глухой удар. Антон ахнул и сел на песок, закрыв лицо руками. Тишина повисла на секунду. Потом детский голос испуганно крикнул: «Он плачет!». Арсений, отбросив свисток, был рядом мгновенно. Все его принципы, раздражение, графики — всё испарилось. Остался только холодный укол страха где-то под рёбрами. — Антон. Эй. Где болит? Дай посмотреть. — Не-а, — глухо проговорил Антон из-за ладоней. — Всё. Я — тюлень. Неудачный. Пойду в океан. — Антон, серьёзно, — голос Арсения стал твёрдым, командным. Он аккуратно, но настойчиво оттянул его руки от лица. Нос был красным и уже начинал опухать. Из одной ноздри текла алая струйка. Но глаза у Антона были сухие и даже немного испуганные, как у ребёнка, который сделал что-то не то. — Всё, игра окончена! — скомандовал Арсений отрядам, не оборачиваясь. — Свободное время до обеда! Дежурные, накрывать! — Он помог Антону встать. — Идём в медпункт. Немедленно. Дорогу к медпункту, утопающему в сирени, они молчали. Арсений шёл быстро, его рука крепко держала Антона за локоть, будто тот мог снова упасть. Антон шаркал рядом, прижимая к носу платок, который ему сунул Арсений. — Я, наверное, испортил всё, да? — наконец пробормотал Антон, говоря в ткань. — Да, — отрезал Арсений. — Испортил. Мою идеальную статистику по травмам за смену. Она была нулевая. Антон хмыкнул, но сразу же скривился от боли. Фельдшер Лариса Петровна, видавшая виды, лишь вздохнула. «Уложить. Холод к переносице. С носом воевать не будем, не сломан, просто удар. Отлежаться». Арсений устроил Антона на жесткой койке в полутемной процедурной, принес лёд, завёрнутый в полотенце. Сам сел на стул рядом, отдавая приказания: «Не ворочайся. Держи. Молчи». Антон послушно приложил холод к носу и закрыл глаза. В тишине было слышно жужжание мух и его немного хриплое дыхание. — Прости, — неожиданно сказал Антон, не открывая глаз. — Я правда не хотел… — Знаю, — прервал его Арсений. Он смотрел на этого странного, нелепого человека, который сейчас казался вдруг маленьким и беззащитным. Человека, который умел смешить целый лагерь, но не умел вовремя отпрыгнуть от мяча. «Дух леса Вальдемар». Идиот. — Просто… у тебя так всё здорово получается. Линейки, игры, всё по плану. А я… я только мешаю. Арсений помолчал, выбирая слова. Они давались ему тяжело. — Ты не мешаешь, — наконец выдавил он. — Ты… усложняешь. Но «макаронины» — это была хорошая разминка. Смешная. Антон приоткрыл один глаз, и в нём мелькнула прежняя, озорная искорка. — Правда? — Правда. Теперь спи. Или молчи. Это приказ вожатого. — Ты мой начальник только до медпункта. Здесь власть Ларисы Петровны. — И она сказала «молчать». Так что выполняй. Антон снова закрыл глаза, но на его губах, под вздувшимся носом, играла слабая улыбка. Арсений откинулся на стуле. Он должен был идти проверять, как дети моют руки перед обедом, как идёт накрывание. Но он почему-то не хотел уходить из этой прохладной, пахнущей лекарствами комнаты, где тикали часы и где его самый проблемный подопечный наконец-то лежал тихо. Он остался. Просто сидел и смотрел, как медленно тает лёд в полотенце на переносице у Антона. И впервые за всю смену не думал о графике. Он думал о том, что мяч летел действительно очень сильно. И что стало бы страшно, если бы он попал не в нос.